To love me is to suffer me

Дождь барабанил в окно, отстукивая какой-то непонятный ритм. В машине пахло сыростью и его парфюмом. Они снова затормозили на светофоре. Садовое стояло. Было промозгло и темно. И страшно. Алина сидела на пассажирском кресле, подогнув ноги под себя. Облокотившись на окно, она старалась как будто бы свернуться ещё больше, казаться как можно меньше. Щеке было холодно от ледяного стекла, по которому то и дело стекали капли дождя. Машина снова тронулась. Когда-то давно, в самом раннем детстве, Алине нравился дождь. Ей нравилось смотреть на него из окна их тёплой квартиры в Ижевске, нравилось следить за каплями, представляя, что это гоночные машины на трассе. Теперь Алина боится дождя. Она знает, что если прямо сейчас выскочет из машины, то убежать далеко не сможет. Убежать очень хотелось. Это происходило не очень часто, где-то раз в полтора-два месяца, но происходило давно. Алина часто слышала мнение, что люди ко всему привыкают, но к этому она почему-то привыкнуть всё никак не может, хотя, наверное, за все эти годы уже следовало бы. Машина снова резко затормозила. Алину начало тошнить. Наверное, нужно было сесть прямо и смотреть на дорогу, чтобы тошнота отступила, но это также означало бы боковым зрением видеть его. Этого Алина бы сейчас не пережила. Она знала куда едет и зачем. Знала, что сейчас произойдет в квартире, знала, что потом возьмёт пару дней больничного, но всё равно не была к этому готова. Можно ли вообще быть к такому готовой? Они заезжают на подземную парковку. Он выходит из машины и слишком громко хлопает дверью. Алина всё также сидит неподвижно, как-то внезапно теряя все силы двигаться. Секунда. Две. Три. Стук в окно. — Алина, давай быстрее, сколько можно? В его голосе слышно раздражение. Алина видит, как он нервно переминается с ноги на ногу, стоя около машины. Неужели ему настолько невтерпеж? У Алины из вещей спортивная сумка с коньками и телефон. Она чувствует себя снова маленькой девочкой. Сколько ей вообще было когда это началось? Она сейчас даже не накрашенная, так, блеск для губ. Она не чувствует себя на свои двадцать три. Однако все равно берет сумку и телефон и выходит из машины. А что она ещё может сделать? Поднимаются в лифте в полной тишине. Алина пытается отвернуться от него в угол, вжаться в стену, просто не видеть его. В лифте огромное зеркало по всему периметру, сделать это сложно. Алина прекрасно знает, что сейчас будет. Алине всё равно страшно. В квартире он сразу же включил верхний свет, яркий, слишком белый, напоминающий скорее больничную палату. Само помещение было одновременно минималистичным, почти санитарным, вся мебель холодного белого цвета, и грязным: где-то валялась одежда, обувь повыпадала с полок в прихожей, в гостиной виднелись грязные чашки и тарелки, и весь этот визуальный шум, вместе с флуоресцентным освещением и спертым воздухом, создавали в глазах и в голове ощущение помех. Думать было тяжело. Пахло пылью и тревогой. — Что стоишь? Иди в спальню и раздевайся, всё как обычно. Алина вздрогнула. Тошнота стала сильнее. Раздевалась она рывками, небрежно складывая одежду на банкетку. Он зашёл когда она была уже полностью голая, оказавшись за ней. Алину начала бить крупная дрожь, помехи в голове стали громче. Она медленно опустилась на кровать и, отодвинув серое одеяло, встала на колени. Кровать у него всегда была разобрана, бельё всегда пахло его парфюмом и потом. Интересно, он вообще стирал его хоть когда-нибудь? Все разы, что она была у него, она всегда видела одно и то же серое бельё. Алина надеется, что у него просто несколько комплектов абсолютно одинакового. В комнате холодно. Она чувствует, как матрас прогибается сзади под его весом. Потом как он грубо толкает её шершавой ладонью в спину, и она от неожиданности падает лицом в подушку. Она тоже пахнет потом и чем-то ещё неразличимым, гнилостным. Следующее, что она чувствует, только встав на локти, - как он резко входит в неё. Боль взрывается по всему её телу и быстро оседает в черепе. В глазах темнеет, и Алина снова падает в подушку, давясь собственным криком. Его движения рваные и хаотичные, он, кажется, царапает её изнутри, и с каждым следующим движением боль только нарастает. Алина тихо плачет в подушку. Не слышно даже всхлипов, их просто нет, не осталось после стольких лет, слёзы просто текут. Алина кусает подушку, чтобы не захныкать от боли. Это надо просто перетерпеть. Долго ли он ещё? Он резко хватает обе её руки за запястья, сильно сдавливая, заламывает за спину, заставляя спину неестественно выгнуться, а вместе с ней голову подняться. Он двигается в ней быстрее, и боль становится настолько сильной, что Алина перестаёт что-либо видеть: перед глазами словно пелена, а звуки доносятся откуда-то издалека. Её будто бы опустили с головой в грязный пруд и держат там насильно, она даже также не может вздохнуть. Она чувствуют, как он хватает её за волосы и толкает её голову в подушку, вжимает так сильно, что воздуха хватает только на поверхностные хрипы. Лёгкие начинает жечь. Когда он изливается Алина чувствует облегчение. Оно всегда наступало, хотя бы потому, что снова можно дышать. Как и во все прошлые разы, он быстро встаёт и уходит в душ, оставляя Алину в одиночестве. После пятисекундной передышки, Алина вскакивает с кровати и, максимально избегая взглядом висевшего напротив зеркала, начинает натягивать на себя одежду. К ней ещё не до конца вернулись зрение, слух, да и способность мыслить, но она очень чётко понимает одно: отсюда нужно убраться, и убраться быстро. До того, как он выйдет из душа. До того как захочет второй раунд. Алина не глядя хватает спортивную сумку, кое-как нацепляет ботинки в прихожей и сдёргивает с крючка куртку, она слышит, как что-то падает из сумки, которая, видимо, не была застёгнута до конца, чувствует как трещит шов на петельке её куртки, но сейчас перед глазами только одно: выбраться отсюда. Успеть. Она дёргает за щеколду замка, но она не поддаётся. Пробует ещё раз, опять ничего. Она слышит звук открывающейся двери ванной. От страха в ушах гудит, тело двигается как-то на автоматизме, Алина хватает щеколду двумя руками, пытаясь провернуть, глаза постоянно бегают по прихожей и лежащему дальше коридору, слёзы снова начинают течь сами собой. Наконец, замок поддаётся, и Алина, перехватив сумку и куртку, мчится по лестнице с пятого этажа. Хватаясь за перила, она бежит, кажется, так быстро, что почти летит, перепрыгивает через ступеньку или две, чувствует, как в пальцы впиваются занозы из старых деревянных перил, но ей это всё уже абсолютно неважно. Она пулей вылетает из подъезда, еле тормозит около лавочки и в этот момент её будто бы наконец-то достали из грязного пруда и вода начала выливаться из ушей. Ей почти радостно от того, что она выбралась, что она убежала, что сегодня она победила в этой нечестной игре. Сейчас ей абсолютно всё равно на то, что он и так сделал с ней всё, что хотел, что он в очередной раз добился своего, а если бы он действительно захотел второй раунд, то уже давно бы побежал за ней и догнал бы. Он сильнее. Он всегда догонял. Алина вдыхает морозный воздух, разъевшиеся от слёз глаза и нос жжёт просто невыносимо, но эта боль - другая, понятная. Её Алина делает с собой сама, это она сама разрешает себе чувствовать, разрешает стоять без куртки в минус пять и дышать поздней осенью и выхлопными газами, разрешает забыть про синяки на руках и про… но она чувствует. Чувствует, как из неё вытекает сперма по внутренней стороне бедра. Точно. Он же действительно сделал именно то, что хотел. Это возвращает в реальность, где её действительно насилуют каждые полтора-два месяца последние девять лет. Она действительно сейчас стоит перед подъездом того самого дома, который знает слишком хорошо. Который не должна знать так хорошо. Нужно убираться. Алина заказывает такси и, сев в машину, просто выключается. Как будто бы внутри взяла и разбилась от перенапряжение лампочка, а раскалённая вольфрамовая проволока теперь впивалась в спинной мозг, пережимая нервы. Неужели у него не было женщин? Не могло не быть, он молод и довольно известен. У него точно были женщины, но зачем ему тогда она? Она ведь больше не юная девочка, которая сделает все что ей скажешь, не сопротивляясь. Но Алина всё ещё не сопротивляется. Каждый раз всё также послушно садиться в машину, зная что будет дальше. Это невыносимо. Но многие через это проходят, ведь так? Не просто так же даются олимпийские медали… У возрослых влиятельных людей всегда есть свои желание и свои скелеты в шкафу. Если тренер может привести тебя к медалям, не лучше ли слушать всё, что он тебе говорит? Не лучше делать то, что он говорит тебе делать? Женя ведь всегда слушалась Этери Георгиевну. И обнимала её особенно крепко, целовала особенно близко, наверное Женя делала с ней то же самое. У всего есть своя цена. Своим трудом и своим смирением Алина Загитова заслужила свой «Золотой шлем», и пускай он, словно в старом мультфильме «Золотая Антилома», на самом деле рано или поздно убьёт её. Пускай ей сказали закончить соревноваться в семнадцать, но она же сейчас всё ещё стоит на коньках и даже делает свои шоу. Значит это не напрасно, значит это делает её сильнее? Ведь так? А тело всё равно болит. И мозг болит от страха и бессилия. Алина ничего не может с этим сделать. Even the iron still fears the rot Hiding from something I cannot stop You poor thing, Sweet mourning lamb There’s nothing you can do It’s already been done What fear a man like you brings upon a woman like me Make it stop Stop