To love me is to suffer me

Утро настало раньше, чем Алина успела опомниться. Водоворот чувств, что бушевал в ней вчера, сменился обычной для неё тревогой перед перелётом. Спустившись в ресторан, она обнаружила уже сидящую за дальним столиком и медленно потягивающую кофе Женю. Взгляд её был сосредоточен и направлен куда-то вдаль, через окно. Погода была не из лучших: несмотря на то, что снега почти не было, из-за сильного ветра, его тонкие иголочки стремительно летели вдоль улиц, закручиваясь, и наровя впиться в самое сердце, словно льдинки Снежной Королевы. Алина, тоже взяв себе кофе и немного еды, опустилась в кресло напротив, и, весело пожелав доброго утра, попыталась привлечь внимание Жени, но реакция её была какая-то заторможенная, а взгляд, наконец опустившийся на Алину, показался теперь растерянным. — Да, доброе утро, извини я просто задумалась. Алина насторожилась. В последнее время всегда такая спокойная и уверенная Женя сейчас сама, казалось, не знает, что ей делать, что сказать. Она хотела было начать говорить, открыла рот, вобрала воздух, но тут же, передумав, выдохнула и тряхнула головой. Вся мимолётная беззаботность Алины и радость от встречи с Женей теперь сменились беспокойством и желанием понять, что не так. — Что случилось? — спросила она, пытаясь поймать взгляд Жени. — В Москве ночью беспилотники были, да и сейчас есть, аэропорты закрыты до сих пор, наш рейс ещё не скоро, так что его пока не перенесли, но я волнуюсь, — на одном дыхании выдала Женя. У Алины внутри будто бы камень упал. — Прости, я ещё не видела новости… — Ничего, не волнуйся, мы всё равно никак не можем на это повлиять, — тихо выдохнула Женя, отпивая кофе. Алина чувствовала, что Женя недоговорила, будто бы на её языке крутились какие-то фразы, которые она никак не решалась озвучить. Она снова отвернулась к окну и, задумавшись, начала откусывать заусенцы на пальцах. Алина подождала пару мгновений, но видя, что Женя снова глубоко ушла в свои мысли, аккуратно накрыла другую её ладонь своей, после чего та, вероятно, вспомнив о присутствии другого человека, смутилась, покраснела и спрятала руку под стол. — Мне просто так тяжело, от всего этого. Я знаю, что мы все в одной лодке, и что тяжело всем, но я так уже просто устала. Это всё длится уже так долго, оно не должно было длится так долго, этого вообще не должно было быть. И ещё мне стыдно, что я пыталась не замечать этого, что, пока оно не пришло ко мне домой, в Москву, мне казалось, будто бы оно где-то там, далеко, на периферии. Прости, что я гружу тебе всем этим, я знаю, что я должна быть сильной. — Все нормально, — с лёгкой, сочувствующей улыбкой проговорила Алина, продолжая поглаживать Женину руку, переплетая их пальцы, — Я тебя понимаю, это правда ужасно. Алина чуть помедлила, но не нашлась, что сказать дальше, и улыбка исчезала с её лица, как и всякая попытка поддержать. Она вдруг и сама задумалась о том, что их сейчас ждёт, о том, что война, так долго игнорируемая почти всеми в её круге общения, теперь своими мертвенно-бледными костлявыми руками добралась до них, зашла без стука в каждый дом, стоит ночами в углах комнат, мучит кошмарами, не давая спать, а днём ходит по пятам, холодит затылок и шепчет на ухо: «смерть, смерть, смерть…» Сама Алина старалась лишний раз не думать об этом, но каждый раз, когда она натыкалась на какие-то новости, на какие-то новые, связанные с этим инициативы и решения, она чувствовала, будто бы её берут в раскалённые тиски и макают в кипяток. Думать об этом было поистине невыносимо, потому что это было слишком похоже на так болезненно близко знакомое Алине бессилие. И вся страна, все люди, все взрослые и, что ещё хуже, дети, погрязли в этом бессилии и отчаянии. — Ладно, не будем об этом, — вырвала её из водоворота мыслей Женя, — Решаем проблемы по мере их поступления. Если рейс задержат - значит задержат. Пойдём, я ещё вещи не собрала, и ты, наверное, тоже. Всё будет нормально, мы справимся, да? — Да… — тихо ответила Алина, но смотря на то, как Женя, очевидно, берёт себя в руки, и снова становится той самой взрослой, рассудительной и уверенной собой, ей и самой становится легче, и вновь кажется, будто бы все проблемы мира могут стать решаемыми, если за них возьмётся Женя Медведева. Через час, когда они уже отдельно друг от друга собирали вещи, пришло долгожданное сообщение: «Аэропорты открыты!», и тут же сборы пошли быстрее, вещи начали ровнее складываться в чемодан, ветер на улице утих, облака чуть расступились, пропуская лишь пару ярких лучей блёклого, но упрямого зимнего солнца. И когда они встретились снова, на пороге гостиницы, на лице Жени уже не было утреннего смятения и растерянности, лишь их еле-заметный их отблеск затаился где-то на дне значков. Услышав позади себя шаги Алины, она быстро развернулась и улыбнулась ей, но неглубокая морщина всё ещё была видна между её бровей. — Я уже вызвала нам такси, — сказала она, перехватывая чемодан, — Не хочешь на улицу выйти? Тут как-то душно, — и тут же направилась к высоким стеклянным дверям. В машине, пока они ехали к аэропорту, а Алинина рука как-то сама собой оказалась в прохладной Жениной, та снова отвернулась к окну и о чём-то сосредоточено думала, и Алина видела, что уже совсем не осталось той липкой нервозности утра, однако, не могла не пропитываться сама этой странной тревожной задумчивостью. Алина чуть сжала Женину ладонь, и та ту же отпрянула от окна, повернулась к Алине и, всё также, не говоря ни слова, долго всматривалась в её черты, думая о чём-то своём. Это смутило Алину, она покраснела и отвернулась уже сама, в ответ на что услышала короткий тихий смешок. — Рейс перенесли на два часа, — тяжело выдохнув сказала Женя, когда они подошли к стойкам регистрации. — Блин… Это значит нам придётся четыре часа тут сидеть? — Да, — ответила Женя как-то немного раздражённо, и умом Алина понимала, что это раздражение не направлено на неё, а скорее на Шереметьево, который не мог вовремя предоставить информацию, на аэропорт Магнитогорска, в котором полторы кафешки и бизнес-лаунж из четырёх кресел, в целом на эту сложившуюся ситуацию, но подсознательно Алина всё равно ощущала, как сильно ей хочется не привлекать сейчас к себе лишнее внимание, молчать и не отсвечивать, чтобы не попасть под горячую руку. Хотя подождите, Боже мой, какая горячая рука? Это же Женя, её Женя… Её ли? Она вдруг почувствовала, как из ладоней выхватывают паспорт, и вот Женя уже стремительным шагом направляется к стойке, а Алина, погрязшая в собственных мыслях, еле поспевает за ней. Дальше Женя всё делает сама: регистрирует их, сдаёт багаж, ищет гейт и бизнес-зал, оформляет пребывание, потому что у неё, конечно же, есть какой-то аналог Priority pass, и Алина ей правда за это благодарна, за то что избавляет её от нервов, связанных со всеми этими изматывающими мелочами, но в то же время, она не может сама не заражаться этой Жениной странной напряжённостью, не может не думать о том, что любое её лишнее слово сейчас, любое лишнее движение, может разозлить Женю, что ей нужно вести себя как можно более аккуратно и незаметно. Опустившись, наконец, в кресла, Алина была рада тому, что Женя оставила её и пошла чуть пройтись, она включила себе какой-то бессодержательный подкаст в наушниках, и просидела почти без движения даже когда Женя вернулась, и также молча села читать что-то напротив неё. Они уже шли к гейту, когда Алина вдруг поняла, что её сейчас ждёт не просто какое-то абстрактное действие, а перелёт, когда её снова будет съедать изнутри клаустрофобия, духота и бесконечный, грызущий мозг шум. Сели в кресла они также молча, и ей было уже так боязно лишний раз шелохнуться, выдав тем самым свой страх, что она позволила Жене убрать свою сумку с наушниками и фигуркой мышонка на багажную полку, и, прикрыв глаза, отвернулась к окну. — Алина, посмотри на меня, — ворвался вдруг в её сознание обеспокоенный голос Жени, а рука легла на её плечо. Но Алина не посмотрела, лишь спросила короткое «Что?» — Я тебя уже два раза позвала, а ты не отвечала. С тобой всё нормально? — Да. — Ну повернись, пожалуйста, ты сама не своя. Алина резко дернулась, рука Жени от неожиданности упала с её плеча, а её тревожный ищущий взгляд остановился на Алинином лице. — Что такое, Алин? — тут же спросила она. — Да ничего, просто… Просто не хочу тебя раздражать и лишний раз маячить… — с трудом выговаривала Алина. Слова в голове путались и размывались гулом запустившихся турбин самолёта. Скоро взлёт. — Что ты такое говоришь? Ты меня вовсе не раздражаешь, — сказала Женя и потянулась к её ладони. — Но ты так выглядела всё время, как будто злишься на меня, как будто бы хотела, чтобы я не мешалась тебе и по-скорее куда-нибудь исчезла… — последнюю фразу она уже говорила так тихо и надломленно, что не была уверена, что Женя вообще услышала её. Она быстро заморгала, прогоняя непрошеные слёзы, отворачиваясь. — Алина, пожалуйста, посмотри на меня, — Алина почувствовала, как пальцы тыльной стороной сначала нежно проводят по её виску и щеке, а затем легонько поворачивают в сторону Жени, — Я не злюсь на тебя. Я злюсь на эту ситуацию в целом, я и правда целый день на взводе, но я не думала, что ты можешь воспринять это на свой счёт. Я никогда на тебя не злюсь. От её внимательного, полного искреннего беспокойства взгляда, от её расстроенного голоса и нежных прикосновений, Алине вдруг показались совершенно бессмысленными её собственные переживания, но в то же время, в ней всё же оставалась та тень сомнения, та въедливая мысль, что постоянно твердила ей: «А такое вообще бывает? Чтобы кто-то так трепетно относился к тебе?» — Правда? — всё никак не могла поверить Алина. — Ну конечно правда, за что мне на тебя вообще злиться? Ты же ничего не сделала. Ну иди сюда, а то ты похожа на брошенного котёнка, — сказала она и раскрыла свои руки для быстрого, но так сейчас нужного объятия, и Алина прильнула к ней. Тепло её тела и ритмичные поглаживая по спине на мгновение заглушили и рёв турбин, и разговоры сотни людей в салоне, и даже её собственные неугомонные мысли. Она почувствовала невесомый поцелуй где-то на макушке, и тихое «Сядь сейчас ровно, мы взлетаем, хорошо?» около своего уха, она отстранилась от Жени, выпрямилась в кресле и незаметно стёрла одинокую упавшую слезу. А уже через пятнадцать минут, когда самолёт уже активно набирал высоту, Женя сама достала её сумку, откуда Алина вытащила наушники, но перед тем, как надеть их, услышала, услышала около себя: — «Можно стать безжалостным, потерять чувствительность, привыкнуть к виду крови, и слёз, и страданий, но как возможно, познавши истину, отказаться от неё?» Как можно, Алина, слыша всю свою жизнь о недопустимости войны, о важности, первостепенной важности человеческой жизни теперь вдруг перестать о ней думать вовсе? Как можно, пытаться к этому адаптироваться, твердить о каких-то «новых реалиях», если эти реалии - сумасшествие, температурный бред контуженного? И когда я так чувствую, Алина, «когда я так чувствую своё бессилие, мною овладевает бешенство - бешенство войны, которую я ненавижу». Я читала об этом недавно в книге, её написали ещё про Русско-Японскую войну, ты должно быть, и не помнишь из школьной истории, что такая была, но как же отвратительно правдивы эти слова, и как же ужасно, что спустя более чем сто лет люди вновь переживают тот же ужас. Она на секунду замерла, и Алина не знала, что ей можно сейчас ответить, а её взгляд снова стал отрешенным и пустым. — Вот на что я злюсь, Алина. Вот на что. А теперь приляг, отдохни, зря я тебя этим загрузила, но я доверяю тебе, — сказала она и, убрав подлокотник, подставила Алине своё плечо и грудь, на что та, чуть помедлив, ответила: «Спасибо. Я тоже доверяю тебе», после чего нацепила наушники, и, уткнувшись в изгиб Жениной шеи, провалилась в сон. Москва встретила их сильным морозом, но полным отсутствием снега, что был приятной неожиданностью, ведь явно противоречило прогнозу. Алина, кутаясь в свою осеннюю куртку, выискивала глазами Женю, отошедшую ненадолго покурить и оставив Алину смотреть за чемоданами. Когда та появилась, с раскрасневшимися от холода щеками и расслабленной лёгкой улыбкой, тронувшей её лицо, вероятно от того, что они, наконец, вернулись домой, она сообщила Алине, что уже заказала им такси, и что сначала они поедут к ней, а только потом Женя вернётся к себе. Эта забота, даже в таких мелочах, то, что Женя не бросала её сейчас, грело Алину и затрагивало какие-то такие тонкие струны души, о существовании которых она и не подозревала ранее. С Женей рядом хотелось находиться постоянно, всё время слушать её, говорить с ней, держать за руку и пить чай, в общем - делать всё, что угодно, и это ещё если не вспоминать поцелуи… Алине очень сильно сейчас хотелось поцеловать Женю, хотя бы мимолётно, по-дружески в щёчку, но они уже были не в тихом Магнитогорске, где ими никто особо и не интересовался, а в кипящей, всюду следящей за тобой тысячами камер и миллионами людей Москве. В этой Москве Алина позволила себе лишь подойти чуть ближе и незаметно схватиться за рукав Жениного пальто, в ответ на что улыбка на её лице стала самую малость шире и лучезарней. Почти незаметно они преодолели долгую дорогу по московским пробками до дома Алины, где они даже толком не говорили, а просто были рядом друг с другом, просто существовали каждая в своих мыслях, но с сомкнутыми ладонями и переплетёнными пальцами между сиденьями, и, уже подъезжая, Алина вдруг, сама не ожидая от себя, озвучила ту мысль, что крутилась у неё в голове весь сегодняшний день. — Жень, может быть зайдёшь ко мне? Женя резко повернулась к ней, и, не отпуская её руки, ответила: — Я устала после перелёта… Алина тут же, пока они ещё не доехали и у них было время на то, чтобы решить, озвучила вопрос целиком, то, что она действительно имела ввиду. — Может, останешься сегодня у меня? — её сердце за секунду, казалось, разогналось до двухсот ударов в минуту, ожидая ответа. Щёки горели, и, несмотря на холод, пробравшийся даже в салон автомобиля, очень хотелось пить. Женя задумалась, очевидно взвешивая в голове все «за» и «против», но, увидев, что они уже заворачивают во двор, на выдохе ответила: «А давай. Что тут, правда что…», и когда машина остановилась, расплатилась с водителем и вышла, вытаскивая чемоданы. В квартире Алины царила привычная ей немного небрежная, но обжитая и родная ей атмосфера. Кучи разных напольных светильников, цветные гирлянды, книги и статуэтки на полках, оставленные на полу собачьи игрушки и несколько лежавших по углам лежанок мгновенно успокаивали её и напоминали, что она, наконец-то у себя дома, и только тихие шаги Жени позади напоминали, что все сюрриалистичные события последней недели были не беспокойным сном, а реальностью. — У тебя очень мило, — сказала Женя, рассматривая разбросанные по полу игрушки, — а где Масару? Или ты отвезла его кому-то на время этапа? — Да, с ним Анюта согласилась посидеть. Я обычно ей или маме отвожу его. — А чего им не приходить сюда его кормить и выгуливать раз в день? Он вроде умный, квартиру не разнесёт, — сказала Женя, проходя на кухню. — Квартиру-то не разнесёт, но я не люблю просто когда ко мне домой кто-то без меня приходит. Тем более, что Масару нравится в гостях жить, да и он Анюте и маме нравится, вроде как, — отвечала Алина, проходя за ней, — Ты голодная? У меня, если что, вообще ничего нет. — Да нет, всё нормально, я не хочу есть. Чай? — Чай, — с облегчением ответила Алина, наливая в чайник воду. Когда чай был уже выпит, а чашки так и остались стоять на столе, Алина выдала Жене одежду и полотенце и отправила в душ, а сама начала методично разбирать вещи. Она понимала, что предложение «может, останешься у меня» звучало, как предложение переспать, но это - последнее, чего хотелось сейчас Алине, и Женя, поначалу ошарашенная, очень быстро это тоже поняла. — Хей, — окликнула её появившаяся в дверном проёме спальни Женя. От её разгоряченной кожи и влажных волос пахло Алининым шампунем и мылом, и это показалось ей чем-то таким родным и интимным, что у неё закололо сердце. Женя обняла её со спины, и проговорила ей куда-то в затылок, — Можно я с тобой посплю? — Я.. я не хочу сегодня… — начала было отвечать Алина. — Мы не будем делать что-то, чего тебе не хочется. Я просто хочу быть с тобой, — добавила она уже тише, зарываясь в Алинины волосы на затылке. — Я не знаю, что нас ждёт дальше, — проговорила Алина, лёжа в уже тёмной комнате на груди у Жени, вслушиваясь в стук её сердца, — И нас с тобой в частности, и всех нас в целом. Мне, если честно, страшно смотреть туда, в будущее. Всё идёт как-то совсем не так, как должно… Всё идёт в какую-то не ту сторону, и я как-то потеряла момент, когда оно туда свернуло. В один день был Чемпионат мира по футболу, а в другой уже взрывы в Татарстане… Я как-то не уследила за этим… — А я следила, Алин. Но понимаешь, никто не мог предугадать, что получится именно так, никто. Всё, что я могла, это просто смотреть и ужасаться, и смотреть на то, как ужасаются другие, как тоже перестают понимать, что норма, а что - нет. Она провела по Алининым волосам, приглаживая их, собираясь с мыслями. — Однажды очень давно, когда мне было, наверное, лет восемь, нас водили с классом на какую-то выставку, посвящённую Великой Отечественной. Я как сейчас помню, как тогда испугалась, от всех подробностей, от фотографий, как потом пол ночи молилась Богу перед бабушкиными иконами, стоя на коленях, о том, чтобы больше никогда не было войны, как бабушка услышала, что я не сплю, пришла ко мне, как я долго плакала у неё на руках и говорила: «Я боюсь войны, я не хочу, чтобы была война, а вдруг опять начнётся война? Бабушка, ведь давно уже не было войны, а вдруг она опять начнётся?», и как она меня успокаивала и отвечала: «Женечка, войны больше не будет, сейчас уже время другое и люди другие, войны больше не будет, никогда не будет», и как я долго ещё не могла ей поверить и всё плакала и молилась. Я первые месяцы не могла вообще поверить, что это всё взаправду, что война опять началась. Я до сих пор до конца не верю. Она остановилась, услышав тихие всхлипы около своего сердца. — Женя… Это так ужасно… Я не знаю, я… Я не знаю, что нам делать… — проговорила Алина, сминая в руке Женину футболку. — Тише, тише, не плач, иди сюда, — Женя развернула её в своих руках и прижала ближе к себе. Алина вдруг так остро поняла, что даже сильная и смелая Женя тоже не знает, что же им делать, и осознание это выбило из её лёгких весь воздух. Легче жить, когда твои проблемы заканчиваются на тебе, когда хотя бы у всех остальных всё хорошо, и есть понимание, что завтра существует, что мир продолжает жить. Когда весь остальной мир не стоит на месте, у тебя самого каким-то магическим образом появляются если не силы продолжать бороться, то хотя бы воля к тому, чтобы оставаться в живых и готовиться к борьбе в будущем. Когда же вдруг, волнами, на неё накатывает осознание, что никто не знает, куда всё идёт, и как это остановить, становится по-настоящему страшно. — Скажи, Женя, скажи, пожалуйста, что всё будет хорошо, что мы всё сможем и всё преодолеем… — шептала она куда-то в ворот её теперь мокрой футболки. — Тише, Алина, у тебя есть я, а у меня есть ты. Пока что они не могут отнять нас друг у друга, пока что мы можем хотя бы просто быть, и этого достаточно. Они не заберут у нас вот это, — сказала она, поднимая Алинину ладонь и прижимая к своему сердцу, — Я тебе обещаю, Алина, этого у нас никто не посмеет отнять. И Алина решила поверить, в этот раз поверить в её слова было до невозможности необходимо, ведь если бы она в этот самый момент не услышала Женины слова, то её собственное бессилие, страх и отчаяние поглотили бы её целиком. Женя чуть наклонилась, стирая с Алининых щёк дорожки слёз, покрывая их невесомыми сухими поцелуями, и когда её дыхание выровнялось, после стало размеренным и глубоким, а на лице появилось очаровательное сосредоточенное выражение, будто бы во сне она о чём-то усиленно думала, Женя прошептала одними губами: — Тебя у меня больше никто не отнимет. Угомониться бы в твоих безмятежных руках, Но я пахну как страх, как сбежать впопыхах Как среди ночи будить, в слезах поговорить Как ногти грызть или губы кусать до крови Вечно плачу А ты пахнешь как эти шампуни без слёз Как забота, как дом, как способность всерьёз И надолго любить, Бесконечно любить