To love me is to suffer me

С утра Алина сбежала. Вот так вот просто: взяла и сбежала. Проснувшись рано, выпутавшись из объятий, наскоро оделась и выбежала на улицу. Дышать было тяжело. Дышать было страшно. Она стояла перед гостиницей, уперевшись руками в колени, смотрела на разгорающееся утреннее солнце, вдыхала жгучий мороз, и не могла понять, что это вообще было, а главное - что ей теперь с этим делать. Она никогда до этого не чувствовала ничего подобного. Все разы, что она была с мужчинами, когда пыталась почувствовать себя нормальным взрослым человеком, все те странные ночи, что она провела с какими-то знакомыми, всё что она чувствовала - это дискомфорт, страх и боль. Ей всё время подсознательно чудилось, что это был он. Один раз (из всего четырёх) у неё даже была паническая атака, до боли тривиальная, как по методичке, но парень, с которым она тогда была, был настолько этим обескуражен, что сбежал. Теперь сбежала сама Алина. И зачем это было сделано? Как это вообще понимать? Просто развлечение? Должно быть, просто развлечение. Люди ведь делают так - спят друг с другом просто, чтобы развлечься, чтобы удовлетворить свои потребности в отсутствие отношений. Конечно, это ведь так легко было для Жени - переспать с ней, она сама ластилась к рукам. У Алины не было таких потребностей. Было жгучее отчаянное желание, возникшее внезапно, на фоне недавнего сближения и многолетней любви. Женя даже ведь не представляет, что Алина её на самом деле любит. Наверное, она и не должна знать об этом. Так будет лучше для всех. Алина не представляла до этой ночи, что близость может ощущаться так. Она безумно хочет вернуться сейчас в номер, поднырнуть под одеяло, вжаться в тёплое тело, водить руками по спине, находя оставленные ей же ночью царапины и застарелые шрамы, но она догадывается, что Женя с ней была просто потому что захотелось. Или нет. Нужно вернуться в свой номер. Холодно. Весь день до короткой программы девушек Алина гуляла по городу. Хотелось загнать в мозг как можно больше этого холодного уральского ветра, что, казалось, даже подмораживал мысли. Женя не написала ей с утра, не писала и днём, и когда Алина заходила в ледовый дворец её начала уже заметно грызть тревога, что вот теперь - это уже точно конец. Если после поцелуя в Москве было ощущение, что всё в общем-то поправимо, что если просто игнорировать то, что произошло, можно будет притвориться, что ничего и не было, то после такого это сделать физически невозможно. В то же время в мыслях появилась странная ясность: Алине очень чётко стало понятно, что Женя не хочет с ней просто дружить, она абсолютно точно привлекает Женю как девушка. Но хочет ли она иметь с ней нечто большее, чем просто секс от перенапряжения? Алина склонялась в сторону того, что нет. Кто вообще в здравом уме захочет что-то такое с ней? С дерганой боязливой девчонкой, которая может расплакаться от того, что не может выбрать напиток в кофейне, которая ненавидит громкие звуки и верхний свет, которая ночами кричит во сне, и у которой есть страшная уродливая тайна. Никто из парней, что когда-либо ухаживал за ней, не предлагал ей нечто большее. Наверное, это глупо, если Алина будет даже думать об этом в отношении Жени, о том, чтобы предложишь ей что-то подобное. Женя ведь такая классная, ей рядом нужен кто-то такой же классный, такой же взрослый, такой же сильный. Жене не нужна Алина. Когда начались соревнования, у Алины даже получилось немного отвлечься, переживания за её знакомых фигуристок и технические моменты съёмок оттеснили этот тяжкий груз неизвестности. Наблюдая за прокатом одной из девушек, в этот раз не под камеру, она случайно бросила взгляд в сторону и увидела Женю, а на её шее еле заметный след от укуса. Господи. В глазах как-то потемнело и Алина присела, чтобы не упасть прямо сейчас на пол от увиденного. Она стояла и разговаривала с кем-то из тренеров, и след не был заметен для окружающих, его с лёгкостью можно было счесть за потёртость от длинной лямки сумки, перекинутой через плечо. Но Алина точно знала, что это. Она абсолютно точно помнила, как оставила этот укус. Почему Женя не закрасила его? Неужели не заметила? Не могла не заметить, она всегда придавала своей внешности очень большое значение. Это было послание Алине? Сигнал? А что он может обозначать? Она додумалась только до одного значения: «мне не стыдно, я не жалею о том, что произошло». Зато жалела Алина и трусливо выбежала из подтрибунника в холл, перевести дыхание. Там её нашла Аня Фролова и обеспокоено спросила: «чего ты? всё нормально?», на что Алина ответила сухое «да», и, не захотев продолжать бессмысленный диалог, пошла обратно ко льду. Оставшееся время она была совершенно рассредоточена, в голову лезли тревожные вопросы о том, что всё это значит, перемежась с внезапными воспоминаниями вчерашнего вечера, отчего горело лицо и казалось, будто бы все вокруг разом научились читать мысли. Как это вообще произошло? Это не могло просто взять и произойти, это абсолютно невозможно и абсолютно необъяснимо никакими законами физики. Объяснимо, возможно, законами физиологии, и тем, что у Жени, скорее всего, просто давно никого не было, а тут Алина подвернулась, которая уже который год по ней вздыхает, и которая бы согласилась на абсолютно всё, что ей предложат. Алина - она такая, слабая, ведомая. Но Женя - не плохой человек; самоуверенный - да, высокомерный - абсолютно точно, злопамятный - возможно, но никогда не плохой. Она бы не стала пользоваться Алиной. Наверное. Алина ведь тоже этого хотела. Алина первая этого захотела. В любом случае - это не должно повториться, и про это никто не должен узнать. Как это будет выглядеть в глазах общественности? Но общественность никогда не узнает, зачем бы Жене портить её собственную репутацию и рассказывать кому-то не тому. Но она ведь может рассказать какому-то своему другу, ненамеренно, просто поделиться, а тот выложить кому-нибудь ещё и… Это надо предотвратить и желательно сегодня. Мысль эта застала Алину врасплох: её ни на секунду не замолкающий разум выдал её прямо во время разговора с той же Аней Фроловой после окончания соревнований. Они быстро досняли кадр, попрощались, и тут Алина заметила Аделию, подошедшую только что вместе с её мамой. Несмотря на довольно хороший прокат, Аделия была несобранной, отвечала на вопросы неохотно, и говорила, что волнуется перед завтрашней произвольной программой, а когда они досняли и её мама чуть отошла поговорить с кем-то, девочка вдруг дёрнула Алину за рукав и отрешённо, даже не смотря ей в глаза, проговорила: — У меня очень сильно болит нога. Это мгновенно выдернуло Алину из своих размышлений и заставило ещё раз посмотреть на её коньки. Алина знала про травму тканей, но только по разговорам тренеров, сухому пресс-релизу, и сплетням девочек в раздевалке, и судя по тому, что Аделию спокойно отправили на этап, Алина заключила, что сейчас это что-то уже не очень серьёзное. Видимо, она ошибалась. — Ты же принимаешь обезболивающие? — Да, но оно кровит. Алина почувствовала, как на затылке выступил холодный пот. В следующую секунду она почти наклонилась, чтобы задрать штанину и оценить ситуацию, чтобы, может быть хоть как-то помочь, но Аделия отскочила и вернулась к только что пришедшей матери, повернулась спиной и молча, не попрощавшись, исчезла в толпе. Аделия - боец. Столько силы и мужества, сколько есть в этой хрупкой девочке, Алина редко в ком встречала. Аделия поедет на Олимпиаду совершенно одна, с грузом целой огромной, непрощающей ошибок жестокой страны на своих узких плечиках, Аделия будет не смотря ни на что биться за медаль, будет бороться с целым миром, и она непременно отдаст этой борьбе всю себя, Алина в этом не сомневалась. Но в то же время, кому, как ни Алине самой, знать: даже Патрокл пал под Троей. Несколько потрясающих сезонов, невероятная техника, первый в истории женский четверной тулуп, первые в истории фигурного катания два четверных риттбергера в программе, олимпийская надежда, но Аполлон уже оглушил своим ударом. Алина с ужасом вспоминает, что летом тоже была травма. Гектор уже ударил в пах. Алина вдруг думает, что возможно чуть позже, в Казани у родственников, она даже впервые за многие многие годы сходит в мечеть и помолится за Аделию. Хотя она, наверное, не оценит, она же христианка. В этой немой просьбе Алина, о обращаясь к Богу, умоляет его помочь Аделии, ведь она ещё так юна, её ещё можно спасти. Вплоть до последнего сезона в ней было столько неугасающей воли к победе и к жизни, что Алине самой иногда было завидно, но сейчас в её глазах не видно ничего из этого. Сколько вообще месяцев до Олимпиады? Неполных три. Успеет ли она восстановиться? Будет ли бой равным для неё? День как-то быстро и сумбурно заканчивается, Алина снова выходит прогуляться по ночному городу, чтобы подумать, и даже забывает о том, что хотела поговорить с Женей. И на следующий день, после произвольной программы девушек и короткой парней, когда её разум был забит беспокойством и за Аню и за Аделию, которые обе были невероятно расстроены своими результатами, она тоже не смогла найти в себе силы на встречу и разговор. В сообщениях также было пусто. След от укуса на шее был гораздо менее заметным, но лишь потому, что не был глубоким и начал заживать, а не потому, что был закрашен. Аделия снова была окружена тренерами и даже не упомянула о вчерашнем. Алина же до самого вечера думала о падениии, о травме, о том, что Патрокл больше не может с той же силой вершить судьбы врагов, и что уже летит с головы его шлем. На четвёртый же день пребывания в Магнитогорске, с утра, когда Алина пила всё тот же отвратительный растворимый кофе в гостиничном номере, ей внезапно пришли сообщения: Доброе утро) Давай сходим сегодня в ресторан А то мне кажется, нам нужно поговорить 10:15 Ожидаемо, но от этого не менее нервно.

Да

Доброе утро

Давай

Во сколько?

10:16

Часов в семь может быть Я знаю здесь один ресторан, я была там в прошлый раз 10:16

Окей

10:17

Когда же они встречаются, Алина думает, что соглашаться на этот странный разговор в ресторане - отвратительная идея: от волнения и вновь нахлынувшего стыда за произошедшее её почти тошнит. Женя смотрит на неё оценивающе, сосредоточенно, хмурится и тяжело вздыхает, но воздерживается от каких-либо комментариев и, придерживая дверь, проходит в зал, а Алина, не переставая перебирать пальцами, послушно следует за ней, словно хвостик. Потом она сама делает заказ за Алину, берёт ей какой-то салат, и только когда официант собирается уходить, Алина набирается смелости аккуратно коснуться рукава Жени и еле слышно говорит: «Закажи, пожалуйста, воды». Морщина между её бровей тут же разглаживается, и когда официант, наконец, отошёл, она, снова тяжело вздохнув, поднимает на Алину взгляд и, наконец, спрашивает: — Ты жалеешь о том, что произошло, да? Жалеет ли она? Нет. Она сама хотела этого. — Нет. — Хорошо. Я тоже нет. Алина с облегчением выдыхает. Наверное, слишком заметно. — Тогда тебе, возможно, что-то не понравилось? — Вновь спрашивает Женя. — Нет. Мне… Мне всё понравилось, — ответила чуть запнувшись Алина. — А с утра? Почему убежала? — пытается разобраться Женя, но в голосе её нет обвинения, а есть лишь обеспокоенность и самую малость обида, хотя может быть она Алине лишь чудится. — Я не знаю. Я боюсь. Мне всё понравилось, это не твоя вина. Я… я просто столько всего чувствую. И разом. И я не знаю, что мне делать. И меня так сильно к тебе тянет, что я боюсь. Боюсь, что тебе не понравится, что тебе этого не нужно. Прости меня. Алина не находила в себе силы поднять голову и посмотреть Жене в глаза. Ей ужасно неловко пытаться сейчас описать весь тот ураган эмоций и переживай, что начался три недели назад, а сейчас стал по размерам сопоставим с Катриной, и при этом не удариться в признание, хотя в какой-то мере это жалкое «меня тянет к тебе», наверное можно так и расценить. Это точно бы отпугнуло Женю. Скорее всего, она прямо сейчас примет решение прекратить их общение. Вместо этого Женя берёт её ладони в свои, сжимает, нежно оглаживает косточки, и говорит: — Всё нормально, я предполагала, что так и будет. Я не боюсь. Я думаю, что у нас правда всё произошло как-то быстро, я немного сама не ожидала. Но это не значит, что я сейчас брошу тебя. Я, честно говоря, эти дни думала, что ты сама от меня убежишь, я понимала, что тебе страшно, поэтому дала тебе время на подумать, но не думала, что именно в таком ключе. И мы не обязаны обсуждать всё сейчас, загонять то, что между нами, в какую-то определённую категорию, думать о том, насколько это правильно или нет. Давай просто расслабимся, нам обеим этого, как мне кажется, безумно не хватает. One step at a time. Договорив, Женя тепло улыбнулась, и у Алины от этого, вместе, конечно же, со сказанным, сразу на душе посветлело. Значит даже сейчас ещё не всё потеряно. — Окей. Я за. Извини, что так получилось. — И прекрати извиняться через каждую фразу! Я была с тобой, потому что хотела быть с тобой, и я ни о чём не жалею. И я прямо сейчас хочу быть здесь с тобой и есть этот средненький Цезарь за оверпрайс. Тебе не за что извиняться, да и вообще, ты делаешь это слишком часто и ни за что, — почти смеясь уже говорила Женя, забирая тарелки из рук подошедшего официанта. — Прости. — Алина! И в следующую секунду они обе смеялись от абсурдности ситуации. Дальше разговор пошёл гораздо легче, и они перешли на обсуждение соревнований, по большей части парней, которые будто бы соревновались, кто хуже откатает, и Алина рассказывала о забавных моментах со съёмок с ними, потом же, когда перешли уже на девушек, Алина чуть запереживала, что Женя спросит про Аделию. Она не хотела рассказывать все свои переживания, но и врать абсолютно не умела, поэтому когда Женя не спросила, Алина почти незаметно выдохнула. Потом они также спокойно, но уже в приятной ненавязчивой тишине, вернулись пешком к гостинице, и когда Женя увидела, что в холле, помимо них, никого нет, она взяла Алину за руку, переплетая их пальцы, а их ладони, на этот раз, были одинаково ледяные из-за жгучего уральского мороза. И когда Женя, проводив Алину до её номера, хотела было начать прощаться, Алина опередила её вопросом: — Слушай, мы же увидимся завтра с утра или днём? Во сколько ты улетаешь? — Рейс в пол седьмого, в аэропорт поеду к четырём. А ты? Алину осенило ещё раньше, чем Женя успела договорить фразу, она сжала крепче ладонь, её глаза загорелись и от радости она чуть привстала на носочки, и, наверное, чуть громче, чем следовало, ответила: — Так у меня тоже! Мы одним самолётом летим, поехали вместе в аэропорт, и сядем тоже вместе, у тебя же тоже бизнес-класс? — Да, Алин, только потише, — ответила Женя, улыбаясь так сильно, что скулы сводит, кладя руку ей на плечо и уверенно сжимая его, словно пытаясь сказать: «я здесь, всё хорошо, всё будет хорошо и завтра, когда мы вместе вернёмся вечером в Москву». — Можно тебя обнять? — вдруг спросила Алина, и в этот момент она выглядела настолько очаровательно, что Женя, нежно переместив руку на её спину, и подталкивая к себе, давая разрешение на объятие, не удержалась и поцеловала её. От неожиданности Алина вздрогнула, но тут же растаяла в Жениных руках, закрывая глаза, прижимаясь ближе, зарываясь руками в короткие волосы, кончики которых были мокрыми от расстаявшего снега. Алина не думала в этот момент ни о соревнованиях, ни о своих чувствах и проблемах, ни о завтрашнем перелёте и даже о том, что они сейчас стоят в коридоре на этаже, где из-за любой двери может появиться какой-нибудь их знакомый, и всё, что сейчас занимало её мысли, были вкус Жениного бальзама для губ и невероятная нежность, расцветавшая в её душе. Именно этот поцелуй будет Алина считать их первым: не странный импульс тогда около набережной, не бешенная страсть, закончившаяся пока что лучшей ночью в её жизни, а именно этот - осторожный, тихий и наполненный ожиданием чего-то большего. И какие же у неё мягкие губы. Алина вдруг поняла, что не хочет, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Её рука медленно опустилась на шею, отлаживая выступающие позвонки, и это, видимо, вернуло Женю в сознание, заставив вспомнить, где они и что они делают. Женя мягко отстранилась, и смотря прямо в глаза тоже очнувшейся от внезапного наваждения Алине, пообещала увидеться завтра на завтраке, а позже зарегестрироваться на соседние места на рейс. Чмокнув Алину в нос на прощание, она ушла, оставив за собой шлейф духов и надежды. I’m all of the days That you choose to ignore You’re all I need I’m in the middle of your picture Lying in the reeds I am a moth Who just wants to share your light I only stick with you Because there are no others It’s all wrong It’s all right