Глава 1
10 апреля 2026 г., 15:34
Шейн откидывает голову на подушку. Отдышаться должно быть легко, но каждый раз украдкой бросая взгляд на Розанова, поигрывающего мускулами, пока застёгивает брюки, он чувствует, как у него снова перехватывает дыхание. Это была ошибка. Ужасная, кошмарная, опасная ошибка. О чём он думал? Не просто переспал с мужчиной, а ещё и с тем, кто станет его соперником, как только начнётся их первый сезон в лиге?
Розанов поворачивается обратно к Шейну и ухмыляется. Шейн вспоминает вкус его губ и отводит взгляд. Он хочет снова его почувствовать. Розанов такой тёплый, такой харизматичный и бросает Шейну вызов, заставляя его желать, чтобы он остался.
— У меня завтра ранний рейс, — говорит Розанов, закусывая губу, и взгляд Шейна сначала застывает на ней, а потом прослеживает движение его кадыка, когда он сглатывает. — Проверишь коридор, да?
Шейн перекатывается по кровати и встаёт, расслабленный и неторопливый, идя к двери длинным путём. При этом он приближается к Розанову, стоящему у изножья кровати. Несмотря на то, что это кажется смелой провокацией, выражение лица Розанова не меняется, когда Шейн протискивается мимо — до тех пор, пока он не оказывается почти вне зоны досягаемости.
Розанов что-то бормочет себе под нос по-русски. Шейн не знает русского, но у него возникает ощущение, что это что-то неприличное. Сильные руки хватают его за бёдра и притягивают обратно. Он успевает подумать, что ладони Розанова оставят на его коже неизгладимый след, как от ожога, а потом все связные мысли разом покидают его голову.
Поцелуи никогда такими не были. Ни позади школы с хихикающими старшеклассницами, ни с его подружками. Это вызывает привыкание, отвлекает, воспламеняет Шейна. Вместо неловкой возни — соревнование. Как и на льду, Шейн не ударяет лицом в грязь, отвечая в том же духе, прижимаясь ближе. Он не хочет останавливаться. Розанов стонет ему в рот, а затем отталкивает.
— Блядь, Холландер. Я бы решил, что ты меня соблазняешь, но ты слишком для этого глуп.
— Пошёл ты, — огрызается Шейн и отступает назад, чуть не спотыкаясь, прежде чем резко разворачивается на пятках, чувствуя спиной тяжёлый взгляд Розанова. Шейн с трудом сглатывает, поправляет член и приоткрывает дверь. Высовывает голову в коридор, который оказывается пуст.
Ещё один раунд ведь не повредит? Розанову всё равно улетать с утра пораньше, да и они же не за попытками подружиться будут время проводить. Шейн, вероятно, скоро отключится от усталости. Что значит одна ночь, если они уже перешли эту черту с широко открытыми глазами?
Шейн закрывает дверь и опускает засов, замечая в нём своё отражение. Он выглядит голодным. Он никогда раньше не видел себя таким. Покачав головой, Шейн отводит взгляд.
— Чёрт, — говорит он. Интересный в номере ковёр, покрытый сине-золотым позолоченным узором, достаточно шикарным даже для пентхауса. — В конце коридора спорящая парочка. Лучше подождать, пока они уйдут.
Шейн поднимает глаза и встречается с обжигающим взглядом Розанова, чьи штаны слишком явно выпирают спереди. Шейн хочет его.
— М-м. Да, — медленно и уверенно отвечает Розанов и подходит к Шейну, не останавливаясь, пока не прижимает его к двери всем телом. Поза уже кажется знакомой. Откинувшись назад, Шейн приподнимает голову, чувствуя, как дыхание Розанова касается его губ. — Не стоит рисковать. Может, я останусь подольше, а? Пока мы не убедимся, что они ушли.
— Логично, — лжёт Шейн и снова сдаётся на милость Розанова.
После, когда они лежат вместе на кровати, измученный и вспотевший Шейн не может заставить себя пожалеть об этой лжи. Розанов не пытается снова одеться, вместо этого закидывая руку на спину Шейна.
— Есть сейчас какая-нибудь игра? Посмотрим её и подождём, пока коридор освободится? — Его голос всё ещё слегка хриплый, прерывистый, и это единственное, что указывает на то, что он хоть немного напрягся, доводя Шейна до оргазма.
Шейн сглатывает и задаётся вопросом, чувствует ли Розанов ложь у себя во рту. Если его язык и горчит, он этого не упоминает. Шейн переворачивается на живот, и Розанов убирает руку.
— Игры нет, — медленно произносит Шейн. Выражение лица Розанова остаётся нечитаемым. Линия скулы, прядь волос на лбу, пот в углублении на шее. Глаза Шейна не знают, на что смотреть в первую очередь. — Может, вместо этого… ты научишь меня каким-нибудь русским словам?
Розанов чуть шире распахивает глаза — ровно настолько, чтобы Шейн заметил. Ему приятно выбить почву у соперника из-под ног, ведь всё это время, с тех пор как Шейн застал его курящим у того катка, именно он постоянно чувствовал себя неустойчиво, на грани потери равновесия на льду.
— Только ругательствам, — поспешно выпаливает Шейн под пристальным взглядом Розанова. — Когда я выиграю первый матч «Бостон» — «Монреаль», то хочу послать тебя на хуй.
Розанов закатывает глаза, после чего кладёт руку на плечо Шейна и толкает его на спину, прижимая всем своим весом к матрасу.
— Думаешь, я пойду на хуй? А что, если на хуй пойдёшь ты? На мой?
Шейн не может сдержать фырканье.
— Размечтался.
Зубы слегка прикусывают его губу.
— Хорошо, я научу тебя ругательствам. Ты должен знать, как я тебя называю. — Спина Шейна выгибается дугой, когда Розанов покусывает тонкую кожу его шеи. — Первый урок. Yabloko.
Шейн повторяет слово.
— Что это значит? — Он не помнит, чтобы Розанов когда-либо произносил это слово, но уверен, что как минимум половина всего того, что он говорит по-русски, вульгарна.
— Говнюк, — переводит Розанов. На его лице появляется странное выражение, дополняемое подергивание губ, которое Шейн хотел бы научиться читать. — Как ты.
Шейн шлёпает его по груди, а затем целует.
Розанов уходит, когда Шейн засыпает, оставив свой номер в блокноте отеля в виде почти неразборчивых каракуль под словами: «Бостон победит, я тебя трахну».
«Размечтался», — думает Шейн про себя, но всё равно вносит номер Розанова в телефон. Он не сохраняет его в контактах, а быстро отправляет сообщение.
Говнюк.
Розанов отвечает тут же.
Нет, Холландер. Yabloko.
***
— Ты говоришь по-русски? — спрашивает Пайк, который пытается подружиться с Шейном с завидной, хотя и немного утомительной решимостью. Шейн кладёт перчатки на полку, левую поверх правой, чтобы было удобно надевать перед первой игрой. Шейн вытирает вспотевшую ладонь о бедро. — Только оскорбления, — говорит он. — Кто-то должен ответить Розанову. Пайк смеётся. — Чёрт, чел. — Он хлопает Шейна по плечу, бросая свои перчатки в кучу на дне шкафчика. — Думал, СМИ преувеличивают, но вы двое действительно ненавидите друг друга, да? Шейн снова поправляет перчатки. Большие пальцы совпадают. Так-то лучше. — Да, он говнюк. Yabloko. Пайк заливается смехом. — Я это запомню. Yabloko.***
В точке вбрасывания Илья пристально смотрит на Холландера, который выглядит так же, как и несколько месяцев назад. Те же нелепо привлекательные веснушки, напряжённая поза. Для человека, стоящего как статуя, Холландер раздражающе хорош в хоккее. Ну, может, и не раздражающе. Илья давно уже не чувствовал вызова на льду. Он ожидал, что НХЛ заставит его выкладываться на все сто, но не рассчитывал найти равного себе так скоро. И как бы ему не хотелось это признать, Холландер равен ему по силам. Илья всё равно его победит. — Шейн Холландер, — зовёт он, занимая позицию. — Розанов. — Раздражение в голосе Холландера заставляет Илью улыбнуться. — Разочаруешь их, Холландер? В глазах Холландера вспыхивает огонь. — Ни за что, urodlivyy yabloko. Мозг Ильи с трудом приходит в себя после странного оскорбления, когда его назвали уродливым яблоком, да ещё и с прилагательным неправильного рода. Холландер выглядит таким довольным собой. Должно быть, он поискал другие русские оскорбления, но не потрудился проверить ни одно из слов, которым его научил Илья. Ну и дурак. Ему, вероятно, следовало бы больше внимания уделять шайбе, чем неуклюжему русскому Холландера, потому что он проигрывает первое вбрасывание. И первую игру. Что делает его ещё более решительно настроенным победить Холландера в следующий раз. После финального свистка, когда они пожимают друг другу руки на льду, Илья наклоняется ближе. — Dva tri odin, — шепчет он себе под нос, и, когда выпрямляется, Холландер выглядит одновременно озадаченным и раздражённым. — Разберись сам. — У Ильи вдруг возникает нелепое желание укусить это нахмуренное лицо. — Говнюк, — огрызается Холландер. Илья надеется, что Холландер направит часть своего раздражения на перевод цифр.***
Шейн прислоняется к стене возле стадиона и стучит пяткой по бетону, ожидая, пока загрузится интернет на телефоне. Одному богу известно, во сколько ему обойдётся этот поиск. По крайней мере, бонус при подписании контракта должен это покрыть. Проверка сказанных Розановым слов по словарю дает ему три цифры: 231. Шейн чувствует, как у него пылает лицо, и сильнее пинает стену. На неизвестный номер: Название бы не повредило, знаешь ли. Я что, должен проверить все отели рядом со стадионом? С неизвестного номера: было бы забавно И затем название отеля всего в нескольких кварталах оттуда. Удобно. Шейн идёт туда пешком, натянув капюшон на опущенную голову. Из вестибюля он тут же направляется к лестнице, стараясь никому не смотреть в глаза. Ему кажется нелепым заглядывать из-за двери, чтобы убедиться, что коридор свободен. Сердце Шейна бешено колотится, ладони потеют. Пусто. Он бросается от лестничной клетки к двери с номером 231. Стучит. Каждая секунда до момента, когда дверь наконец открывается, кажется ему вечностью. Розанов ухмыляется ему. Полный говнюк. — Ух ты, Холландер. Ты что, бежал сюда? — Отъебись, — огрызается Шейн и толкает дверь. Розанов отступает, подняв руки и глупо ухмыляясь в своей типичной манере. — Хочешь, чтобы нас поймали? — С нами всё будет в порядке. Команда ушла в клуб, — отмахивается от него Розанов и затем окидывает похотливым взглядом, который, словно физическая тяжесть, скользит вверх по ногам Шейна, задерживаясь на промежности и губах. Шейн делает полшага к нему, прежде чем замечает вторую кровать. — У тебя что, есть сосед по номеру? — Шейн вновь отступает к двери. Розанов закатывает глаза. — Da, Холландер. У меня есть сосед по комнате, и он хочет посмотреть, как мы трахаемся. — Когда Шейн не отвечает, Розанов делает два больших шага к нему, сокращая оставшееся расстояние между ними. — А, я понимаю. Ты глупый. Соседа по комнате нет. Мне повезло, живу в номере один. Ты закончил? — Иди ты, — говорит Шейн, но позволяет Розанову притянуть себя ближе.***
Холландер такой пугливый. Он как кролик или какое-нибудь другое травоядное животное, чрезмерно бдительный и чуткий к угрозам на каждом шагу. Илья в основном находит эту его черту раздражающей, но когда возбуждается, его это немного заводит. Илья целует его и не может остановиться. Холландер охотно отвечает, прижимаясь к нему, цепляясь за него и покорно идёт следом, пока Илья не чувствует, как ударяется о край матраса. Тогда он осторожно падает на кровать и тянет Холландера на себя. После Илья переводит дыхание. Они испачкали простыни, но у них есть ещё одна чистая кровать. Удобно. Он на два месяца обменял свое право на одноместный номер, чтобы получить этот номер в данной поездке. Им придётся придумать что-то ещё — какое-то другое место, где их не застукают. Если они, конечно, продолжат трахаться. Илья совсем не будет против. Несмотря на свою неуклюжесть и нерешительность, Холландер быстро учится, у него хорошие руки и приличный рот. Илья точно не так быстро и хорошо освоил минет. Холландер в этом тоже своего рода вундеркинд, и было бы безответственно не следить за его прогрессом. Кроме того, Илья его ещё не трахнул. Холландер прекрасно бы его принял, думает он. Холландер первым надевает трусы, заставив Илью оплакивать потерю такого прекрасного вида. Когда он снова закутывается в свою нелепую толстовку, то замирает и смотрит на дверь. На миг Илья жалеет, что он не может остаться. Холландер скучный, чопорный и хуже него играет в хоккей, но в прошлый раз было забавно учить его русскому. С тех пор как он переехал в Штаты, никто больше его об этом не просил. В этой стране Илья одинок. Конечно, он сближается со своими товарищами по команде. Марлоу, в частности, любит подшучивать над ним. Но это не настоящая дружба, а просто приятельское общение, которое ограничивается выпивкой и болтовней в раздевалке. Во всяком случае, Холландер знает о нём больше правды, чем кто-либо ещё в этой стране, кроме Светланы. Менее десяти человек во всём мире знают, что Илья Розанов любит как женщин, так и мужчин. Это немало. Но Илья не может попросить его остаться, потому что дело не в этом. Холландер хочет трахаться с ним и обыгрывать его в хоккей, а не дружить с ним. Боже, Илья жалок. Ему надо покурить. Как только Холландер уйдёт… — Ты проверишь коридор? Чтобы убедиться, что там никого нет? — спрашивает Холландер, теребя край толстовки. Илья вздыхает и скатывается с кровати. Он не надевает никакой одежды, наслаждаясь тем, как Холландер не может решить, куда устремить взгляд. Когда он приоткрывает дверь и просовывает голову наружу, то следит за тем, чтобы остальная часть его тела оставалась внутри. К его удивлению, коридор не пуст. Несколько парней из второго звена ждут под дверью в трёх номерах от его. Увидев, как Илья высовывает голову из-за двери, они радостно кричат ему: — Розанов! Пойдём с нами в бар, Бенси говорит… — Нет, нет, — Илья отмахивается от них, практически чувствуя, как Холландер начинает нервничать у него за спиной. — Проверяю, что за говнюки шумят в коридоре. Спокойной ночи, шумные говнюки. Захлопывание двери и щелчок замка прерывает их ответные насмешки на полуслове. Как он и предполагал, Холландер застыл на месте, словно олень в свете фар. Ещё одно травоядное животное, конечно же. — Коридор не пуст, — без надобности говорит Илья. — Блядь, — отвечает Холландер. — Прийти сюда было ошибкой. Нас поймают, и тогда нашим карьерам конец, никто не будет играть… — Когда он нервничает, то начинает бормотать — ещё одна его черта, которую Илья заметил и которая в основном раздражает его, за исключением тех случаев, когда это довольно мило. — Тсс, Холландер, — говорит Илья и силой заставляет его сесть на край запачканной кровати. — У нас всё хорошо. Мы примем душ, может, устроим ещё раунд, посмотрим игру, а потом ты уйдёшь. Никто не узнает. — Илья хватает его за волосы, заставив запрокинуть голову. Изгиб шеи Холландера попросту неприличен. Илья видит, как он сглатывает. — Никто не узнает, — повторяет Холландер. — А теперь раздевайся. Другая кровать чистая.***
Илья бронирует номера в отелях подальше от команды, когда едет в Монреаль на другие игры. Холландер делает то же самое в Бостоне. И если каждый раз, когда они в конце вечера проверяют коридор, неизбежно находится причина задержаться подольше, устроить ещё один раунд, выучить ещё одно псевдоругательство, которое Холландер запоминает с лёгкой морщинкой между бровями… Что ж. Илье одиноко в Америке, а Холландер иногда помогает ему чувствовать себя немного менее одиноким.***
В Вегасе Холландер получает награду «Новичок года». Илья подавляет инстинктивную зависть и раздражение ровно настолько, чтобы порадоваться за него. Он ведь не плохой человек. Когда экран телефона загорается звонком от отца, Илья извиняется и находит место на крыше. Как и следовало ожидать, отец в ярости от того, что он не получил награду. Неважно, что Илья забил более 50 голов в своём дебютном сезоне. Несмотря на своё отвращение, Григорий Розанов хорошо разбирается в американском хоккее, когда решает, что Илья недостаточно старался. Илья убирает телефон и прижимается лбом к холодному металлу перил, отчаянно желая закурить. Он увидел сообщение от Джейн перед тем, как заблокировал экран, но у него не хватает сил отвечать, да ещё и на английском. Вместо этого он закуривает сигарету и задерживает дым глубоко в лёгких. Его отец стареет, но он ещё недостаточно стар, чтобы смягчиться. Напротив, кажется, он чаще припоминает все недостатки Ильи и забывает о его достижениях. Хотя, возможно, в детстве Ильи было примерно так же. Возможно, он пугается собственной тени, переживая попусту. Может, в России он поймет, что всё в порядке и он зря волнуется. Возможно. Позади него с грохотом захлопывается дверь. Илья чуть поворачивается в её сторону, свободно держа сигарету между пальцами. И да, конечно же, это Холландер. Он приоделся по случаю, напялил смокинг. Илья снова переводит взгляд на город, чтобы не сделать какой-нибудь глупости. Холландер давит. Давит, давит, давит. Словно он не замечает предупреждающих знаков, которые излучает Илья, ослепительных неоновых огней, которые будто бы говорят: «Прекрати давить на меня из-за награды, прекрати расспрашивать о России, прекрати…» Может, Илья повёл себя резче, чем следовало. Холландер не виноват, так же как и сам Илья не виноват в том, какие чувства вызывает у него семья. Он бросает сигарету, тушит её подошвой и хватает Холландера за подбородок двумя пальцами, наклоняя его голову из стороны в сторону. Он ожидает, что Холландер оттолкнёт его. Крыша тёмная, уединенная. Они одни, но всё же… Вместо этого Холландер позволяет Илье поцеловать себя. Позволяет Илье прижать себя к стене, укусить за губу и растрепать эти грёбаные идеальные волосы. И Илья чувствует, как сминается его дорогой смокинг под пальцами Холландера, как ногти царапают его затылок. — Нам следует… — пыхтит Холландер, ударяясь головой о стену. — Куда-нибудь. Мой номер… — Да, — говорит Илья. У него слишком ранний вылет для этого отвлечения и этого риска, но он хочет побыть с Холландером, прежде чем проведёт два месяца в России, мечтая об обратном рейсе в Бостон. — Ты первый, скажи мне свой номер. В номере отеля Илья падает на колени. Холландер пытается расстегнуть пуговицы на штанах, но Илья отталкивает его руку, разворачивая его, как подарок, предназначенный только для него одного. — Розанов, чтоб меня. — Хм, в следующий раз, — говорит Илья, поглаживая член Холландера сквозь трусы. — В этот раз я подарю тебе твою награду. Удачная ночь для тебя, да? — Блядь, — говорит Холландер, у которого так быстро заканчиваются слова. Особенно когда Илья сосёт его член. Позже, когда они лежат вместе, вспотевшие и запутавшиеся в простынях, Илья не просит Холландера проверить коридор. Он знает, когда ему нужно уйти, знает, когда незаметно вернуться в номер за чемоданом, чтобы успеть на рейс. И время ещё есть. Холландер тёплый и с ним приятно говорить, когда он не притворяется хоккейным роботом. — Как сказать по-русски: «Увидимся в следующем сезоне»? — спрашивает Холландер, поворачивая голову так, что она почти ложится на согнутую руку Ильи. Илья хмыкает. Он подумывает научить Холландера чему-нибудь непристойному ради того отложенного комического эффекта, который накапливался весь год. Вместо этого он говорит: — Do sleduyushchego sezona. Холландер осторожно повторяет фразу, а затем снова, спустя несколько часов, когда проверяет коридор и говорит Илье, что горизонт чист. В самолёте, размышляя о том, как выгибались губы Холландера, произнося русские слоги, Илья задаётся вопросом, не попал ли он в беду. Не запустил ли процесс разрушения своей карьеры ещё до того, как она по-настоящему началась.***
Розанов иногда пишет ему сообщения. Ну, возможно, хотя бы в своих мыслях Шейн может быть честен: Розанов пишет ему постоянно, и он отвечает. В основном они ведут словесные перепалки: о Шейне, о «Метрос», об игроках других команд, играющих в хоккей хуже, чем они оба. Шейн сначала старался не отвечать слишком часто. Каждый раз, когда имя Лили появлялось на экране, его пульс учащался и он чувствовал себя так, словно весь мир заглядывал ему через плечо. Но Розанов не останавливался. Он был упрямым, настойчивым и ужасно смешным. Летом после их первого сезона в лиге Шейн постоянно ставил телефон на беззвучный режим, когда навещал родителей, потому что ему казалось, что, если он улыбнётся, они всё поймут. Шейн постепенно привыкает и перестает реагировать на звук сообщения, но остаётся настороже, наклоняя экран подальше от любопытных глаз Хейдена и держа яркость на минимуме. Потому что иногда Розанов присылает ему всякую чушь за тридцать минут до начала матча. Лили: Сколько раз ты можешь кончить за час? Вот же грёбаный ублюдок. Середина второго сезона, а Розанов никак не уймётся. Шейн жалеет, что находит это таким привлекательным. По крайней мере, после игры Шейн сможет заткнуть ему рот. Или, возможно, это его рот окажется заткнутым. Он расхаживает по первому этажу квартиры — по большей части пустому пространству, потому что Шейн купил это здание спонтанно, а потом не смог решить, что с ним делать. Родители думали, что он сошёл с ума, купив в 20 лет отдалённое здание, в котором даже не планировал жить. Шейн протараторил им что-то об инвестициях и недвижимости, стараясь избегать ответов на их вопросы из страха выдать себя и признать, что купил здание, чтобы тайно трахаться со своим соперником. Со всей этой драмой с оформлением документов Шейн едва обустроил что-то, кроме спальни. Он старается не думать об этом как о крещении нового дома. Это не его дом, и вся эта интрижка с Розановым ничего не значит. Розанов осматривает здание, тыкая пальцем в свежую штукатурку, словно она ещё не высохла. Шейн переминается с ноги на ногу, гадая, сможет ли поторопить его, не вызвав насмешек. — Сгораешь от нетерпения, Холландер? — Розанов наклоняется, чтобы развязать шнурки. Шейн никогда не видел, чтобы кто-то так долго развязывал шнурки. Когда он выпрямляется, Шейну приходится сглотнуть. Розанов выглядит голодным. — Нечего сказать? Язык откусил? Шейн фыркает, поворачиваясь к лестнице, ведущей в лофт. Если он не будет смотреть на Розанова, то, может, перестанет выставлять себя дураком. — Нет, yabloko. И правильно: язык проглотил. Затем Розанов оказывается позади него, обхватив его за талию и прикусывая ухо. — Нет, сегодня я планирую использовать язык для кое-чего другого. Розанов смеётся, когда Шейн показывает ему обставленную спальню. И снова смеётся, когда Шейн достает полоску презервативов. Возможно, это должно было бы вызвать у него раздражение, заставить снова воздвигнуть вокруг себя стены и отгородиться от Розанова, но вместо этого… Вместо этого он расслабляется, даже когда осторожное проникновение пальцев Ильи заставляет его вздрогнуть. — Спокойно, спокойно, — говорит Розанов. Его рука в волосах Шейна вызывает мурашки по коже. — Я буду делать это медленно и нежно, хорошо? Не бойся. — Я, блядь, не боюсь, — настаивает Шейн и не вполне лжёт. Потому что он боится, но Розанов продолжает его успокаивать, как будто он девственник, хотя это не так, но всё равно такое отношение… приятно. А потом Розанов трахает его, по-настоящему трахает. И слово «приятно» теряет всякий смысл. Теперь Шейн понимает всю суть секса. Закончив, Розанов растягивается у него на спине. Он словно тёплое, тяжелое русское одеяло. Его вес успокаивает Шейна, возвращая его в собственное тело, в комфортную, ноющую боль вместо нервозности. Розанов долго остаётся лежать на нём. Они оба молчат. Шейн уже почти засыпает, когда Розанов шевелится, и стонет, внезапно почувствовав липкость и дискомфорт вместо тягучей, растягивающей вялости. — Тсс, я возьму тряпку, — говорит Розанов, слегка шлёпая его по заднице. Шейн позволяет ему отодвинуть себя с мокрого пятна и затем вытереть. Розанов сосредоточенно, безэмоционально водит тряпкой по коже Шейна. Непонятно, как ему это удаётся, особенно когда самому Шейну приходится постоянно напоминать себе перестать улыбаться, словно идиот. В какой-то момент, после того как Розанов, словно неряха, бросает грязную тряпку на пол, Шейн думает, что он сейчас уйдёт. В конце концов, Шейн купил здание, чтобы они могли в нём трахаться. Никого поблизости, чтобы услышать его крики и подбадривания Розанова. Никакого коридора, который нужно проверять, никаких свидетелей, которые могли бы послужить предлогом для затягивания этого момента. Розанов мог уйти, и у Шейна не было бы причин заставить его оставаться. Шейн слишком измучен, чтобы начать разбираться в причине того, почему от этой мысли у него сводит живот. Илья падает на матрас рядом с ним; кровать размера «кинг-сайз» достаточно большая, чтобы комфортно избежать мокрого пятна, но им приходится прижаться друг к другу. Шейн не жалуется, отмечая про себя, как прикосновение кожа к коже ещё больше расслабляет его. — Ты убил меня, Холландер. Мне нужно поспать, прежде чем я смогу вновь выйти в канадскую зиму, — тянет Розанов. — Заткнись, — говорит Шейн и легонько бьёт кулаком по груди Розанова, да так там его и оставляет. Розанов ничего не говорит. Они не смотрят друг на друга. — Тебе понравилось? — в конце концов спрашивает Розанов. Они молчали достаточно долго, чтобы Шейн снова начал дремать. Этот вопрос заставляет его лицо вспыхнуть, и он уверен, что Розанов чувствует этот жар грудью, в которую Шейн уткнулся. — Ты серьёзно? — Совершенно серьёзно. Тебе понравилось, когда тебя трахают в задницу, Холландер? — дразняще осведомляется Розанов, но его пальцы так легко скользят вверх и вниз по спине Шейна, что он едва чувствует это прикосновение. Оно словно бы взывает к честности. — Да, мне, блядь, понравилось. А теперь перестань вести себя как придурок и засыпай. Ответный смех Розанова отдаёт вибрацией в голове Шейна, по-прежнему покоящейся у него на груди. — Но ты же говоришь, что тебе понравился мой член. Теперь ты хочешь… — Я тебя подушкой задушу. — У тебя их большой выбор.***
Когда Шейн просыпается на следующее утро, Розанов уже ушёл. Он не оставил записки, но бросил ткань, которой его вытирал, в корзину для белья и положил свежие простыни рядом с кроватью. Шейн прикусывает губу, чтобы скрыть улыбку, а затем вспоминает, что его никто не видит, и перестаёт сдержаться. Розанов, может, и говнюк, настоящее yabloko, но, по крайней мере, он не плохой парень.***
В месяцы, предшествующие Олимпийским играм, Шейн замечает, что Розанов… измождён. Возможно, он бы и не обратил внимания, это не особо очевидно, но… это продолжается между ними уже почти три года. Три года секса, долгих часов, проведённых за болтовней и ленивыми объятиями в постели, а также просмотра им каждой игры Розанова под предлогом их соперничества. Это беспокойство, которое все остальные игнорируют, для Шейна выглядит как явный крик о помощи. Поэтому, возможно, он начинает давить. Когда они лежат под одеялом в лофте Шейна, сплетясь ногами и прижавшись друг к другу, он спрашивает: — Рад участвовать в Олимпийских играх? Поскольку они лежат так близко, Шейн чувствует, как всё тело Розанова напрягается. — Да, конечно. — Ты не выглядишь радостным. Розанов фыркает. — Вся страна ожидает от меня золотой медали, с чего бы мне не радоваться? Шейн морщится и медленно постукивает по груди Розанова пальцами, словно пытаясь помочь им синхронизировать дыхание под этот импровизированный метроном. — Я много чего видел в новостях о российских антигейских законах. Твоя семья… Розанов резко выпутывается из его объятий, прислоняется к изголовью кровати и, свесив ногу, начинает искать свои штаны. Увидев пачку сигарет, Шейн тоже приподнимается. — Эй, я думал, ты бросил! И ты не будешь курить у меня в квартире… — Мистер Домовладелец может идти на хер. Хочешь поговорить о том, что моя семья ненавидит меня, потому что я сосу член, и запрещаешь мне при этом курить? — Розанов стискивает зубы, заставив Шейна пожалеть, что он вообще затронул эту тему. — Слушай, прости. — Шейн умоляюще поднимает руки. — Твоя семья действительно… — Мой брат — полицейский, мой отец был полицейским. Очень консервативные люди. Ничего хорошего, если они узнают, не будет. Доволен? — отрывисто бросает Розанов, открывая и закрывая упаковку. Шейн задаётся вопросом, где его зажигалка. Он бы сам сейчас зажёг сигарету для Розанова, лишь бы это помогло ему избавиться от этого выражения. — Извини, — снова говорит Шейн. — Я просто не хочу, чтобы это доставило тебе какие-либо проблемы… — Он жестом указывает на них. В широко распахнутых глазах Розанова на миг проскальзывает нечто ранимое. Словно Шейн проник внутрь него и сдавил нечто жизненно важное. А потом у него возникает такое ощущение, будто он смотрит на незнакомца. — Нет никакого этого, Холландер. Мы трахаемся, и я обыгрываю тебя в хоккей. Не притворяйся, что что-то из этого имеет значение. Шейн отшатывается, словно от пощечины. Розанов встаёт, быстро натягивая одежду, как будто опаздывает, хотя Шейн знает, что его рейс только утром. Розанов только что приехал. Шейн думал, что они потрахаются и немного поваляются в постели, а потом закажут еды и посмотрят что-нибудь на новом диване. Происходящее сейчас в эти планы совсем не вписывается. Ладони Шейна потеют, сердце неистово колотится. Кажется, что это конец чего-то, хотя Шейн даже толком не понял, что оно вообще началось. «Нет никакого этого». И Розанов прав, конечно, прав, но тогда почему у Шейна так болит в груди? Почему ему кажется, что он смотрит вниз со склона, набирая скорость, прежде чем даже осознал, что наклонился вперёд? — Розанов, подожди… Но Розанов не ждёт. Он уходит, прежде чем Шейн успевает надеть носки. Шейн падает обратно на кровать, уставившись в потолок, но не находит ответов на стропилах. Поколебавшись достаточное количество времени, он тянется за телефоном. Извини. Надеюсь, у тебя всё пройдет хорошо на Олимпиаде. Розанов оставляет это сообщение без ответа.***
С того самого момента, как Илья приземляется в Сочи, у него мурашки начинают бегать по коже. Слышать вокруг русскую речь приятно, настоящий летний подарок, но устремлённые на него взгляды такие выжидательные, такие жадные. И он не может перестать думать о дурацком канадском хоккеисте, спрашивающим, сделала бы семья Ильи что-нибудь, кроме как плюнула бы в него, если бы узнала, что он бисексуал. Если бы. Илье повезло бы, если бы в него просто плюнули, а не посадили бы за распространение пропаганды просто из-за факта его существования. Алексею бы это понравилось, если бы не означало позор для всей семьи. Холландер расспрашивал его с таким серьёзным видом и так удивился, когда Илья не смог его успокоить, не сказал никаких банальностей вроде того, что на самом деле всё не так уж плохо, а потому не хотел бы он познакомиться с семьей Ильи? Дурацкий Холландер. Теперь, если бы Илья мог просто перестать думать о выражении его лица, когда сказал: «Нет никакого этого», то всё было бы хорошо. Если бы он мог перестать думать о том, как Холландер вздрогнул и ссутулился, словно не был достаточно крупным мужчиной, который мог бы поднять Илью, если бы захотел… Илья не солгал. У них с Холландером не может этого быть, если Илья хочет сохранить своё гражданство, если они оба хотят продолжать играть в профессиональный хоккей, если Илья хочет удержаться и не выставить себя полным дураком. Как они это допустили? Где ошиблись? Когда границы случайной связи размылись, превратившись в то, что позволяло им обниматься, смотреть вместе телевизор, переписываться, и Илье это нравилось почти так же сильно, как и секс? Он не в состоянии точно определить момент, когда всё изменилось. Может, они были обречены с самого начала — с того душа в раздевалке во время рекламной кампании CCM, или, может, даже когда грёбаный Шейн Холландер сказал ему найти место для курения. За несколько недель, прошедших с момента отъезда Ильи, он перечитал сообщение Холландера не менее десятка раз — смотрел на него и обдумывал миллион вариантов ответа. Мы больше не можем видеться. Как бы я хотел, чтобы ты был здесь. Я не хочу возвращаться в Россию. Как бы я хотел, чтобы всё было по-другому. В другой жизни я бы заявил на весь мир, что ты принадлежишь мне, а не им. Абсолютно жалкие сообщения. Ситуация не улучшается с началом Игр. Команда Ильи — полная катастрофа: вратарь травмирован, время тренировок ограничено, и он не может исправить эти проблемы. Команда не сыграна, работает неслаженно, и их выбивает из борьбы за медали грёбаная Латвия. Илья — неудачник. Он чувствует разочарование всей своей страны, то, как он всё испортил для всех. Отец лично напоминает ему о том, как плохо он выступил. Хотя Григорий Розанов с трудом помнит команду, против которой играл Илья, он всё равно знает, что Илья проиграл медали для их страны. А потом Холландер снова ему пишет. Хорошо проводишь время? Он серьёзно? Он видел российскую команду, сам поднял тему того, что Илья никогда не сможет быть самим собой на родине, и теперь хочет знать, хорошо ли Илья проводит время? Илья игнорирует тот факт, что ему приятно получить новое сообщение от Холландера, на которое он сможет смотреть так долго, что у него начнёт болеть голова. Нелепо. Илья наблюдает за квалификационными соревнованиями по фигурному катанию с задней части стадиона, прислонившись к колонне. Он мечтает вернуться в Бостон прямо сейчас, чтобы поскорее покончить с фарсом Игр. Вместо этого он наблюдает, как мужчины кружатся на коньках, и видит, как Шейн Холландер… тоже за этим наблюдает. Конечно, этот идиот ищет с ним встречи. — Привет, — говорит Холландер и облокачивается на колонну напротив Ильи, хотя расстояние между ними ощущается как зияющая пропасть. Если Илья ожидал, что Холландер будет настороженным, осмотрительным, рассерженным — или всё вместе, — то ошибался. Холландер выглядит мягким. На нём пушистая куртка сборной Канады, шапка, надвинутая на уши, и он кажется таким податливым. Как будто Илья может его удержать. — Я просто хотел… узнать, всё ли у тебя в порядке? — говорит Холландер, немного повышая голос в конце, словно спрашивая. Илья больше не в силах смотреть на него, а потому устремляет взгляд на лёд, на следующую группу фигуристов, делающих разминку. — Не здесь, — говорит Илья. Он представляет себе хмурый взгляд Холландера, то, как он слегка морщит нос, как когда раздражён. — Я не… я просто проверяю, как ты. Ты не ответил на моё сообщение. Илья бросает на него холодный взгляд. Холландер ёрзает, переминаясь с ноги на ногу. Илья знает, как успокоить его нервозность, и знает, что ему никогда больше этого делать не стоит. — А как, по-твоему, у меня дела? Нет, я не ответил на твоё скучное сообщение. Холландер морщится. — Это была тяжёлая игра… Илья перебивает его. — Команда сыграла плохо. Я не хочу говорить об этом здесь. — Ты не виноват… — Пожалуйста, уходи. — Илья понуряется, больше всего на свете желая свернуться калачиком. А может, ещё хуже — свернуться калачиком в объятиях Холландера. Он жалок. Это зашло слишком далеко, но он не знает, как всё исправить. — Розанов… — Пожалуйста, — снова просит Илья и, тяжело сглотнув, прячет руки под мышками, чтобы не было видно, как они дрожат. — Ладно. — После долгой паузы Илья осмеливается снова посмотреть в его сторону. Холландер не выглядит ни злым, ни расстроенным, когда согласно кивает Илье, не предпринимая никаких попыток возразить. Илья хотел бы, чтобы он возразил.***
После Сочи Илья играет в лучший хоккей в своей жизни и не думает о Шейне Холландере. Одно из этих утверждений правдиво. Он словно бы горит изнутри, чувствуя такой яростный напор, что пальцы вибрируют, притягивая к нему шайбу, словно хоккейным магнитом. Илья видит каждое движение в игре ещё до того, как оно происходит, знает, куда двинуться, чтобы отвлечь соперника, знает, как наклонить клюшку, чтобы каждый раз попадать в сетку ворот. Илья играет в лучший хоккей в своей жизни и заканчивает сезон, поднимая над головой Кубок Стэнли. Когда он кричит от восторга, вся бостонская публика вторит ему. Это развязывает узлы, в которые завязались его внутренности с того момента, как прозвучал финальный свисток в Сочи. Кубок Стэнли — это не олимпийская медаль. Но, может быть, Илья всё-таки больше ценит именно его. Так что да, после Сочи Илья играет в лучший хоккей в своей грёбаной жизни. И каждую минуту, проведённую вне льда, он думает о грёбаном Шейне Холландере. Когда Илья прилетает в Бостон после Игр, то смотрит на длинные выходные перед началом тренировок и думает «что, если я ненадолго съезжу в Монреаль?» Илья забивает хет-трик этому древнему артефакту Хантеру и его «Адмиралам» и думает «понравился ли Холландеру мой бросок с бэкхенда?» Илья осыпает поцелуями плечо Светланы, позволяя ей скакать на нём, пока она не устаёт, и думает «нашёл ли Холландер кого-то другого для секса?» Илья поднимает Кубок Стэнли над головой, смотря, как его товарищи по команде целуют своих жен и подруг, высыпавших на лёд, и думает «позволил бы Холландер поцеловать его здесь? Не стал бы он слишком завидовать Кубку, чтобы согласиться на поцелуй? Приревновала бы моя команда, весь Бостон и вся НХЛ к тому, что он мой?» Илья не пишет ему. Как он может, когда за три года это превратилось в нечто неконтролируемое — в это, значащее больше, чем должно, даже когда Илья бросил в лицо Холландеру нечто прямо противоположное? В течение оставшейся части сезона они играют изо всех сил. Так же упорно, как и всегда, показывая себя с лучшей стороны, когда сталкиваются друг с другом, словно в каком-то извращённым брачном ритуале. Но Илья не дразнит его, не позволяет их взглядам встретиться дольше, чем на случайную секунду. Он не может. А потом НХЛ сообщает, что они вдвоём будут объявлять победителя в номинации «Самый спортивный игрок». Чья-то шутка ради рейтингов. Илья соглашается, потому что должен, и даже не проверяет, сделал ли Холландер то же самое. Вот разговор, которого он избегал, момент, от которого он не может увернуться, спрятаться или убежать. Илья думает о том, что скажет и сделает, всю дорогу до аэропорта, весь полёт. Ему бы стоило думать о своей благодарственной речи после получения награды «Самый ценный игрок», но он этого не делает. Вместо этого он думает о грёбаном Шейне Холландере, занудном канадском идиоте со слабым бэкхендом и ртом, который не позволяет Илье его отпустить. Илья так и не придумал, что будет делать, когда самолет приземляется. Он не придумал этого, когда надевает смокинг. Он не придумал этого, когда оказывается в туалетной комнате за кулисами, растягивая оставшиеся секунды до встречи с Холландером. Когда Илья больше не может тянуть, то выходит из туалета и сталкивается с Холландером. Идеально сшитый смокинг, облегающий его так, как одежда облегает только хоккеистов. Гладкие блестящие волосы. При виде Ильи его тёплые карие глаза прищуриваются в выражении, граничащем с яростью. Ага. Илье всё-таки не нужно принимать никакого решения. Он ничего не может сделать, чтобы защититься от этого, найти выход из того бардака, который они устроили. Он должен пройти через это, чтобы иметь хоть какую-то надежду на выживание. Остаётся только надеяться, что Холландер окажется достаточно смелым, чтобы идти рядом с ним.***
Илья находит его в туалетной комнате за кулисами. Он запирает дверь, поправляет манжеты смокинга и наконец смотрит Шейну Холландеру в глаза. Эти грёбаные веснушки. Они прекрасны, как всегда, и Илье больше всего на свете хочется укусить Холландера за щеки. Даже когда Холландер выглядит справедливо разозлённым. — Вижу, ты наконец вспомнил о моём существовании, — огрызается Холландер. Илье хочется ответить в том же духе, отпустить пошлую шутку, приказать Холландеру опуститься на колени прямо тут. Но Илья знает его достаточно хорошо, чтобы увидеть искреннюю боль в уголке его рта, чтобы понять, что именно такие поддразнивания и довели их до теперешнего состояния. — Да, — вместо этого говорит Илья. Слова словно камни, перекрывающие ему дыхательные пути. — Прости. Я был… плохим другом. — Друг — не то слово, которое он хочет использовать, не то слово, которое описывает всю ту путаницу чувств к этому человеку, что таится в его сердце. Но другого у него нет. И Холландер смягчается. Илья видит, как его плечи опускаются, часть напряжения в позе исчезает. В такие моменты Холландер хорошо реагирует на крепкую хватку на затылке, медленный, долгий поцелуй, делающий его совершенно податливым. Искушение почти непреодолимо, но он мужественно ему сопротивляется. Холландер вздыхает. — И ты прости, что давил. У меня не было права… — Nyet, — Илья качает головой и подходит ближе, не в силах сопротивляться магнетизму, притягивающему их друг к другу. — Возможно, только у тебя оно и есть. — Пытаясь сохранить открытое выражение лица, Илья пристально всматривается в него, желая, чтобы Холландер понял. Холландер приоткрывает рот и тихо вздыхает. — Но… ты сказал… — Он сглатывает. — Нет никакого этого. От Ильи не укрылось, как Холландер вздрогнул, услышав те слова в первый раз, но теперь вздрагивает сам. Смелый. Он может быть смелым, потому что в этот момент у него нет выбора. — Я солгал. Холландер целует его. Тянет за волосы, кусает губы, словно пытаясь проникнуть под кожу Ильи, и он позволяет ему, позволяет поцелую заглушить ту неправильность, которая пожирала его изнутри последние шесть месяцев. Он чувствует, как Холландер возбуждается, прижимаясь к его ноге и украдкой потираясь о неё бедрами. Илья хочет его — хочет согнуть над раковиной, зацеловать до онемения губ, облизать каждый сантиметр его кожи, но вместо этого со стоном отстраняется. — Спокойно, спокойно. — Он обхватывает лицо Холландера руками — частично, чтобы остановить его от возобновления поцелуя, но также и для того, чтобы погладить большим пальцем тонкую кожу под глазом Холландера. Такую мягкую, такую хрупкую. — Натворили мы дел, — говорит Илья. Холландер фыркает. — Подходящее определение. — Но он не пытается отстраниться, охотно утыкаясь лицом в ладони Ильи, как собака, ищущая ласки. Илья закрывает глаза, находя в себе силы, чтобы продолжить, позволяя нужным английским словам обволакивать язык. — У нас два варианта. Вариант первый: мы это прекратим. — Холландер замирает, превращаясь в комок напряжения в его руках. Илья пристально смотрит на него, делая вид, что его сердце не пустилось вскачь. — Я не могу продолжать в том же духе и притворяться, что это ничего не значит. Ещё как значит. — По руке Ильи пробегает лёгкая дрожь, но он не знает, кто тому виной. — Думаю, мы мучаем друг друга. — Розанов… — Тише, — говорит Илья, прижимая палец к губам Холландера. — Вариант второй: ты придёшь ко мне в номер после церемонии награждения. Мы поговорим, составим планы, придумаем, как заставить это работать. — Не в силах устоять, Илья проникает пальцем в рот Холландера и ласкает его язык. Холландер предсказуемо начинает сосать. — Может, ты отсосёшь мне за получение награды «Самый ценный игрок». У Холландера отвисает челюсть, отчего палец Ильи выскальзывает у него изо рта. — Ты такой… Илья прижимается лбом к его лбу. — Выбор за тобой, Шейн. — Имя звучит неуклюже, неловко на его языке, но ничего слаще Илья ещё не пробовал. — Два варианта. Я пойму в любом случае. Холландер вспыхивает, румянец поднимается по его шее. Это сексуальное смущение длится всего несколько секунд, прежде чем Илья видит, как его охватывает настоящая паника. Он практически слышит пар, идущий из ушей Холландера, пока тот себя накручивает. — Я не… почему я должен это решать? — Холландер тяжело сглатывает. — Чего ты хочешь… Илья? Хорошо, что русские не краснеют. Он хочет заставить Холландера снова произнести его имя, хочет заставить кричать его, стонать его. Вместо этого Илья очень спокойно говорит: — Я уже решил, чего хочу. Поэтому я и предложил тебе варианты. Если Холландер… если Шейн уйдёт, Илья не станет злиться. Да, он будет раздавлен горем, вероятно, не сможет оправиться от этого до конца жизни, но не станет злиться. Они попали в эту передрягу вместе, и Илья прекрасно понимает, чем они оба рискуют — своей карьерой, друзьями, семьями. Если их застукают… Илья никогда больше не сможет вернуться домой. Он поймет, если Шейн порвёт с ним прямо здесь, в этом туалете за кулисами. Так им и следует поступить. Но все размышления и планирования Ильи за последние шесть месяцев — в самолёте, в отеле, в туалете перед выходом на сцену для вручения награды, — лишь укрепили его уверенность в том, что он не в силах уйти. Он зациклен на Шейне Холландере и в радости, и в горе, и никакое рациональное мышление не сможет заставить эту проблему исчезнуть. Он и не хочет, чтобы эта проблема исчезала. Илья задается вопросом, такое же у него сейчас открытое выражение лица, как и у Шейна. — Я не знаю, что делать, — шепчет Шейн. Илья проводит рукой по его волосам и целует его — целует как в последний раз: долго, медленно и глубоко. Он не останавливается, чтобы перевести дыхание, не останавливается, чтобы подумать, а лишь двигает губами в танце, который могут исполнять только они. Вот что разрывает ему грудь, вот что заставляет исчезнуть тьму, всегда витающую позади него. Вот шанс вернуться домой, которого у него не было с детства, в безопасность в объятиях матери. Илья целует его, а затем отступает. — Я пришлю тебе номер комнаты. Что бы ты ни выбрал, я пойму. — Илья ухмыляется, как будто всё в порядке. — Даже если тебя не будет рядом, у меня останется награда «Самый ценный игрок». Шейн фыркает. Он всё ещё выглядит так, будто вот-вот разлетится на куски. Илья отворачивается и открывает дверь, прежде чем ещё сильнее ранит свои чувства.***
У Шейна кружится голова, так что церемония награждения превращается в размытое пятно цвета и движения. Он сидит за столиком рядом с Хейденом и другими приглашенными игроками «Метрос». Они немного подшучивали над ним из-за селфи с Ильёй. Шейн не помнит, что они сказали, но, должно быть, его ответ оказался достаточно подходящим и скучным, чтобы они оставили его в покое. Слава богу. Шейн не уверен, что смог бы сейчас поддержать разговор, даже если бы от этого зависела его жизнь. «Прости». «Возможно, только у тебя оно и есть». «Я не могу продолжать в том же духе и притворяться, что это ничего не значит. Ещё как значит». «Думаю, мы мучаем друг друга». «Я уже решил, чего хочу». «Выбор за тобой, Шейн». «Шейн». «Шейн». — …Шейн? Ты слушаешь, дружище? Сейчас объявят награду «Самый ценный игрок». — Хейден подталкивает его плечом. — Если её получит этот грёбаный Розанов, я за себя не ручаюсь. Шейн смутно понимает, что ему следовало бы закатить глаза. Все на этой церемонии знают, что Илья Розанов станет самым ценным игроком сезона. После Сочи он играл в лучший хоккей, который Шейн когда-либо видел в его исполнении. Чёрт, возможно, лучший из всех, что Шейн вообще когда-либо видел, хотя он и не стал бы говорить об этом Илье. Он заслуживает эту награду. И на этой сцене, держа в руках «Харт Трофи», Илья — просто грёбаное загляденье. Кудри, золотистые в свете софитов, эта широкая безудержная улыбка, которой Шейн просто не в состоянии насытиться. Он прекрасен, ослепителен. И если их разговор ранее ему не привиделся, то Илья может стать его. От этой мысли Шейну становится трудно дышать, пульс учащается, ладони потеют. Всё это было идиотизмом от начала до конца. Шейн уже три года строит свою, как он планирует, долгую и блестящую карьеру. Он ещё даже не выиграл свой первый кубок. Эта история с Ильёй уже может всё испортить, и Шейн подумывает ещё сильнее усугубить ситуацию? Он не может. Ему не следует. Но смог бы Шейн действительно уйти? Никогда больше не прикасаться к Илье вне льда. Никогда не целовать его. Никогда не лежать, положив голову ему на грудь во время просмотра телевизора. Никогда не видеть, как смягчаются его черты во сне. Никогда больше не пробовать его член на вкус и не чувствовать, как он вбивает его в матрас. Смог бы Шейн смириться с этим? Он почти уверен, что весь этот бардак произошёл по его вине. Возможно, они смогли бы оставить всё на уровне случайной связи, если бы Шейн не солгал в их первый раз. Он нечасто прибегает ко лжи, отчасти потому, насколько плохо у него это получается, а отчасти потому, что от этого ему становится не по себе. Из-за лжи, чтобы удержать Илью в ту первую ночь, всё и вышло из-под контроля? Пропал ли Шейн уже тогда, когда Илья начал так терпеливо учить его русскому языку, едва касаясь под одеялом? Возможно. Или, возможно, это было неизбежно. Шейн взвешивает две вещи, которые когда-либо действительно его интересовали. Размышляет, стоит ли радость от одной риска потери другой. Глядя на Илью на сцене, подмигивающего толпе и выглядящего таким искренне, неподдельно довольным… Шейн уже знает ответ.***
Шейн стучит в дверь. Илья открывает.
