Ты даже не знаешь, что я рядом

Джисон не был нежным. Он никогда не был нежным — просто Минхо не знал этого раньше. Руки сжали бёдра, пальцы впились в кожу так, что останутся синяки. Минхо дёрнулся, застонал. — Больно… — прошептал он. — Терпи, — ответил Джисон. Он вошёл резко, без подготовки, без смазки. Минхо закричал, но крик утонул в ладони, зажавшей рот. Тёмная подсобка наполнилась звуками — влажными, тяжёлыми, чужими. Минхо плакал, слёзы смешивались с размазанным тональным кремом, тушь текла чёрными ручьями по щекам. — Пожалуйста… остановись… — всхлипывал он. — Нет, — Джисон улыбался в темноте. Он двигался жёстко, глубоко, не обращая внимания на всхлипы, на мольбы, на кровь, которая потекла по ногам Минхо, оставляя тёмные следы на полу. Минхо сжимал кулаки, впивался ногтями в ладони, кусал губы до мяса. Ему было больно. Страшно. Унизительно. Он не понимал, почему Джисон так поступает. Не понимал, почему не может оттолкнуть его — тело было слабым, ватным, чужим. Виагра сделала своё дело, но не так, как он хотел. — Ты мой, — шептал Джисон, вбиваясь в него снова и снова. — Только мой. Никто не увидит тебя. Никто не услышит. Минхо закрыл глаза. Слёзы текли, макияж растекался, превращая лицо в грязную маску. Он не знал, сколько это длилось — минуты, часы, вечность. Он просто лежал на холодном полу, чувствовал боль, кровь, унижение и ненавидел себя за то, что не может остановить это. Наконец Джисон замер. Прислушался. За дверью было тихо. — Ушли, — сказал он. Он встал, натянул штаны, поправил футболку. Достал из рюкзака своё худи — чёрное, большое, с капюшоном. Накинул на плечи Минхо, застегнул молнию. — Надень, — приказал он. Минхо не двигался. Он лежал, глядя в потолок, и не чувствовал ничего, кроме боли и пустоты. — Я сказал — надень, — Джисон схватил его за волосы, приподнял. — Или ты хочешь, чтобы тебя увидели таким? Чтобы они знали, какой ты грязный? Минхо послушно натянул худи, накинул капюшон. Лицо скрылось в тени. — Если пикнешь хоть слово, — тихо сказал Джисон, — я убью тебя сразу. Не задумываясь. Минхо поверил. У Джисона был такой голос — спокойный, ровный, без капли сомнения. Будто он говорил о погоде. Минхо подумал: «У него поехала крыша». И понял, что это правда. Они вышли через чёрный вход. Никто не заметил. Джисон вёл Минхо под руку, как будто поддерживал уставшего друга. Минхо шёл, шатаясь, каждое движение отдавалось болью внизу живота. Кровь текла по ногам, пропитывала джинсы, капала на асфальт. Он сжимал зубы, чтобы не закричать. Джисон открыл дверь машины — той самой, на которой они приехали — и усадил Минхо на пассажирское сиденье. Пристегнул ремнём. Закрыл дверь. Заблокировал её с водительского места. — Не вылезешь, — сказал он, заводя двигатель. Минхо молчал. Он чувствовал, как под ним намокает сиденье. Кровь. Теплая, липкая, чужая. Он боялся пошевелиться. Боялся, что боль станет сильнее. Боялся, что Джисон снова начнёт. Они ехали долго. Минхо не знал куда. Город закончился, начались поля, потом лес, потом какие-то заброшенные дома. Джисон смотрел на дорогу, иногда поглядывал в зеркало заднего вида. На Минхо. — Скоро приедем, — сказал он. — Там будет хорошо. Только ты и я. Никто не найдёт. Минхо закрыл глаза. Слёзы высохли. Осталась только боль и глухая, животная тоска. Он вспомнил свою квартиру. Свою кровать. Свою сигнализацию, которая перестала работать два дня назад. Вспомнил, как сам позвонил Джисону в ту ночь. Как сам пришёл к нему. Как сам ложился рядом. «Я дурак», — подумал Минхо. — «Я всегда был дураком». Машина свернула на грунтовку, подпрыгнула на кочке. Минхо застонал — от боли, от тряски, от того, как внутри него что-то сдвинулось. Кровь потекла сильнее. Он сжал зубы и посмотрел в окно. Темнота. Только фары выхватывали из мрака старые деревья, поваленные стволы, заросли. Джисон вёл машину уверенно, будто знал дорогу наизусть. — Мы почти на месте, — сказал он. Минхо не ответил. Он просто сидел и смотрел в темноту. Ждал. Боялся. Знал, что это ещё не конец. Что самое страшное впереди.