Грешница

Они пришли не для того, чтобы смотреть. Они пришли, чтобы быть увиденными. Чтобы оставить отражение своих юных, безмятежных лиц в искажённом стекле чужого уродства. Чтобы ощутить приятный холодок ужаса, пробегающий по коже, и тут же согреться пламенем собственного превосходства. Здесь, на задворках мира, в колониальном городе, пропитанном запахами тростниковой патоки, пота и морской соли, даже порядочные девицы могли позволить себе немного жестокости. Ведь развлечений было мало. Бог был слишком далеко, а дьявол — слишком близко.

      Вечер в Салвадоре висел в воздухе не просто темнотой, а чёрной, непроницаемой, траурной вуалью. Её пусть метафорически, но накидывали на лицо, лишь бы уберечься от надобности взирать на грязь, показывающую свой лик только после захода солнца. Воздух был тяжёлым, стелился низко, и всё же гулял по лабиринтам улиц Верхнего города. Привносил к ароматам спелых манго и солёного дыхания Атлантики сладковатую вонь гниющего сахарного тростника и едкую пыль, поднимаемую с утрамбованной копытами и босыми ногами земли.       Город был открытой раной на боку континента. Раной старой, болезненной, цветущей гнойным золотом, что стекало в карманы метрополии. Кровь и чёрный пот, которые издавна проливались целыми поколениями рабов, удобряли её, словно неестественную, вечно жаждущую наживы растительность в мёртвой почве.       Изабела Коэлью де Соуза жила этим семнадцать лет и почти привыкла.       Почти.       Она стояла на балконе своего дома, вцепившись побелевшими пальцами в резные перила из жакаранды, и смотрела вниз. Туда, где по каменистому обрывистому побережью располагался Нижний город, цепляющийся за своего гораздо более удачливого соседа, будто нищий за подол богача. Там пахло рыбой, водорослями, патокой и потом. Там, среди складов, таверн и рынков, кипела настоящая жизнь колонии — торговля, погрузка сахара, разгрузка вновь прибывших невольников, чья кожа ещё хранила жар Анголы.       Взгляд скользнул дальше, к бескрайней водной глади, набегающей на серые камни форта. Отец говорил, что вид на океан напоминает о величии империи, о Португалии, которую Изабела никогда не видела, но обязана была чтить. Мать называла благословением, которое надо заслужить праведной жизнью. А сама Бела считала, что это крайне изощрённая насмешка. Ведь океан пах свободой, а она была заперта здесь, в этой клетке из приличий, католического благочестия и бесконечных «нельзя». Она как раз была в том возрасте, когда порядочная девушка уже должна быть либо помолвлена, либо собираться принять постриг. Бела не была готова ни к тому, ни к другому, но кто станет слушать женщину в истинно патриархальном обществе? Её мир звучал басом.       Крик своей же души тонул в этом хоре из ругани, споров, смеха и приказов мужских голосов, превращаясь в едва слышный шёпот. С детства её учили, что это и есть добродетель: тишина, покорность, умение вышивать крестиком, молиться и ждать. Ждать, пока родители найдут ей подходящего мужа — чиновника, плантатора или военного. Может, вдовца с состоянием, который возьмёт её в качестве придатка к своей карьере. А она продолжит свой путь ожидания уже в другом доме, у другого окна. Но это были только чужие ожидания, не более того.       — Изабела! — пронзительный голос донны Грасы, её гувернантки и дальней родственницы, впился в уши острее комариного писка. — Сей же час вернись в комнату! Солнце испортит твой цвет лица, и ты станешь похожа на мулатку с рынка!       Девушка не обернулась. Она знала, что гувернантка уже семенит к ней, шурша тяжёлыми юбками, как встревоженная наседка. Эта тощая, набожная женщина, поселившаяся в их доме много лет назад, возвела искусство портить ей жизнь в ранг священной обязанности, преуспевая в этом больше, чем родные отец с матерью.       — Пусть лучше у меня будет цвет лица рыночной торговки, чем восковая маска благородной дуры, — тихо, но отчётливо произнесла Бела, не меняя позы.       Сзади раздался судорожный вздох. Донна Граса, разумеется, услышала. Иначе и быть не могло.       — Santa Maria! — гувернантка всплеснула руками. — Язык твой — враг твой, Изабела! Что за слова! Что подумают соседи? А если услышат твои родители?       — Мой отец, — Изабела наконец повернулась, и в её тёмно-карих, почти чёрных глазах мелькнул опасный огонёк, — сейчас подсчитывает прибыль от очередной партии сахарного тростника, выращенного потом тех, кого, как скот, привезли на кораблях. А матушка занята разъездами по многоуважаемым гостям, чтобы удерживать репутацию в глазах жён этих напыщенных жадных богачей. Им нет до моего языка никакого дела, пока я не позорю их имена.       Отчасти она слукавила, конечно, но Донна Граса всё равно покачнулась, схватившись за сердце. Её узкое, бледное лицо пошло пятнами. Бела знала, что перегибает палку. Знала, что вечером отец или мать, одному из которых донна Граса обязательно донесёт, накажут её. Но сейчас, глядя на этот искренний ужас в выцветших глазах гувернантки, она чувствовала лишь холодное, пьянящее удовлетворение. Это была её маленькая война. Единственная, где она могла хоть что-то контролировать.       — Ты… ты неблагодарная, злая девчонка! — задохнулась женщина. — Господь послал тебе испытание, а ты…       — Испытание? Пожалуй, да. Господь послал мне вас, — перебила Бела, снова отворачиваясь.       В воздухе повисло недоговорённое, но явно ощущаемое продолжение.       И я каждый день молюсь, чтобы он послал вам немоту. Или хотя бы глухоту.       Она не ждала ответа. Донна Граса и не дала, её покрасневшее лицо вновь побелело, а сухие губы сжались в тонкую линию. Послышался быстрый шорох юбок, а потом она вышла из комнаты, прикрыв дверь. Бела осталась одна. Тишина навалилась мгновенно, заполняя собой пустоту, оставленную скандалом. Азарт схлынул, оставив после себя солёный привкус на губах — то ли от морского бриза, то ли от подступившей к горлу горечи.       Изабела смотрела вниз, на площадь перед собором. Там было достаточно людно после утренней мессы. Монахи в коричневых сутанах, сгорбленная старуха, несколько офицеров в ярких мундирах. Важные сеньоры в чёрных сюртуках и с толстыми золотыми цепями на шеях. Их жены, затянутые в корсеты так, что, казалось, не дышат. Девушка различала их фигуры, но смотреть на них было скучно. Её взгляд скользнул дальше, туда, где начинались трущобы, и наткнулся на группу рабов, возвращавшихся с плантации. Они брели, сгибаясь под тяжестью инструментов, и их чёрная кожа блестела от пота под безжалостным солнцем. Конвоир лениво щёлкал бичом, скорее для острастки, чем для дела.       Бела смотрела на них и чувствовала странное, неуютное родство. Её, дочь сеньора Коэлью де Соуза, отделяла от них пропасть. Но в том, как они опускали головы, принимая свою участь, она видела отражение того, что ожидало её саму. Выйти замуж за нелюбимого, но «подходящего» человека. Рожать детей, стареть в этом душном городе, так ни разу и не увидев Лиссабон, о котором все говорили с таким трепетом. Стать такой же донной Грасой, только богаче.       — Изабела.       Голос матери был тихим и ровным, но Бела вздрогнула, словно от удара хлыста. Она обернулась.       Сеньора Сесилия вошла в комнату совершенно бесшумно. Она была из тех женщин, чья красота с годами не увядала, но словно затвердевала, превращаясь в безупречную маску. Тёмные волосы убраны под кружевную мантилью, платье из тяжёлого ситца застёгнуто на все пуговицы, спина прямая, как доска. Даже дома, даже в жару она соблюдала приличия. Лицо её казалось высеченным из мрамора, которому чужды улыбки. Только в глазах, таких же тёмных, как у дочери, изредка мелькало что-то живое, но Бела давно перестала ждать, когда это «что-то» обратится к ней.       — Матушка, — Бела машинально выпрямилась, расправив плечи.       — Донна Граса права. Солнце тебе ни к чему, — Сесилия шагнула вперёд, чинно сложив руки перед собой. — Зайди в комнату.       Это был не приказ. Это было констатацией факта. Изабела знала: спорить с матерью дело бесполезное. Отец мог накричать, наказать и забыть об этом к вечеру. Мать же не повышала голоса. Она просто смотрела своим тяжёлым, немигающим взглядом, пока в комнате не начинало не хватать воздуха. Поэтому девушка подчинилась, шагнула с балкона в прохладу комнаты, чувствуя себя нашкодившей кошкой.       Женщина медленно обошла комнату, провела пальцем по стопке книг на столике, поправила подсвечник. Бела стояла, опустив голову, но продолжала исподлобья следить за ней.       — Донна Граса говорит, ты дерзишь, — наконец произнесла Сесилия, остановившись у выхода на балкон. Она смотрела на ту же бухту, на которую только что смотрела дочь. — Говорит, твой язык острее ножа.       — Она преувеличивает.       — Не перебивай. — Голос матери остался ровным и гладким, как бархат, накинутый на острое стекло. Проведёшь пальцем чуть сильнее и порежешься. — Я знаю, что донна Граса ограниченная женщина, и что её набожность граничит с глупостью. Но она права в одном: ты несешь чушь, которая тебе не к лицу.       Бела подняла голову, удивлённая неожиданной критикой в адрес гувернантки. Мать редко позволяла себе обсуждать кого-то при ней, особенно если это были родственники, пусть даже дальние.       — Я…       — Ты дочь своего отца, — Сесилия наконец повернулась к ней. — И моя дочь. Твои слова — отражение нас. Когда ты используешь эту… рыночную брань, ты не демонстрируешь своё остроумие. Ты навлекаешь позор не только на себя, но и на всю нашу семью. Ты поняла?       — Да, матушка.       — Я не слышу.       — Да, матушка, — повторила Изабела, сжав зубы до боли в челюстях.       Мать кивнула, удовлетворённая формальным подчинением. Она стояла спиной к балкону, отчего свет падал только на спину, оставляя лицо в тени. Взгляд медленно, с привычным оттенком оценки скользил по фигуре дочери. Судя по тому, как дрогнул уголок губ, увиденное всё-таки чем-то её не устроило.       — Твой отец ищет тебе жениха, — сказала женщина, и эти слова упали в тишину комнаты, как камни в колодец. — Не смотри на меня так. Ты знала, что это не обойдёт тебя стороной.       — И кого же он нашёл на этот раз? — Бела постаралась, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень.       — Пока смотрит, — Сесилия чуть склонила голову и солнечный луч на мгновение выхватил из тени её глаза. В зрачках не было живого огня, только отблеск стали. — Я хочу, чтобы ты понимала. Всё, что мы делаем, мы делаем для твоего будущего. Ты не видишь дальше своего носа. Думаешь, я не понимаю, как тебе здесь душно? — Выдержав паузу, она продолжила в том же тоне, хотя девушке на миг показалось, что в её голосе мелькнуло и исчезло нечто похожее на усталость. — Понимаю. Лучше, чем ты думаешь. Но жизнь — не танец на ярмарке. Жизнь — это умение терпеть и ждать. Ты выйдешь замуж, получишь свой дом, своих слуг… и тогда сможешь делать, что захочешь. В разумных пределах. Подумай над этим.       Но прежде чем уйти, она сделала то, от чего Беле стало почти физически больно. Женщина шагнула вперёд и кончиками пальцев, осторожно, словно боясь обжечься, коснулась щеки дочери. Всего на секунду.       — Ты не глупа, Изабела, — тихо сказала она. — Не позволяй своему языку испортить то, что дал тебе Господь.       Сесилия развернулась и вышла, оставив после себя запах лаванды и чувство недосказанности. Бела стояла посреди комнаты, прижимая ладонь к щеке, к тому месту, которого коснулась мать. Это было так мало и так много одновременно.       Вечером, как раз к ужину, к ним наведались гости. Ими оказались семейство Мендесов, прослывших людьми зажиточными и из года в год своё состояние умножающими. Здоровенный глава семьи — Хорхе Мендес — с вечно красным лицом и небольшим намёком на лишний вес, столь свойственный мужчинам его возраста и положения. Он сидел рядом с хозяином дома, тянул его портвейн и лениво обсуждал цены на сахар, проблемы с поставками рабочих сил и нецелесообразность расширения на север.       Его супруга Лучия, дородная женщина в немыслимом количестве кружев, смотрелась с ним вполне гармонично, но в дела не лезла от слова совсем. Её больше интересовала возможность поддерживать непритязательную беседу про погоду и быт, постепенно переходя к теме, ставшей первоначальной причиной их визита.       А их сын, Руй, оказался именно таким, какого Бела и ожидала увидеть, когда мать в полдень, без предупреждения, поставила её перед фактом: сегодня гости. Никаких возражений. Никаких мигреней. Никаких побегов. Потому у девушки и не оказалось никакого заранее заготовленного плана. Пришлось действовать по обстоятельствам и подыгрывать сквозь скрежет своих же зубов, глядя на очередного кандидата в мужья, которого ей пророчили в скором времени. Как ни крути, выгодная ведь партия. Единственный наследник всего нажитого состояния.       Рую было около двадцати пяти. Он был широк в плечах, узок в бёдрах, носил дорогой камзол с чуть большим количеством золотого шитья, чем позволял вкус, и говорил так, словно каждое его слово было авансом, который собеседник ещё должен отработать. За ужином он дважды отпустил шутки насчёт глупости слуг — Бела промолчала. Трижды рассказал о своих охотничьих подвигах — она скромно улыбнулась в тарелку. Один раз, когда их взгляды встретились, он посмотрел на неё с тем особенным мужским любопытством, от которого по спине пробежал холодок.       Сесилия наблюдала за происходящим, отмечая каждую скупую улыбку Белы, каждый ответ, каждый взгляд. Смирившейся она не выглядела, но кинуть горящий фитиль своего отношения к ситуации в склад с соломой из чужих ожиданий не пыталась. Женщину это пока что более чем устраивало.       — Ваша дочь, сеньора Сесилия, настоящая красавица, — ворковала сеньора Лучия, разглядывая Изабелу с такой же дотошностью, с которой инквизитор ищет изъяны в еретике. — Такая стать, такие манеры…       — Благодарю, — сдержанно кивнула Сесилия, и девушка уловила в её голосе нотку, понятную только им двоим: «Постарайся не разрушить это впечатление».       Изабела опустила взгляд в тарелку, держа вилку так, как учили, накалывая на зубцы какие-то овощи, хотя внутри все сжималось и кусок в горло не лез. Внешне — хрупкая роза, взращённая в оранжерее колониальных условностей. Скромно опущенные ресницы, красивый изгиб губ, изящные кисти рук, сложенные на коленях… и медленно сжимающиеся в кулаки под столом. Внутри она — спутанный клубок колючей проволоки, острый и яростный. Шипы так и норовили прорваться наружу. Но девушка только улыбалась, кивала, отвечала односложно и старалась не смотреть в окно слишком долго. К концу обеда у неё свело скулы от фальшивой улыбки, а в душе поселилась такая злая тоска, что хоть вой.       Когда всё закончилось, её отправили спать, как ребёнка. И она пошла совершенно безропотно, унося на лице застывшую маску благопристойности, за которой скрывалось бешенство. Ни разу не обернулась, проигнорировала довольное выражение лица донны Грасы, на которое всегда так и норовила ответить колкостью, лишь бы настроение испортить. Дверь в комнату закрылась без хлопка, как и подобает воспитанной сеньорите, не позволяющей эмоциям брать верх над разумом.       В гостиной, напротив окна стоял Алвару Коэлью де Соуза и смотрел, как экипаж семейства Мендесов отъезжает от их дома, покачивая в темноте масляными фонарями. Обычно после таких вечеров он запирался в своём кабинете, курил трубку и думал, насколько же на самом деле тяжело поддерживать хорошие отношениями с людьми, особенно если они хотя бы чуть-чуть будут выше по происхождению или иметь чуть более крупное состояние. Сегодня табак в ход не пошёл, да и портвейн показался излишне сладким — мужчина не глядя отдал прислуге на половину опустошённую бутылку, которую до этого задумчиво крутил в руках. Всё здесь было слишком сладким, приторным даже, таким… бразильским. Признаться, он иногда тосковал по сухим винам своего родного Алгарве.       — Она вела себя хорошо, — сказала Сесилия, нарушая опустившуюся тишину. Это был не вопрос, а констатация факта, которую она произнесла таким тоном, каким обычно говорят о погоде. Хотя взгляд потерял определённую долю холодности, немного смягчив её черты лица. Чувствовалось, что женщина довольна тем, как прошёл ужин.       Алвару хмыкнул, бросая на неё косой взгляд через плечо. В полумраке, разрезаемом только светом оплывающих свечей, его лицо выглядело старше реальных сорока пяти. Тени под глазами от недосыпа последних дней, щетина, более явно проступившие морщины на лбу, меж бровей и у губ. Он слишком часто хмурился и явно не от того, как хорошо шли дела на плантациях. Урожай в этом году был хуже, чем в прошлом, погода не благоволила, а рабов как на зло косила какая-то хворь.       — Хорошо? Она сидела как каменное изваяние. Улыбки строго в контексте и ни слова лишнего. Даже слишком хорошо. Меня это настораживает.       — Тебя настораживает, когда дочь ведёт себя как подобает? — В голосе Сесилии мелькнула тень насмешки. — Пара ночей на коленях перед распятием и полное затворничество творят чудеса с непокорными душами.       — Меня настораживает, что она ведёт себя как подобает только тогда, когда её не предупредили о гостях заранее, — Алвару вздохнул, расстёгивая ворот камзола и устало опускаясь в кресло, которое скрипнуло под его немалым весом. — Если бы она знала, что придёт Мендес с женой и… сынком своим, она бы снова сбежала через чёрный ход, как в прошлый раз.       — Именно поэтому я не стала её предупреждать, — поморщилась женщина, припоминая этот случай давностью в месяц. Сколько сил ей стоило не убить нахалку на пороге, когда она явилась домой лишь к вечеру, прошатавшись полдня Бог знает где. Перед семьёй плантатора тогда пришлось извиняться, оправдывая отсутствие дочери на ужине плохим самочувствием.       Супруги помолчали, каждый думая о своём, но в итоге возвращаясь к одному и тому же. Сесилия сидела в кресле напротив мужа и отстранённо смотрела в сторону окна, наверняка прокручивая в голове планы на завтрашний день, а то и на несколько дней вперёд. А Алвару смотрел на неё и видел не просто человека, с которым его давно связывали одни лишь обязательства и совместный быт, а копию Изабелы. Взрослую, с давно затерявшимся где-то внутри огоньком, но копию. Он знал её двадцать лет. Знал, что за этой ледяной маской скрывается женщина, которая выносила и родила троих детей (двое умерли во младенчестве, осталась только Изабела), которая самостоятельно управлялась с дюжиной слуг и заставила уважать окружающих себя и свою семью. Но он также знал, что даже не смотря на внешнее и внутреннее сходство она никогда до конца не понимала их дочь.       — У неё взгляд разбойницы, — сказал мужчина вдруг. — Ты замечала? Вроде бы и пытается казаться кроткой, а глаза поднимает на мальчишку — и я вижу. Если б могла, она бы скальпировала его одним только взглядом. Представляла, наверное, как вешает его на ближайшем заборе.       — Алвару!       — Что? Это правда, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я знаю этот взгляд. У моего отца была лошадь, которую он никак не мог объездить. Злой, дикий жеребец. Красивый, но с дьяволом в глазах. Отец в конце концов сдался, пристрелил его. Сказал: «Такого не сломаешь, только душу изведёшь».       Сесилия медленно поднялась с кресла. В этом движении было что-то от натягивающейся тетивы.       — Ты сравниваешь нашу дочь с необъезженной лошадью?       — Я сравниваю её с тем, что вижу. И вижу не один я, — с предельной прямотой сказал Алвару. — Мы стараемся сглаживать острые углы, но шила в мешке не утаишь. Хорхе спросил меня, когда мы вышли покурить: «А глаза у неё всегда такие дикие, или это только при свечах так кажется?»       Во взгляде жены мелькнуло что-то похожее на тревогу, но она тут же спрятала это за привычной маской невозмутимости.       — И что ты ответил?       — А что я мог ответить? — Алвару развёл руками. — Сказал, что она у нас натура утончённая, поэтическая. Что много читает. Что это просто такая особенность взгляда — мечтательность.       Они оба знали, что мечтательностью там и не пахло. Во взгляде Изабелы, которым она одаривала гостей из-под опущенных ресниц, читалась не мечта, а холодная, расчётливая оценка. Она изучала их. Как зверь в клетке изучает смотрителей — запоминает повадки, ищет слабые места, примеряется, куда бежать, если дверца вдруг откроется.       Разговор снова заходил в тот же тупик, что и обычно. Сесилия поджала губы, жалея, что не пресекла эти взбрыки характера ещё в детстве. Вероятно, её изначально стоило воспитывать жёстче, но женщине тяжело было серьёзно наказывать своего единственного ребёнка, только сумевшего перенести лихорадку и выкарабкаться. Результат попустительства оказался соответствующим.       Для таких, как они, простого счастья не существовало. Будучи достаточно умудрённые опытом, они оба понимали это слишком хорошо. Был долг, была честь семьи и рода, было приличное положение в обществе. А счастье приходило потом, в качестве незначительного довеска, маленькой награды за то, что жил, как надо. Или не приходило.       Изабела, ещё не наглотавшаяся горечи реального мира, не романтизированного юным девичьим восприятием, основывавшемся на глупых книжках, не понимала этого. Или не хотела понимать со своим бунтарским духом, веря в какие-то свои дикие идеалы про свободу и равенство. И что Сесилия, что Алвару не собирались давать ей набить шишки самостоятельно, чтобы прочувствовать истину. Пусть они сломают её своими собственными руками, согнут этот стержень пока не поздно, но не позволят ей сломать себе жизнь самой. И пусть она будет ненавидеть их за это, однажды Бела действительно будет благодарна, когда поймёт, что всё это делалось для благополучия семьи. Для её благополучия.       А благополучием для женщины в этом мире считалась крыша над головой, еда на столе и дети, которые не умирают от страшных болезней. Это был муж, который не бьёт каждый день и не пропивает заработанное состояние. Это уважение соседей и чистая совесть перед Богом. Всё остальное — иллюзия.       — Когда Мендес сделает предложение, мы не откажем, — спустя время подвела итог Сесилия. Не «если», именно «когда», будто это было уже решённым делом. Она направилась к лестнице на второй этаж, обозначив конец разговора. — Для девочки из обедневшего рода это больше, чем она заслуживает.       — Из обедневшего? — Алвару вскинул бровь, проводив её взглядом.       — А ты считаешь, мы богаты? — остановилась женщина. — Мы держимся за счёт репутации и старых знакомств. Цены на сахар снова колеблются. Рабы дорожают. Если мы не пристроим дочь выгодно, через десять лет нам самим придётся продавать последних слуг, чтобы расплатиться с долгами.       Мужчина хотел возразить, но не стал, потому что понимал очевидное. Горькая, унизительная правда, которую он старательно отгонял от себя в своём кабинете за подсчётами доходов, сейчас стояла перед ним в облике собственной жены — холодная, неприкрытая, циничная.       — Хорошо, — сказал он наконец с тихим вздохом, проведя раскрытой ладонью по лицу. — Если будет предложение, мы его рассмотрим. Надеюсь, это не будет ошибкой.       — Такова жизнь. Ложись спать, Алвару. Завтра у тебя встреча с управляющим.       Заскрипели деревянные ступени лестницы, потом на дом опустилась тишина, нарушаемая только редкими звуками плеска воды с кухни. Прислуга мыла посуду после приёма. Свечи догорели, фигура жены исчезла в темноте коридора, а глава семьи остался в гостиной один.       В то же время наверху, в своей комнате, Бела сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Луна висела над морем, как спелый плод манго, заливая серебром черепичные крыши и пустынные улочки. Она прокручивала в голове события вечера. Свою улыбку сеньоре Лучие. Свой почтительный кивок её сыну. Свою безупречную, вымученную покорность.       Ей было противно до тошноты, но она справилась. Показала себя с «достойной» стороны, что даже мать с её звериным чутьём на бунт, не смогла бы придраться.       Почти не смогла бы.       Изабела не слышала, о чем говорили родители, и уж тем более не могла знать их мыслей. Не знала, но тем не менее догадывалась, что её игру раскусили — просто пока не решили, что с этим делать. Об этом говорило нечто в воздухе, в самой атмосфере дома после ухода гостей. Не трудно было понять, что её судьбу решают прямо сейчас. Без неё.       Будущий муж? Этот напыщенный, самоуверенный индюк? Господи, спаси и сохрани.       Но молитва застряла в горле. Она не верила, что кто-то там, наверху, её слышит. Если и слышит, то давно махнул рукой на эту грешную землю, где отцовская любовь измеряется выгодой, а материнская — умением гнуть, пока не сломается.