Грешница

***

      Спокойствие, воцарившееся в доме Коэлью де Соуза после визита гостей, было обманчивым, как вода в болоте. Со стороны мирная зелёная гладь, но стоит опустить руку чуть глубже, и пальцы наткнутся на илистую, цепкую грязь, готовую утянуть в никуда.       Прошло четыре дня. Изабела делала всё, что от неё требовали. Утром — месса в соборе, где она стояла на коленях с таким благочестивым видом, что сама донна Граса не могла найти повода для упрёка. Днём — час французского с чахлым аббатом, который пах ладаном и старыми книгами, и два часа вышивания под неусыпным оком матери.       Сеньора Сесилия, как правило, сидела в кресле напротив либо с пяльцами, либо с книгой, и время от времени бросала короткие взгляды на работу дочери. Крестики ложились ровно, складываясь в причудливые узоры. Редкие ошибки исправлялись самостоятельно, без указки. Руки не дрожали, двигаясь ловко, хотя и несколько резко. Только губы были сжаты чуть тоньше, чем следовало бы. На мать она почти не смотрела.       Вечерами Бела играла на клавесине. Её пальцы, привыкшие к вышивальной игле, легко бежали по клавишам, выводя незамысловатые менуэты и маленькие сонаты, которые требовал репертуар порядочной девушки. Но иногда, когда в гостиной никого не было, она позволяла себе больше. Пальцы срывались в быстрые, почти дикие пассажи, музыка теряла плавность, становилась нервной, полной той самой энергии, которую Бела вынуждена была держать взаперти. Однажды её за этим занятием застал отец. Он постоял в дверях, слушая, как дочь терзает клавесин, словно пытается выбить из него душу, и ничего не сказал. Только покачал головой и ушёл, оставив Белу одну с её бунтом, который она выражала единственным доступным способом.       Но настоящей отдушиной были не клавиши и не вышивание.       Настоящей отдушиной была Жуана.       Они познакомились три года назад на пасхальной мессе. Бела, которой было положено сидеть в первых рядах вместе с матерью, нашла способ улизнуть под шумок во время общей молитвы. Стараясь не шуршать юбками, девочка скользнула за одну из колонн, прикрываясь чужими спинами. И столкнулась нос к носу с ровесницей с живыми карими глазами и веснушками на носу. Судя по одежде, она была из семьи среднего класса, недотягивающей до аристократии, но по средствам превосходящей доходы обычных рабочих. Впоследствии выяснится, что так оно и есть, ведь отец девочки занимается торговлей тканями.       — Ты тоже сбежала от скуки? — шёпотом спросила та, когда они обе, притворяясь молящимися, наблюдали за кружением кадила из своего укрытия.       — Я сбегаю от всего, что мне не нравится, — так же шёпотом ответила Бела. И они захихикали, за что позже обе получили по подзатыльнику от своих надзирательниц.       С тех пор они стали не разлей вода. Разница в положении, которую родители Изабелы иногда подчёркивали с особым усердием, для неё самой не имела ровно никакого значения. Жуана была острой на язык, смешливой, не боялась говорить то, что думает, и смотрела на мир с такой жадной, искренней радостью, что рядом с ней Бела чувствовала себя почти нормальной.       Был ещё и кузен Жуаны — Мигель. Сын её дяди по линии матери, который сумел выбиться из портового грузчика в мелкие торговцы. Он был старше девушек на несколько лет. Широкоплечий, с вечно растрёпанными волосами и улыбкой, которая, по словам Жуаны, сводила с ума всех девок на рынке.       Бела находила его милым, но главное — они говорили на одном языке. Мигель не любил Салвадор так же сильно, как и она сама. Потому что принадлежал к той редкой породе людей, которые не могли усидеть на месте. Жизнь требовала размаха, а рутина по определению не могла его подарить, заставляя увязнуть в череде повторяющихся, как сон, дней.       Он с шестнадцати лет мотался по колонии, возил товары в Сан-Паулу, Минас-Жерайс, говорили даже, что добирался до самого Перу. В Верхнем городе его недолюбливали — слишком дерзкий, слишком свободный, слишком непохожий на благонравных сыновей плантаторов. Изабела же обожала его как раз за те же самые качества. С ним было интересно, он много знал и многое мог рассказать. Чего только стоила его увлечённость мореплаванием. Юноша рассуждал о кораблях, объяснял, какая оснастка зачем нужна, рассказывал, какие ветра дуют у берегов Африки и почему португальцы такие плохие моряки по сравнению с голландцами.       — Ты занялся не тем делом, Мигель, — сказала ему однажды Бела. — Тебе бы капитаном быть.       — А тебе артисткой бродячего театра, — парировал он, не моргнув глазом. — Или пиратом. Жаль только, женщин на корабли не берут.       — Кто сказал «не берут»? — девушка прищурилась с таким видом, будто уже прикидывала, как взять на абордаж ближайший галеон.       Жуана закатывала глаза и говорила, что они оба ненормальные.

***

      На пятое утро после того злополучного ужина Бела проснулась с ощущением, что день будет особенным. Солнце вставало над океаном багровым шаром, обещая жару, но пока было терпимо. Она оделась сама — в простое платье из лёгкой ткани, без лишних оборок — и спустилась к завтраку.       Сеньор Алвару уехал на плантации ещё до того, как рассвело. Сеньора Сесилия сидела за столом с чашкой чая, просматривая какие-то счета. Она подняла глаза на дочь, скользнула взглядом по одежде, нахмурилась, но ничего не сказала. Дома, в кругу семьи, Бела могла позволить себе маленькую вольность не выряжаться, как кукла.       — После завтрака — месса, — напомнила мать, возвращаясь к бумагам.       — Да, матушка.       На мессе Бела стояла смирно, перебирая чётки и думая о своём. Золотой алтарь, запах ладана, тихий шёпот молитв. Здесь было душно, не смотря на ранний час, и привычно неуютно. Сложно было объяснить, почему ей так не нравилось находится в храмах, да она и не пыталась. Даже одни такие мысли сочли бы за богохульство.       Она выбрала место в боковом приделе, ближе к выходу, делая вид, что погружена в молитву. Донна Граса, как всегда, затерялась где-то в первых рядах, выпрашивая у Господа прощения для заблудшей души своей подопечной. От таких формулировок порой жутко хотелось закатить глаза. Сейчас девушка просто прикрыла их, поймав отблеск солнечного луча в витраже. В ушах стоял гул от чужих нестройных молитв. Вдруг чья-то рука крепко сжала локоть, и знакомый шёпот — быстрый, задорный, с лёгкой хрипотцой — раздался над самым ухом:       — Святой Антоний, помоги нам всем, потому что если я увижу еще одного монаха, который посмотрит на меня так, будто я продаю свою добродетель на рынке, я заору прямо здесь, перед алтарем!       Бела вздрогнула, но не от испуга — от сдерживаемого смеха, маскируемого под тихое покашливание. Она повернула голову и встретилась взглядом с подругой. Проще и чаще всего встретиться можно было именно во время мессы и они обе это знали.       Как не посмотри, Жуана Рибейру была полной противоположностью Изабелы — невысокая, круглолицая, с россыпью веснушек на вздёрнутом носу и глазами, отливающими в свете солнца янтарём. Её русые волосы вечно выбивались из-под кружевной мантильи, которую она вновь и вновь поправляла, сдаваясь после пятой попытки. Она не была красива в том смысле, какой вкладывали в это слово португальские сеньоры, подыскивая невест своим сыновьям. Но в ней была та живость, то неуёмное кипение жизни, которое притягивало разных людей и Белу в том числе.       — Ты с ума сошла! — прошептала Изабела, косясь в сторону донны Грасы. Гувернантка, к счастью, была слишком занята своим длинным монологом и не замечала ничего вокруг. — Здесь церковь!       — А я думала, что в церкви можно найти спасение от грехов, а не копить новые, — парировала Жуана, пристраиваясь рядом. Её платье, чистое, но из более простой ткани, чем у Изабелы зашуршало по каменному полу. — Я скучала по тебе. Меня не пускали, говорили, что ты занята подготовкой к важному событию.       — Подготовкой к браку, — мрачно поправила девушка, не отрывая взгляда от алтаря. — Мать решила, что я должна стать идеальной женой для отпрыска богатого плантатора.       Жуана присвистнула, но тут же прикрыла рот рукой, спохватившись, где находится.       — И ты согласилась? — спросила она с таким выражением, будто Бела только что призналась, что собирается надеть петлю и прыгнуть с колокольни.       — А у меня есть выбор? Я хожу на мессы, вышиваю, учу французский и молюсь. Всё, как велит матушка.       — Ты пугаешь меня, — честно призналась Жуана, внимательно вглядываясь в лицо подруги. — Ты говоришь это так спокойно. Словно смирилась.       — Я не смирилась, — Бела позволила себе легкую, едва заметную улыбку. — Я просто… собираюсь с силами, ты же меня знаешь.       Жуана понимающе кивнула, ответно приподнимая уголки губ. Она действительно знала наследницу Коэлью де Соуза достаточно хорошо, чтобы не верить в её внезапное исправление. И понимала гораздо лучше, чем её же собственные родители. Они помолчали, ненадолго подключаясь к общей молитве, чтобы отвести от себя возможное внимание. Пятью минутами спустя Рибейру толкнула подругу локтем и снова заговорила:       — Вчера домой Мигель вернулся. Сказал, что соскучился по домашним и хочет на неделю остаться, отдохнуть, прежде чем снова тащиться в какие-то отдалённые уголки колонии. Он и про тебя спрашивал.       — Что ты ему сказала?       — Что ты стала примерной дочерью, ходишь по струнке и, возможно, скоро будешь помолвлена с сыном сеньора Мендеса, который, по слухам, настолько хороший охотник, что сам путается в рассказах, сколько убил ягуаров. Я слышала, что одного того несчастного, что он всё-таки подстрелил, в итоге утащил в реку кайман.       Изабела не сдержала смешка, поздно прикрыв рот рукавом. В внезапно опустившейся тишине церкви он прозвучал неприлично громко. Несколько человек обернулось на смолкнувших девушек, глядя неодобрительно. Среди них мелькнула и голова донны Грасы, тут же опознавшей в одной из причастных свою воспитанницу. Судя по взгляду и поджавшимся губам, грозил как минимум выговор после мессы. Времени до её окончания как назло оставалось мало, отец Пауль переходил к заключительной части.       — Нам нужно встретиться, — быстро сказала Бела, делая вид, что поправляет складки платья. — Не здесь. Не сейчас.       — Мы как раз придумали кое-что. Знаешь старую мельницу за фортом?       — Ту, что сгорела пять лет назад?       Обе сбавили тон настолько, что понимали друг друга буквально по одному движению губ. Жуана искоса поймала взгляд подруги и охотно принялась излагать контекст их с кузеном задумки.       — Да. Там сейчас никто не ходит. А у Мигеля есть знакомый матрос, который привёз из Англии… — она сделала маленькую паузу, наслаждаясь моментом, — подзорную трубу. Настоящую. Он говорит, что с той мельницы видно корабли на горизонте, как на ладони.       Изабела почувствовала, как внутри расправляются крылья. День действительно переставал быть просто днём. Утреннее предчувствие не обмануло.       — Когда?       — Сегодня. После обеда. Мать думает, что я пойду помогать сестре в лавку. Мигель сказал, что будет помогать на складе. А мы — на мельницу.       — Я приду, — сказала Бела, не колеблясь ни секунды. Идея была безумной — старая мельница находилась на отшибе, в той части города, где порядочным девушкам появляться не следовало. Но именно это и придавало затее остроты. — Только надо отвязаться от донны Грасы.       Жуана покосилась на гувернантку впереди и после секунды размышлений предложила:       — Скажи, что хочешь помолиться за упокой души какой-нибудь дальней тётки.       — У меня нет дальних тёток.       — Так выдумай.       Изабела усмехнулась, насколько это просто и естественно прозвучало в стенах храма. Предлагать ложь как выход из ситуации и соглашаться на неё — и всё это без угрызений совести. Здесь не было чистых, светлых людей, и даже самые юные души, не успевшие в своей жизни сделать ничего действительно плохого, уже были грешны. Разница состояла лишь в том, что кто-то прикрывался верой, чтобы скрыть свои поступки, а кто-то действовал в открытую и не скрывал своих умыслов и деяний.       — Встретимся у южных ворот, — сказала Бела. — Когда солнце начнёт клониться к крышам.       Рибейру кивнула, вместе с подругой наблюдая за приближением гувернантки с видом святой невинности. Месса была окончена, пришедшие на неё люди медленно потянулись к выходу.       — Сеньорита Жуана, — голос женщины был сладким, как патока, но не трудно было догадаться, сколько яда скрывается за этой сладостью. — Как приятно видеть вас в доме Господа. Ваша матушка знает, что вы отвлекли сеньориту Изабелу от молитвы?       — Донна Граса, — Жуана изобразила идеальный реверанс, которому её, очевидно, тоже учили, но, в отличие от Белы, она не ненавидела это искусство, а использовала его как оружие. — Я лишь приветствовала подругу после долгой разлуки. Надеюсь, Господь не сочтёт дружбу грехом.       — Дружба — не грех, — отрезала донна Граса, хватая подопечную за локоть. — Но излишняя вольность в святом месте — грех несомненный.       Она потащила Изабелу к выходу, и та не сопротивлялась. Только на пороге, уже на солнце, девушка позволила себе обернуться. Жуана стояла в дверях церкви, её веснушчатое лицо сияло улыбкой. Она сложила губы в беззвучное «Сегодня», на что Бела едва заметно кивнула.       По возвращении домой ждал очередной разговор с матерью. Хотя по отношению к любым её словам создавалось впечатление, что это всего лишь монолог или, в лучшем случае, диалог со стеной. Женщина чинно сидела в кресле, держа в руке небольшой томик «Духовных стихотворений» Камилло Маролли, и, не отрываясь от чтения, поинтересовалась:       — Как прошла месса?       — Благодатно, матушка, — ответила Бела, занимая своё место в кресле напротив и опуская глаза в пол, чтобы даже случайно не встречаться взглядами.       — Я слышала, ты разговаривала с дочерью Рибейру.       Донна Граса, разумеется, уже доложила. Девушка мысленно выругалась, но лицо сохранило безмятежное выражение. Даже пальцы в кулаки не сжала, как часто случалось. Кисти остались покорно скрещёнными на коленях.       — Жуана подошла поздороваться, матушка. Было бы невежливо с моей стороны проигнорировать её.       — Невежливо, — согласилась сеньора Сесилия, коротко взглянув на дочь. — Но и слишком долгие беседы в церкви тоже невежливы. Перед Господом.       — Да, матушка.       Повисла пауза. Книга была закрыта с мягким хлопком и отложена в сторону. Жест казался рассчитанным, как и всё, что бы не делала эта женщина. Сдержанное изящество, в котором не было никакой необходимости здесь и сейчас.       — Семья Рибейру, — задумчиво произнесла она, — люди достойные, но… их положение не совсем подходит для тесной дружбы с тобой. Сейчас, когда у нас появились определённые перспективы.       — Жуана — моя подруга, — тихо, но твердо сказала Бела, подняв глаза.       — Подруги приходят и уходят, — отрезала мать. — Репутация остаётся. Подумай об этом.       Изабела сжала зубы так, что челюсти свело почти до боли. Тонкие тёмные брови едва дрогнули, так и не сведясь к переносице. Она не возразила вслух, но взгляд сказал всё за неё. О том, что репутация — это клетка, которую одни люди строят для других. И о том, что она принципиально запирать себя в ней сама не станет. Даже если для этого придётся снова стоять всю ночь на коленях перед распятием.       С безмолвного позволения матери девушка предпочла удалиться в свою комнату. Только юбки зашуршали, когда она стремительно поднялась по лестнице и скрылась на втором этаже. В тишине скрипнула открывшаяся и закрывшаяся дверь.       — Сегодня будем смотреть на горизонт, — тихо сказала она самой себе, смотря в окно. — И представим, что мы где-то там, а не здесь.       После обеда, когда солнце перевалило за шпиль церкви, но ещё выглядывало из-за кровли над её центральным нефом, Бела привела свой план в действие. Жара и тянущаяся, не смотря на плотно задёрнутые шторы, с улицы в дом духота только играли ей на руку. Мать куда-то уехала, не имея привычки отчитываться перед дочерью, а оставшуюся «на страже» гувернантку уже порядком разморило.       — Донна Граса, — сказала девушка, войдя в гостиную, где искомая раскладывала пасьянс на маленьком столике. — Я хочу ещё раз сходить в церковь. Помолиться за упокой души моей тётушки… — она сделала паузу, лихорадочно перебирая в уме варианты, — донны Изабеллы. В честь которой меня назвали.       Женщина подняла на неё бесцветные глаза, в которых отчётливо мелькнуло подозрение. Редко когда на её памяти подопечная просила дозволения на что-то праведное. Скорее наоборот, она так и норовила сделать что-то супротив воли Господа и воли своих родителей. Однако сейчас Бела скромно стояла перед ней с самым невинным выражением лица, на которое только была способна.       Внутри же у девушки всё кипело от желания усмехнуться. Почившая родственница была выдумана на ходу, но звучало убедительно. С учётом, что гувернантку временами стала подводить память. Всё-таки ей пятый десяток шёл.       — Какая тётушка? — нахмурилась донна Граса. — У твоей матери не было сестёр.       — Со стороны отца, — не моргнув глазом, соврала Бела. — Дальняя родственница. Я слышала, как отец однажды упоминал её имя. Она умерла в этот день в год моего рождения. Донна Граса колебалась. С одной стороны, предложение было благочестивым. С другой — она слишком хорошо знала свою подопечную.       — Твоя мать велела…       — Моя мать велела мне посещать мессы и молиться, — перебила девушка, делая голос кротким. — Разве молитва за упокой — не богоугодное дело? Я вернусь до вечера.       Гувернантка вздохнула, рассматривая карты перед собой в явных раздумьях. Она была немолода, сонлива, а пасьянс намекал на скорую дорогу, что в её понимании означало возможность вздремнуть в прохладе собора.       — Я пойду с тобой.       — О, не стоит, донна Граса, — Бела подошла ближе и положила руку на плечо гувернантки с видом заботливой племянницы. — Вам нужен отдых. Вы совсем не спали после мессы, я слышала. Я возьму с собой служанку. И буду в церкви не больше часа.       Никого из прислуги она, разумеется, брать не собиралась, но женщина об этом узнает только тогда, когда она уже будет за воротами. А уж шишки, которые посыпятся на голову за такую выходку, будут проблемой Изабелы будущей, а не этой.       Гувернантка ещё немного помялась для виду, однако жара и желание прилечь взяли верх. Понадеялась на добросовестность своей подопечной, должно быть.       — Час, — строго сказала она. — И сразу домой.       — Конечно, донна Граса.       Бела вышла из комнаты, стараясь не бежать. Сердце колотилось где-то в горле. Она взяла в прихожей лёгкую мантилью, накинула на голову, прихватила чётки для достоверности и скользнула к задней двери, той, что выходила в маленький внутренний дворик, где сушилось белье. Оттуда — через калитку в узкий переулок, и она на свободе.       Воздух за стенами дома показался ей слаще любого душистого сада. Здесь пахло не ладаном и воском, а морем, рыбой, жареными бананами и ещё тысячей вещей, которые делали этот город живым, а не постановочным. Девушка глубоко вдохнула, поправила мантилью, закрывавшую лицо от солнца и чужих глаз, и быстрым шагом направилась к южным воротам.       Южные ворота Верхнего города представляли собой массивную арку из серого камня, за которой начинался пологий спуск к Нижнему городу. Здесь всегда было людно — торговцы, носильщики, рабы, солдаты, священники. Бела смешалась с толпой, стараясь не привлекать внимания. Её намеренно выбранное простое облачение делало её похожей на дочь небогатого торговца — не хуже, но и не лучше других. Такой, чтобы уж точно никто не обратил внимание, не признал в ней дочь Коэлью де Соуза и не доложил раньше необходимого матери.       Жуана ждала её у колодца, притворяясь, что рассматривает глиняные кувшины, разложенные на прилавке чуть в стороне. Увидев подругу, она едва заметно кивнула и двинулась вниз по улице, туда, где среди старых, покосившихся зданий виднелась фигура Мигеля.       — Ты пришла! — выдохнула Жуана, когда они поравнялись. — А я уже думала, что не отпустят.       — Отпустили, — Бела скинула мантилью с головы, подставляя лицо ветру. Немного легкомысленно, но чем дальше они удалялись и чем беднее становились дома, тем меньше было шансов оказаться узнанной. — Донна Граса спит. Думает, я в церкви.       — Ох и попадёт же тебе, — покачал головой Мигель, но в его глазах плясали весёлые чёртики. — Ладно, пошли. Труба у меня с собой.       Он похлопал по холщовой сумке, где под тканью угадывались очертания крупного продолговатого предмета, и перекинул ту через плечо. Изабела ощутила покалывание в кончиках пальцев. В глазах огоньком загорелся азарт, схожий с детским восторгом — как будто они собирались на тайную казнь или, наоборот, спасать принцессу из темницы.       — Как ты его достал? — спросила она, идя рядом, почти плечом к плечу.       — Матрос один. Он на «Санта-Лузии» приплыл из Лиссабона. Говорит, это подарок от английского купца за какую-то услугу. А ему труба ни к чему — сказал, что он и так видит всё, что надо, — Мигель хмыкнул, намекая, что матрос предпочитал более земные радости, не связанные с работой. — Я отдал ему старый отцовский нож и бутылку кашасы. Отец, правда, потом ругался, что нож жалко, но когда я сказал, зачем мне труба, только рукой махнул.       — Твой отец знает об этом? — удивилась Бела.       — Знает, но делает вид, что не знает, — усмехнулся юноша, поймав взгляд подруги. — Он сам в молодости был таким же. Говорит, если бы не семья, на тот момент едва сводившая концы с концами, сбежал бы в море ещё мальчишкой.       Они шли всё дальше, минуя лавки и склады, сворачивая в переулки, где воздух был спёртым, а стены домов почти смыкались над головой. Здесь, в нижней части города, всё было иначе. Шумнее, грязнее, опаснее. Повод напрячься, идти быстрее, получше смотря за своими вещами и окружением, чтобы в моменте не оказаться без кошелька или, что страшнее, с лезвием у горла. Однако Изабела наоборот чувствовала, как напряжение отпускает. Здесь, среди людей, далёких от беззаботной богатой жизни, никто не ждал от неё вышивания крестиком и благочестивых взглядов.       — Смотри, — Жуана вдруг схватила её за руку и показала в сторону порта. — Новые корабли.       Девушка посмотрела туда, куда указывала подруга. В гавани, на фоне ослепительно синей воды, стояло несколько судов — торговые шхуны, рыбацкие лодки, а чуть поодаль, ближе к форту, покачивался на волнах большой фрегат, должно быть, военный. Но взгляд Белы привлекло другое. В отдалении от последнего причала, где набережная переходила в грязный, поросший кустарником пустырь за складами, огибаемый с другой стороны лентой дороги, стояло несколько необычных фургонов. Расписанных яркими красками — красными, жёлтыми, синими — что невольно притягивали взгляд. Даже издалека можно было разглядеть изображения диковинных зверей и людей в странных одеждах.       — Что это? — спросила она, замедляя шаг.       Мигель проследил за её взглядом, немного прищурив глаза.       — А, это. Вчера приехали. Бродячий цирк, или как они там себя называют. Говорят, там есть… — он понизил голос до шепота, — …уродцы. Или дрессированные звери. Точно никто не знает. Сегодня вечером они вроде первое представление дают, но мы к тому времени уже будем на мельнице.       Бела остановилась. Фургоны казались ей странным пятном на привычном, выцветшем фоне города. Слишком ярким и неестественным. Слишком чужим. На миг ей даже почудилось, что она видит фигуру у входа — высокого мужчину в камзоле, который стоял, прислонившись к колесу, и смотрел в сторону города. Или ей просто показалось на солнцепёке?       — Бела? — Жуана дернула её за рукав. — Идем. Покажем тебе горизонт.       Девушка отвела взгляд и пошла за подругой, чувствуя странное, непонятное волнение. Будто что-то важное произошло или должно было произойти. Будто эти яркие, неуместные фургоны были знакомы. Но какими — хорошими или дурными, она не могла сказать. Странное чувство при всём понимании, что за всю свою жизнь никогда не бывала в таких местах.       Старая мельница стояла на холме за фортом, окружённая высохшими кустами агавы и обломками каменных стен. Когда-то здесь мололи зерно для всей округи, но после пожара, в котором погиб мельник и его семья, место объявили нечистым. Говорили, что по ночам здесь бродят души погибших. Поэтому сюда никто не ходил, даже бродяги.       Беле нравилось это место. Здесь было тихо, ветер гулял свободно, и открывался вид, от которого перехватывало дыхание. Весь Салвадор был как на ладони — белые стены Верхнего города, красные крыши Нижнего, полоска пляжа, на которой сохли рыбацкие сети, и океан. Бесконечный, синий, уходящий за край земли.       Мигель достал трубу — медную, с потёртой кожей на оправе, торжественно протянул Беле.       — Первый взгляд — тебе.       Она взяла трубу, чувствуя её тяжесть и прохладу металла. Поднесла к глазу, навела на горизонт. Мир в трубе стал другим — близким, реальным, почти осязаемым. Было видно корабли, которые казались отсюда игрушечными, но теперь можно было разглядеть паруса, оснастку, даже фигурки матросов на палубах. Она перевела трубу дальше, туда, где вода сливалась с небом в дрожащей дымке.       — Что там? — спросила Жуана, привставая на цыпочки. — Видно Лиссабон?       — Лиссабон за три тысячи лиг, глупая, — фыркнул юноша, назидательно ткнув кузину в лоб под её же возмущение, но тоже посмотрел на подругу с нетерпением.       — Не Лиссабон, — тихо сказала Бела, не отрываясь от трубы. — Океан. Просто океан. Бесконечный. И там, за горизонтом… — она замолчала, пытаясь подобрать слова. — Там нет нашего города. Нет месс, вышивания и донны Грасы. Нет матушкиных приказов. Только вода и ветер. И свобода.       Она опустила трубу. На глазах блестели слезы, которые она даже не заметила. Жуана молча обняла её за плечи. Мигель отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то на дороге.       — Однажды, — сказала Бела, глядя на горизонт. — Однажды я увижу, что там.       — Мы увидим, — поправила Жуана.       — Мы, — согласился Мигель, не оборачиваясь. — Я стану капитаном, вы будете моими пассажирами. Или командой. Как хотите.       — А если женщину на корабль не берут? — спросила Изабела, и в её голос вернулись прежние, опасные нотки.       — Тогда переоденемся юнгами, — пожала плечами подруга, улыбаясь.       — А я скажу, что вы мои младшие братья, — подхватил юноша. — У нас всё получится.       Они рассмеялись — смех был громким, счастливым. Потому что в этот момент, на старых камнях сгоревшей мельницы, они верили в свои мечты. Верили, что горизонт — это не граница, а дверь.       Солнце клонилось к закату, окрашивая небо и океан на стыке в золото и багрянец. В Салвадоре зажигались первые огни, мелькали тени и слышались голоса, словно он только проснулся после долгого душного дня. Где-то там, в Верхнем городе, донна Граса наверняка била тревогу, так и не дождавшись подопечную из церкви. Где-то там мать ждала с холодным, ледяным взглядом, ненароком сжимая что-то в руках до побеления костяшек. А отец качал головой, припоминая разбойничий взгляд.       Но сейчас девушке было всё равно. Она стояла на краю обрыва, смотрела на закат, чувствовала солёный ветер на лице и держала в руках подзорную трубу — этот маленький проход в большой мир.       Внизу, за причалом, зажглись фонари на фургонах бродячего цирка. Фигура в камзоле всё ещё стояла у колеса, глядя в никуда. И если бы Бела навела на неё трубу, то увидела бы, насколько зловещим и отталкивающим может казаться с виду такой загадочный человек. Но она смотрела на море. И не видела, что её свобода — та, настоящая, которой она так жаждала, — была уже совсем близко. Не за горизонтом. А здесь, в этом городе, где её ждал не корабль и не дальние страны, а нечто гораздо более страшное и манящее.       Но это будет позже.       А пока — закат, ветер, друзья и детская вера в то, что всё обязательно будет хорошо.