To love me is to suffer me

Алина не помнила, как добралась до дома, как расплатилась за такси и как поднялась на четырнадцатый этаж, не помнила как легла в кровать прямо в одежде и обуви. Зато Алина помнила много часов беспокойного, поверхностного сна, который ощущался как пытка. Кошмар, из которого невозможно проснуться. Алине часто снились кошмары, но она редко помнила, что в них видела. В эти ночи она просыпалась в холодном поту, голова болела, тело не слушалось, а дышать почти не получалось. Подсознание рисовало в темноте уродливые гротескные образы, приближающиеся к ней, издающие дикие, скрежечущие звуки, от которых в ушах звенело, а зубы сжимались и, казалось, трескались. Она лежала тогда не в силах пошевелиться, будто руки и ноги вдруг превратились в чугун, молясь разным богам, чтобы это наконец закончилось, или же, наоборот, подскакивала с кровати, включала яркий верхний свет и судорожно осматривала комнату, пытаясь доказать своему воспалённому разуму, что все эти образы - лишь плод воображения. Алине было легче, когда она могла встать и развеять кошмар, когда же она не могла даже вздохнуть и думала, что её парализовало целиком, начиная от шеи, она, помимо животного страха ощущала всепоглощающее бессилие. Словно загнанный зверь, остаток её сознания щемился в углу, пока дикие бесформенные существа множились, заполняя собой весь её череп, всю её комнату и, казалось, весь мир. Сон разума рождает чудовищ. Анюта однажды показала ей эту гравюру с телефона, пока они сидели в кафе и пили зелёный чай. Она тогда рассказывала ей про выставку в Пушкинском музее, на которую они ходили с семьёй, и про то, какой смысл вложен в каждую из работ. Алине правда нравилось тогда слушать Анюту, но сейчас, спустя столько лет, она уже не помнила ни одной гравюры коллекции, кроме этой. Эту фразу, этих страшных птиц, этого беспокойно спящего на столе человека, она видела перед собой и сейчас, пытаясь проснуться после невыносимо долго сна. Постепенно начинали возвращаться в память события вчерашнего вечера. Резкими всполохами возникали в её голове звуки, его слова, её ощущения, её страх и боль, и с каждой секундой Алину захлёстывало в это всё больше и больше, пока она не поняла, что снова не дышит, лёжа сейчас всё также во вчерашней одежде поверх заправленной кровати, парализованно смотря в потолок. Нужно отвлечься, нужно что-то делать. Алина нащупала в кровати свой телефон и увидела, что она проспала двенадцать часов. Должно быть, тело так устало от регулярного недосыпа, что, помножив его на психическое напряжение, просто выключилось, а вот мозг так сделать не мог. Встав с кровати, Алина тут же скривилась от отголосков вчерашней боли. Она была не такая сильная, как в другие разы, что не могло не радовать, но вряд ли она сможет завтра выйти на лёд. Алине на самом деле повезло, что на сегодняшнюю первую половину дня у неё ничего не запланировано, воскресенье всё-таки. Немного прихрамывая, Алина дошла до ванной. Только тогда она поняла, что спортивные штаны вчера в спешке надела наизнанку, а футболка была задом-неперёд, но это было меньшим из проблем. Трусы неприятно прилипли к паху. Принимать душ после такого всегда было самым сильным испытанием. Тело казалось чужим и каким-то неправильным. Его руки будто бы до сих были на ней, она чувствовала эти грубые прикосновения по всему своему телу. Синяки на запястьях начали ныть, и Алина закрыла глаза, чтобы просто не смотреть на себя, не видеть на себе его следов. Она на ощупь зашла в ванну, и не открывая глаза, начала пытаться смыть с себя память о вчерашнем дне, но вместо этого в голове то и дело всплывали сцены из прошлых разов: вот он схватил её за волосы и протащил по квартире от входной двери до самой спальни; вот он бил её по заднице так сильно, что она два дня не могла сидеть, и около двух недель видела на себе отпечаток ладони; вот он слишком сильно дёрнул её за плечо и оно вывихнулось, а Алине было стыдно признаться маме, что нужно в травмпункт. Мама не знала о том, что он с ней делал. Никто не знал. Это была её самая уродливая тайна. Наверное, если бы, когда он впервые начал с ней это делать, мама была рядом, Алина бы рассказала ей, но Алина тогда уже жила с бабушкой. Хотя, скорее всего, всё равно нет. Она привыкла не говорить о трудностях, а это даже не трудность, а важное испытание, которое в итоге привело её к олимпийскому золоту. Так ли Алине нужно было это золото? Такой ли ценой? Четырнадцатилетняя Алина отвечала однозначно: да, такой. Четырнадцатилетняя Алина думала, что Даниил Маркович любит её, что он таким образом помогает ей становиться сильнее, и если Алина будет слушаться его, то они с Этери Георгиевной несомненно сделают её чемпионкой. Двадцатитрёхлетняя Алина, благодаря этому живёт в просторной квартире в Хамовниках, может иногда позволить себе люксовые бренды, ездит на Porsche, а ещё терпеть не может верхний свет и серые простыни и имеет положительный тест на ВПЧ. Он никогда не предохранялся, зачем? Месячные у Алины были редко, раз, наверное, в пол года, да и начались только в восемнадцать, поэтому он был убеждён, что Алина бесплодна. Алина тоже была в этом убеждена. До семнадцати лет Алина не то чтобы хоть что-то знала про ЗППП, разве что при беспорядочных связях можно заработать ВИЧ, но ведь у Алины не было связей кроме него, значит и беспокоиться было не о чем. Потом в Хрустальном сказали пройти диспансеризацию, и Алина сдала все анализы, что нужно было, и тогда узнала о диагнозе. Старая врачиха из лаборатории назвала её малолетней шлюхой и сказала, что Алина не доживёт до пенсии и сдохнет от рака. Алина тогда только усмехнулась, и еле сдержалась, чтобы не сказать, что, технически, уже на пенсии. Однажды Алина, собравшись с силами, дрожащим голосом попросила его использовать защиту, за что получила звонкую пощёчину и ответ, что она не может ему указывать. В целом, Алина была с ним даже согласна - она действительно не могла ему указывать. Она вообще ничего не могла изменить. Но надо было жить дальше, работать дальше, от неё зависят люди и она не может их подвести, несмотря на то, что с ней происходит. Не их вина в том, что Алина спустя девять лет не может привыкнуть к тому, что с ней случается довольно регулярно. Рано или поздно она все равно привыкнет, так что нужно просто пытаться ускорить этот процесс. Поэтому Алина заканчивает мыться, накидывает на себя халат и, открывая наконец глаза, идёт одеваться. Алина не решается вести машину, в голове слишком много тяжести и смятения. Руки какие-то ватные и мысли идут медленнее, чем обычно. После этого ей всегда сложнее дышать. На собрании с командой всё как обычно: в этот раз договариваются о фотосъёмке для бренда ювелирных украшений. Катерина, её личный менеджер, пытается согласовать время, когда всем задействованным людям было бы удобно. Фотосъёмка должна быть завтра, и Алина вдруг вспоминает, что на запястьях все также ноют синяки. Но макияж же все исправит, ведь так? За эти следы на теле стыдно. Стыдно, что её визажистка и стилистка их увидят, что будут думать, что у Алины была особенно страстная ночь, хотя на самом деле ей всю ночь хотелось просто исчезнуть. Исчезнуть, если честно, хочется и сейчас. Алина пытается погрузиться в обсуждение, говорит, что думает по поводу аутфитов, чуть двигает съёмку раньше, чтобы точно не опоздать на пару в университете, но мысли всё равно ускальзают. — Алин, ты где-то не здесь, - говорит ей вдруг представитель бренда, и у Алины в голове как будто щелкает.

———

Алина снова падает на лёд. Бедро прошибает резкой болью, но она встёт и опять едет. Заходит на каскад тройной тулуп - тройной сальхов, отталкивается, и снова падает уже с первого же прыжка. Сегодня тренировка вообще не идёт, все элементы разваливаются прямо на глазах, и с каждым срывом становится только страшнее. Она чувствует на себе осуждающий взгляд Этери Георгиевны. Она снова в ней разочарована. На катке сегодня как будто бы холоднее, чем обычно. Даниил Маркович подъезжает сзади неслышно, звук его коньков сливается со всеми остальными звуками катка, - он всегда двигается как призрак. От Этери Георгиевны аура такая тяжёлая и зловещая, что её всегда если не видишь, то чувствуешь, а вот Даниила Марковича замечаешь только тогда, когда тяжёлые ладони ложатся на плечи. Мышцы под ними тут же сжимаются. — Алин, ты где-то не здесь. Давай я помогу. Голос звучит почти весело, даже как-то ободряюще. Если бы Алина не знала, кто это, она бы точно купилась. Она очень хочет поверить, что он правда поможет, что сейчас у неё получатся все прыжки, а потом они снова займутся хореографией, и ничего более. Алине ну очень хочется, чтобы он не трогал её. И он помогает. Своими тяжёлыми руками он двигает её руки и ноги, будто она деревянный человечек в кабинете школьного психолога, он ставит её в начальную для прыжка позу, затем разворачивает, меняет снова положения её рук и ног, показывая, как нужно двигаться в прыжке, и всё это до боли обычно для тренера по фигурному катанию, если бы не его левая рука, опускающиеся к ней на тощие ягодицы и сжимающая их по очереди. Алина не подаёт ни малейшего вида, что что-то не так, потому что для окружающих всё действительно «так»: просто тренер помогает своей ученице. А ученица до крови кусает внутреннюю сторону щеки, лишь бы не заорать на весь каток, ведь всего две недели назад от делал то же самое в своей спальне, перед тем, как сделать ей больно. В его спальне сколько она не кричала и не плакала, никто не приходил на помощь, поэтому надеяться, что кто-то поможет сейчас - также бессмысленно. Алина напрягает все свои ментальные силы, чтобы просто не чувствовать эту руку сейчас на себе, чтобы слушать, но не слышать его голоса, и быть как бы не здесь. «Я не здесь» повторяет она себе, пока, кажется, в сотый раз заходит на прыжок. «Я не здесь» звучит в её голове, когда ей пытается что-то сказать Этери Георгиевна, и, не дождавшись от Алины ответа, кричит на неё и выгоняет с катка. «Я не здесь» шепчет она одними губами, когда девочки в раздевалке показывают ей что-то с телефона и смеются, а Алина всё также не может сказать ни слова. Алина не говорит до самого начала завтрашнего дня, когда снова здоровается с Этери Георгиевной.

———

Очнулась Алина всё также в кресле за круглым столом их офиса, только теперь очень щипит в глазах и носу, и хочется кашлять. — Алина, слава Богу, мы уже начали беспокоиться, — облегчённо выдыхает Катерина, убирает бутылёк нашатыря и закрывает его, — Мы в целом закончили, я не знаю, что с тобой сегодня весь день, но ты можешь ехать домой. Ты на машине или вызвать такси? Алина смотрит как будто сквозь девушку. Она пытается сосредоточиться на лице Катерины, на том, что она пытается ей сказать, но перед глазами всё как-то расплывается, и Алина находит в себе силы только кивнуть. — Что? Такси? Алина, пожалуйста, скажи по-человечески. Но Алина снова только кивает. Говорить всегда было тяжело. That there, that’s not me I go where I please I walk through walls I’m not here This isn’t happening I’m not here I’m not here