Фонарь

Ночь.

Тихая, темная, с задернутыми шторами, шорохами в темноте и горячим дыханием, которое само собой становится тяжелее, глубже, отчаянее.

Тьма.

Голубоватая тьма с узкой полосой уличного фонаря, пробивающегося сквозь неплотно задернутую штору - обычно его это бесит и не даёт уснуть, но сегодня он даже не замечает царапающей глаз белой линии поперёк потолка.

Кровать.

Двуспальная кровать с дурацким старомодным балдахином - "наследство" от бабушки, втюхавшей внуку свое старьё. Саша всегда смеялся над самим собой и называл балдахин над головой "старой тряпкой". На что Володька надувал нижнюю губу, становясь еще хрупче и тоньше своих лет, и возражал, что балдахин это эстетика. В пятнадцать тот лишь ухмылялся, что это один Володька такой придурок эстетичный, у нормальных людей это называется "старье", и шутил, что двуспалка хотя бы подойдёт, чтобы девчонок тискать. Сейчас Сашке семнадцать, и про "тискать девчонок" он больше не шутит. Сашке семнадцать, Володя, как всегда, отстаёт от него на полгода. Володя во всем отстаёт: в росте - почти двенадцать сантиметров между их макушками ощущаются как бесконечность; в телосложении - крепкий и спортивный, вечно загорелый Сашка мог бы таскать хрупкого, тонкокостного Володю на руках, словно сказочную белокожую принцессу с огромными зеленющими глазами... иногда ему до дрожи жаль, что нельзя; в наглости, а точнее полном ее отсутствии - опять же, в отличии от неугомонного друга. Не отстаёт только в любви. Первой, неправильной, проблемной, отвратительной и ужасной любви, которая срывает крышу до самого фундамента и заставляет задыхаться без объекта своего воздыхания, словно рыба без жабр. У большинства первая любовь невзаимная. Мальчишкам в этом плане повезло больше. Или меньше. Кто знает... Саша и Володя, разные как день и ночь, лучшие друзья-не-разлей-кефир, как шутили про них с самого детского сада, влюбились друг в друга. Влюбились так, что пропали: отвратительно, неправильно, опасно... И так желанно, так ярко и отчаянно, что быть "просто друзьями" на публике - больно до выломанных рёбер. Очередная ночевка под "дурацким балдахином" Сани. В очередной раз Володины темные растрепанные лохмы выбивают из Сани дыхание, а чёрная растянутая футболка для сна, честно стыренная когда-то у самого Сани - более крепкого и плечистого, от чего Володя в ней всегда немного утопает, мозоля глаза белоснежной, нежной кожей плеча, когда она сползает в очередной раз - заставляет после ужина сжимать зубы и кулаки и считать минимум до ста: чтобы не броситься и не расцеловать прям там же. Нельзя. Они "друзья", они ночь и день, они оба мальчишки, в конце-то концов: они не могут любить друг друга... Они остаются в спальне одни, и все "нельзя" умирают на языке, так и не родившись. За стеной постепенно погасает свет, укладывается на сон Санина семья, а Володька лежит, уткнувшись носом в стену, и делая вид, что спит: иначе благословенного момента тишины ему ни за что не дождаться. Лучше он сделает вид, что уже спит, чем будет видеть голод в глазах Сани и пытаться улыбаться, в ожидании пока не уснут домочадцы. Когда все наконец запихает, Санина рука ныряет под одеяло, невесомо проводя кончиками пальцев по натянутой изнутри спине. Самыми-самыми подушечками, тягуче, мучительно медленно оглаживая позвоночник от холки до середины поясницы. Словно рисует. Володя вздрагивает, давится вдохом, с присвистом втягивает носом воздух, и утыкается лбом в стену, в тщетных попытках себя контролировать. Куда там... Володя чувствительный до дрожи. И Саня прекрасно об этом знает. И пользуется. Кончики пальцев нужно оглаживают вниз-вверх, возвращаясь к исходной точке на холке. Володя напряженно завис, но держится. Саня ухмыляется, как бесёнок, а потом пускает в дело ногти. Володя передергивется на месте. Короткие крепкие ногти медленно и неспешно ведут вдоль позвоночника, расправляя складки на слишком большой спальной футболке и даже не касаясь голой кожи. К концу маршрута Володя и сам обмякает покорной тряпкой, лишь меленько дрожа. Саня придвигается ближе, почти зажимая его в угол между стеной и кроватью, медленно утыкается носом и горячим влажным дыханием в затылок - оно ерошит волосы, оседает микроскопическими капельками влаги, вызывает в чужом теле уже не просто дрожь, а конвульсивные подергивания гиперчувствительных мышц. Крепкие пальцы медленно проходятся по спине и ложаться на бока, прижимают его ближе - Я так скучал по тебе... - горячий выдох ерошит волосы, выбивая всхлип. Они видятся каждый день. Но речь не об этом. - Я... я тоже... - выдыхает Володя, а потом обессиленно утыкается затылком в его лицо, сам прижимаясь ближе, впиваясь дрожащими пальцами в чужие руки. Пальцы переплетаются быстрее, чем успевает стукнуть сердце. - Так невероятно скучал... Саня не отвечает. Лишь медленно склоняется ниже, целуя выступающий позвонок на хрупкой белоснежной шее. Медленно. Нежно. Как молитва. Володя дёргается и закусывает собственые пальцы, рвано втягивая воздух и доверчиво обнажая шею. Прикрывает глаза от доверчивого, беззастенчивого наслаждения, млеет под чужими губами, даже не пытаясь это скрывать. Володя нежный, хрупкий как серебристая луна на ночном небосклоне, и Сане просто крышу срывает от того, что он может, что он имеет право касаться этого великолепия, выцеловывать позвонки, обводить кончиками пальцев острые дрожащие лопатки - словно крылья под тонкой кожей. - Идеальный... - выдыхает Сашка ему в плечо, покрывая кожу ковром из поцелуев, выбивая из покорного, доверчивого тельца в своих руках тихий всхлип. А потом прихватывает кожу на плече зубами - не больно, просто до следа, и специально так, чтобы не видно было под воротником. Володя вздрагивает и дергатся так, что хрустит позвоночник, дрожаще, истерично выдыхает, и подставляется сильнее. На нежной, перломутровой коже, почти сияющей во мраке Саниной спальни, отпечатки зубов горят как клеймо. - Мой. - выдыхает старший с благоговением, чуть касаясь оглаживая собственный укус на чужом-почти-собственном-теле. - Твой... - всхлипывает младший, прогибаясь под этим касанием, обмякает на секунду от переизбытка чувств. А потом на дрожащих локтях переворачивается, обреченно-облегченно утыкаясь носом в чужую ключицу, прячется в объятиях с головой, словно на глубину ныряет. Саня сгребает его к себе, прижимая до похрустываний, утыкается носом в растрепанную тёмную шевелюру, целует пряди. Тонкие руки обвивают его в ответ, впиваются в спину под лопатками, прижимаются еще крепче, еще отчаянее. Влажный, раскаленный, отчаянный шепот опаляет шею: - Никому тебя не отдам. Ни Ирке из параллельного, ни Светке с баскетбола... ни Фроловой, которая на тебя на переменах вешается. Никому... - К черту Фролову. - выдыхает Саня дрожаще, крепче прижимая его к себе. Чувствует, как в груди все сладко-больно-горячо обрывается от этих слов, шепчет в ответ: - Весь мир к черту, даже если придётся от желающих лопатой отмахиваться. Я без тебя задохнусь. А тобой захлебнусь. И пойду на дно с улыбкой... Володька рвано выдыхает ему в шею, жарко целует нежную кожу под челюстью, и у Сани ноги подгибаются от этого чувства, и желудок ухает вниз. Пальцы вжимаются в тонкий позвоночник, зарываются в темные пряди. - Я без тебя тоже задыхаюсь... - шепчет младший надтреснуто, на секунду отрываясь от чужой кожи, смотрит ему прямо в глаза: Саня не способен рассмотреть в темноте их глубокую, почти ядовитую зелень - видит только лихорадочный блеск. И двигается на этот блеск, словно на маяк. Прижимается к нему еще крепче, утыкаясь любом в лоб, приближается настолько, что губы почти касаются, а дыхание смешивается. - Люблю тебя... - звучит в унисон, словно в один удар сердца на двоих. На потолок перед баллахином все так же падает косая белая черта фонаря. Обычно, он дико раздражает хозяина комнаты, заставляя вставать, и бурча ссбе под нос что-то неразборчиво-матерное, задергивать шторы плотнее. Но когда у Сани гостит Володя - на фонарь уже никто не обращает внимания...