Между строк договора

Пятнадцатый этаж пах иначе, чем седьмой. Здесь не было запаха дешёвого кофе и офисной бумаги. Здесь пахло кожей, деревом и деньгами. Юри никогда не поднималась так высоко. Её место было внизу, среди таких же, как она, — тех, кто считает каждую вону и мечтает дожить до зарплаты. Переговорная номер 7 оказалась в конце длинного коридора с мягким серым ковролином. Юри остановилась перед дверью, перевела дыхание и постучала. — Войдите. Голос Джисона звучал ровно, как в тот раз в коридоре. Она вошла. Комната была просторной. Огромное окно от пола до потолка открывало вид на вечерний Сеул — огни зажигались один за другим, город готовился к ночи. Джисон стоял у окна, повернувшись к ней спиной. На нём был тёмно-синий пиджак, белая рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу. — Закройте дверь, — сказал он, не оборачиваясь. Юри закрыла. — Садитесь. Она села на стул у длинного стола. Джисон повернулся. Его лицо ничего не выражало — ни любопытства, ни беспокойства. Только усталость и что-то ещё, что Юри не могла прочитать. — Письмо было срочным, — сказал он. — Что случилось? Юри открыла рот, но слова застряли в горле. Она готовила эту речь тридцать минут, пока ехала в лифте. Репетировала перед зеркалом в туалете. Но сейчас, глядя в его спокойное лицо, забыла всё. — Моей маме нужна операция, — выдохнула она. — Восемь миллионов. У меня нет таких денег. Вы сказали, что если нужна помощь… я подумала… может быть, вы могли бы… Она замолчала, потому что голос начал дрожать. Джисон смотрел на неё не отрываясь. Молчал несколько секунд. Затем подошёл к столу, сел напротив и сложил руки перед собой. — Вы хотите, чтобы я дал вам в долг восемь миллионов вон? Юри кивнула. Горло сжалось. — Я верну. Обещаю. Буду работать сверхурочно, возьму второй проект, буду спать по три часа, но я верну каждую вону. Просто… мне не к кому больше пойти. Она сказала это и почувствовала, как стыд обжигает щёки. Она, Чон Юри, которая всегда говорила «я справлюсь сама», сидит перед своим боссом и просит денег. Как нищенка. Джисон откинулся на спинку стула. Его пальцы барабанили по подлокотнику — медленно, задумчиво. — Я не даю денег в долг, — сказал он наконец. У Юри упало сердце. — Понятно. Простите, что побеспокоила. Я… — Я не закончил, — перебил он. — Я не даю денег в долг, потому что это портит отношения. Я предлагаю другое. Он встал, подошёл к окну и засунул руки в карманы брюк. Огни Сеула отражались в его тёмных глазах. — Моя семья… — начал он и замолчал, словно подбирал слова. — Моя семья ждёт от меня одного. Женитьбы. На правильной девушке. Из правильной семьи. С правильным приданым. Юри не понимала, к чему он ведёт. — Я не хочу жениться на правильной девушке, — продолжил Джисон. — Но я не могу сказать об этом отцу. Пока у меня нет весомой причины. А если она появится… тогда я смогу выбирать сам. Он повернулся к ней. — Вы мне нужны, Чон Юри. На полгода. Вы будете играть роль моей девушки. Выходить со мной в свет, появляться на семейных ужинах, улыбаться, когда нужно. Ничего неприличного. Никаких настоящих отношений, если вы не захотите. Просто договор. Юри смотрела на него, открыв рот. — За это я оплачу операцию вашей мамы. Полностью. И буду платить за её лечение, пока длится наш контракт. А когда всё закончится… вы получите премию в десять миллионов и рекомендательное письмо для любой другой компании. Тишина в переговорной стала такой плотной, что её можно было резать ножом. — Вы… вы серьёзно? — прошептала Юри. — Абсолютно. — Но почему я? Почему не какая-нибудь актриса или модель? Джисон усмехнулся — в первый раз за весь разговор. Усмешка вышла горькой. — Потому что актрису или модель моя семья раскусит за один ужин. А вы… вы настоящая. У вас есть дочь, больная мама, долги и работа, на которой вас не ценят. Вы не умеете притворяться. Это видно. И это именно то, что мне нужно. Юри сидела, вцепившись пальцами в край стола. Голова шла кругом. Восемь миллионов. Лечение мамы. Десять миллионов премии. Полгода лжи. — А если я откажусь? — спросила она. Джисон пожал плечами. — Тогда вы уйдёте, я найду кого-то другого, а ваша мама… — он не закончил фразу. Не надо было. Она умрёт. Её мама умрёт, потому что у Юри нет денег. Юри закрыла глаза. Перед внутренним взором возникло лицо Айрин. Потом лицо мамы — бледное, осунувшееся, но улыбающееся. «Ты сильная, Юри. Ты справишься». Справится ли она, если придётся хоронить мать? — Хорошо, — сказала она, открывая глаза. — Я согласна. Джисон кивнул, как будто не сомневался в ответе. — Завтра я принесу договор. Прочитаете дома, в спокойной обстановке. Если что-то не устроит — скажете, поправим. Он протянул руку. Юри посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами. Рука человека, который привык получать то, что хочет. Она вложила свою. Рукопожатие было крепким, но не грубым. Тёплым. — Договорились, — сказал Джисон. — Договорились, — эхом отозвалась Юри. Она вышла из переговорной на ватных ногах. Спустилась в лифте на первый этаж, вышла на улицу и вдохнула холодный вечерний воздух. Небо над Сеулом было чистым. Звёзды казались слишком яркими. Юри достала телефон, набрала номер клиники. — Скажите маме… — голос дрогнул. — Скажите, что операция будет. И что я её люблю. Она сбросила вызов и заплакала. Впервые за долгие месяцы — не от боли, а от облегчения. Дома Айрин уже спала. Юри зашла в комнату дочки, поправила одеяло, поцеловала тёплую макушку и долго сидела на краю кровати, глядя на спящее лицо. — Рина, — прошептала она, — мама сделает всё, чтобы ты никогда не узнала, через что нам пришлось пройти. Даже если для этого придётся продать душу. За окном шумел поздний Сеул. А где-то на другом конце города Хан Джисон сидел в пустой квартире, смотрел на потолок и думал о женщине с грустными глазами, которая согласилась стать частью его игры. Он не сказал ей главного. Он выбрал её не только потому, что она настоящая. Он выбрал её, потому что в коридоре, когда она прислонилась к стене и закрыла глаза, он увидел в ней себя. Такого же уставшего. Такого же одинокого. Такого же отчаявшегося. Но об этом он расскажет потом. Если вообще расскажет.