Кофе для Господина

Рабочий день Томаса выдался, как обычно, стрессовым и незапланированным. То студенты включат уведомления на парах, то лаборант перепутает пробирки. Да так перепутает, что, если бы не тошнотворная внимательность одного из лучших лекторов биологического университета, то аудитория в лучшем случае могла бы наблюдать наполовину спалённые волосы мистера Томаса Беркеля, а в худшем — ожог на половину лица. Ему и так с детства досталась это ужасное родимое пятно на щеке, больше похожее на красную кляксу, поэтому от такого же второго пятна он бы просто перестал появляться в публичном поле. В средние года, наверное, не внешность должна волновать перспективного генного инженера, а, как минимум, семья и дети. Но не сложилось как-то. Не нашел Томас подходящего человека, а с прелестными дамами он так вообще робел и слегка их побаивался — сказалось детство с решительной, даже боевой матерью, тоже, кстати, учёной. Она является светилом современной антропологии, а сын — пока что восходящей звёздочкой. Именно она сейчас, в свои пятьдесят четыре, наблюдала за деятельностью генолога. Не то чтобы у Томаса плохо сложились с ней отношения, но всем своим видом Лиза Беркель показывала, что сыну следует делать чуть больше, заиметь ещё чуточку наград и открытий. Томасу иногда казалось, что только полёт на Марс наконец-то вызовет у неё слабую улыбку — и того будет достаточно, чтобы убедиться в искренней гордости матери. Проблемы на работе не закончились, так как та самая огнеопасная лекция стояла до обеда, когда всех, итак, больше волнует изнурительный голод, нежели нормальное выполнение работы. А после обеда все излишне расслаблены и снова совершают глупые ошибки. Неужели они всегда так живут: просто в ожидании очередного употребления еды? Видимо, одного Томаса в университете Лос-Анджелеса занимают колбочки да геномы огурцов. Ещё и платят за сверхважную учёную работу, грубо говоря, меньше, чем стриптизёрше. Может устроиться туда… Да не. Не в его-то лета. И не с его телом: он не толст, но и удивительно не худ для учёного. Правда, живёт в не самом благополучном районе, но хорошо не в Санта-Монике, а в Вентвуде в типичной холостяцкой квартире учёного, то есть дипломы, сертификаты и остальные регалии стоят, естественно в ухоженном шкафу, но вот труба в ванной протекает почти каждый день. Зато Томасу улыбается удача в нечастые дни, когда у него есть настроение приготовить кофе и отжиматься, а квартирка начинает казаться уютной. Может, поэтому у него и тело держится в тонусе, благодаря тонкой нити этих счастливых дней. Сегодня пришлось работать допоздна и выслушивать шутки коллег о пропущенном ужине. Ну черт и с ними и с воющим желудком. Он привык недоедать, занимаясь работой. — Снова эликсир красоты создаёте? — с волокитой бумаг вошёл тот самый печально известный лаборант. — Из-за работы с тобой мне лучше создать эликсир бессмертия, — пробубнил Томас, закручивая нетугой хвостик каштановых волос в своеобразную спираль, пока рассматривал результаты анализов совмещения эмбриона розы с геномом одной интересной медузы, теоретически, позволявшая цветку светиться в темноте. Попутно он диктовал шепотом свои действия, записывая иные работы в специальный дневник экспериментов. Он, конечно, не совершал величайшего открытия, но как часть проекта по генной инженерии светящаяся роза могла произвести хорошее впечатление на публику. Окинув взглядом лаборанта, он увидел выглядывающие из кармана брюк зелёную пачку дешёвых сигарет. Томас нахмурился и наклонился к микроскопу. — Только не кури сегодня в лаборатории, как тогда. Иначе я точно решу, что ты меня убить хочешь, — решил он вдруг припомнить косяк помощника. В ответ раздалось вялое угуканье. И все бы шло хорошо, замечательно, рутинно, если бы в боковом кармане халата не прозвучала вибрация телефона. Звонить ему в такой поздний час могла только мать, либо мошенник. Ни с той ни с другим он разговаривать никогда не любил. — Слушаю, — со вздохом он вышел из лаборатории в голубенький коридор с искусственным белым освещением. — Томас, как продвигаются дела с проектом? — конечно, типичный первый вопрос от матери. Что ещё можно ожидать от Лизы? Беседу о погоде? — Скоро тебе тридцать пять. Практически, твоя юбилейная работа. — Знаю, мама. Десятая по счету, — согласился Томас. Он не мог не соглашаться с матерью, — почти доделал. Один, кстати, связан с модификацией розы. Думаю, деканату и собранию понравится. — Снова ты про деканат. Работа учёного не про публику и признание, сынок… — понижающейся голос. Опять нотация о деятельности учёного. — …А про знания и эрудицию, — перебил он её, — я не смогу изучить все, мам, но это не значит, что я не пытаюсь. Да ведь даже в моей башке столько не уместится, и денег мне за это никто не даст. Зато знаешь, кто будет присутствовать на собрании? Елена, Тина, Эрик… — Никто не говорит тебе знать всё, Томас. Я в твоём возрасте знала куда меньше, но я же не жаловалась, — она не дала продолжить сыну перечисление списка важных гостей. — Нет, нет, погоди, мам… А ты? У тебя же получиться присутствовать? — Томас нахмурился, непроизвольно сжимая трубку. — Сынок, послушай, — вздох, — Я тоже не сижу на месте, понимаешь? В нас тоже проект в Даунтауне, и мы надеемся не повторить историю с саркофагом, как два года назад. — Так… Ты будешь занята, да? — он примкнул к стене, сжимая подолы халата. Он услышал подтверждение и минуту просто молча стоял. Томас не хотел сейчас ссориться матерью. Он только вдохнул и выдохнул, поджимая губы. А возраст, когда он хотел язвить и пререкаться с единственным родителем, прошёл. Теперь для сохранения нервных клеток приходилось глушить эмоции. — Ладно, — он сделал паузу, — мне прийти к тебе сегодня? Могу кофе сделать. — Уж лучше принеси мне образец из лаборатории, который дозволено. Только, прошу не с розой или чем-то подобным... Расскажешь мне о нем, помнится, ещё мальчишкой ты так делал. А для кофе я купила кофемашинку. — Купила, значит… — Томас изобразил улыбку, а в голосе были радостные нотки, но внутри он остался несколько раздосадован всеми новостями. Вторым его увлечением, после генетики, всегда было кофе. Вероятно, он был стал владельцем какой-нибудь кофейни, в которой сам бы изготовлял кофе, делал пенку с рисунком, если бы не ежовые рукавицы матери, вынуждавшие его пойти в науку и заняться более полезным делом. Да и какая разница: смешивать кофе с молоком или геномы кабачка и собаки? То и то, скорее всего, одинаково интересно… — Я всё жду момента, когда ты будешь предлагать кофе приличной молодой девушке, — добавила женщина, и Томасу пришла мысль, словно мать купила машинку только ради того, чтобы Беркель переключился на кого-то другого, отстал от неё или что-то в этом духе. Томас только желал ответить что-нибудь рациональное, вежливо оправдаться, как началась вторая линия. Кто ещё может звонить ему в такой поздний час? Впрочем, он бысро извинился перед матерью и переключился. — Алло? — Алло, Томас? — ох, какое облегчение слышать голос Марко. — Ой… Добрый вечер, дорогой. Я на работе задерживаюсь, если что, — генолог улыбнулся и сменил тон, — Постараюсь прийти к полуночи. Кофе сделаю. — Том… — уставший выдох, — Слушай, не надо кофе. И… Приходить тоже не надо. — Почему? — на секунду он замолк. Нет, нет, нет… Только не снова! Он же все правильно делал! Марко ведь не поступит так с ним, да? — Я устал. Прости, но нам лучше расстаться. Марко бросил трубку, сказав Томасу те самые ненавистные пять слов. Уже третий парень за два с лишним месяца говорит ему такие слова… Вот что он делает не так в своей жизни? Работает, следит за собой, имеет хобби — разве всего этого недостаточно? Его ума и учёного любопытства недостаточно? Видимо, по нынешним меркам нет… Он прикрыл лицо руками, устало потирая глаза. Силы так неожиданно покинули его, что хотелось сползти по стенке вниз и молча плакать. Правда, чем он хуже других? Или он любит не так? Марко ведь такой добрый и терпеливый, и даже он не выдержал жизни с Беркелем! Боже, какой позор, какой стыд жить вот так, не зная, какие такие недостатки заставляют людей покидать и отдаляться от тебя. Зачем же он тогда живёт, если жизненных уроков не понимает? От навязчивых мыслей Томаса отвлёк шум в лаборатории. Опять этот лаборант что-то трогает! Он быстрыми шагами ушёл, утирая скопившиеся слёзы, с волнением вдруг наблюдая, как белый цвет ламп выключается и включается красный с соответствующими оповещениями. Тревога? Да твою мать. Только этого, блять, не хватало! Он распахнул дверь, вдруг увидев ужасающую до мозга костей картину: стол, на котором расположились анализы и, видимо, поставленные лаборантом бумаги, разгорались активными языками пламени. Сердце быстро застучало, и раздалось гулом в ушах, но нельзя поддаваться панике. Где источник горения? И… что же это? Кровь? Томас взглядом проследил струйку, наконец наткнувшись на распоротое тело молодого человека в лаборантском халате, с застывшими с животным ужасом в глазах. Рот открыт в немом крике. Его убили до того, как он успел вскрикнуть, перерезали горло и грудь словно одним махом… Когтей? Животных когтей? Какой монстр мог это совершить? Томас в панике озирался по сторонам. В лаборатии словно было пусто, если что-то вообще можно было разглядеть в этом дыме. Огонь разнёсся аккурат по углам, будто специально поджигали нужные места. Но кто? С какой целью? Тут ведь не было ничего ценного… Позади раздался рык. Томас стал рассуждать: так, расстояние между проходом в лабораторию и ближайшей стеной около двух метров. Если на него сейчас накинется что бы там ни было, то этому придется сделать прыжок, и он, возможно, успеет увернуться. Куда? Налево нельзя — там стол, о который запросто удариться головой. Вперёд тем более нельзя. Направо? Да, это единственный более менее нелетальный вариант. Он сделал все быстро, ощутив как это нечто и вправду прыгает. Томас упал на грудь, но быстро повернулся, решив увидеть чудовище собственными глазами. Он опёрся руками о пол, вцепившись взглядом в… охренеть. Какой-то человек. Сгорбленный, с длинными руками и болезненной серой кожей. Он повернулся к Томасу, зыркнув желтыми бусинками глаз. Учёный вбрал воздух, точнее дым, от отчаяния и страха. Блять, блять, оно его убьёт. Оно его убьёт! Раздался взрыв. Существо, не успев оскалить зубы, откинуло вперёд, к Беркелю, а по пути превратило в рассеянный пепел. Тепловая волна, к ужасу учёного, коснулась и самого Томаса, вызвав боль в каждой клеточке его тела. Он закричал от неё, беспомощно закрывшись руками. Хлопковая одежда сгорела в тот же миг, и огонь добрался до кожи. Мужчина не мог слышать ничего, кроме собственных криков, не мог чувствовать что-либо кроме агонии. Он плакал и рыдал в последний раз, от обиды и всеобъемлющей боли, воззывая хоть к какой-либо помощи. Неужели так закончится его жизнь? Так загадочно и ужасно, после пережитых потрясений? Боже, зачем? Зачем?.. Чьи-то руки подхватили его. Унесли в холодное место. Ангелы? Неужели они за ним пришли? Из-за пелены в глазах ничего нельзя было разобрать, ведь они тоже попали под влияние огня. — Тише, тише, дитя… — успокаивал голос. И вправду — должны быть ангелы. Они ведь не отправят его в преисподню? В кромешный ад? У него не должно быть грехов… Да, он пару раз спал с мужчинами. Но он же никого не убивал и не грабил… Наоборот, работал на благо людей. — Я хочу жить, хочу… — неожиданно для себя бормотал он сквозь уцелевший рот, — помогите, пожалуйста, помогите… — Шш… Скоро все кончится, мистер Беркель, — говорил голос, вдруг убирая чудом оставшиеся волосы Томаса с шеи, отворачивая. Он переродится? Или останется во тьме и тишине? Что-то зацепило кожу его горла. Затем вонзило свои клыки, с потоком вливая в его кровь нечто могушественное, сильное. Его так крепко обхватили руками, делились таким жаром чужого тела, что аж дух захватывало… Это не может быть человек. Если это ангел, то, как Томас разглядел, одетый в чёрное одеяние, излучающий что-то необъяснимо властное. Томас никогда не верил в Бога, но сейчас верил в существование ангела и демона в одном лице. Пелена с глаз спала. Боль немного притупилась. Сознание, правда, оставалось мутным. Ощущения тоже будто заглушились, и ничего, кроме невесомости, Томаса не окружало. Как же это? Кто его ангел или демон? Что за лекарство он влили в него? Не было похоже на укол. Больше на змеиный укус… Укус… кустик… хехе… кустик роз… светящихся роз. Он проснулся с громким вдохом и присел на кровати. В первую очередь поглядел на свои руки. Чистые. Не обоженные. Бледные правда… Сине-голубаватые вены так и выступают, как будто на листе бумаги. Глаза тоже в порядке. А лицо? Он потрогал его. Никаких ожогов. Только пятно родимое осталось, как и должно быть. Неужели сон? Вероятно, кошмар, поэтому он проснулся таким бледным. Надо выпить кофе… Он встал на гнущихся ногах и привычно пошел к плите, но споткнулся на стоящую табуретку. Как давно она тут стоит? Прямо обшарпанная такая… Даже при всем своем пофигизме к интерьеру Томас бы никогда такую не приобрел. Ещё и оказался из-за неё сейчас на полу, еле придерживаясь руками. Он издал болезненный хрип. Кто-то вошёл в помещение, очевидно, не являющейся домом учёного, и с усмешкой помог подняться. — Птенец делает первые шаги — и смех и грех, — Томас посмотрел на мужчину. У того была неухоженная борода и джинсовая куртка, рванье одним словом. На пирата похож, — Голоден? — Скорее хочу пить… Есть вода? — Томасу помогли сесть на диван. — Воды? Попробуем, почему нет, — незнакомец что-то недоговаривал. И пока он ходил за водой, Томас быстрым взглядом сверху вниз попытался узнать в нем черты спасителя, но у него было более длинное одеяние и совершенно не было растительности на лице, да и голос… В общем, не он. Зато хоть воды подал. Томас пил принесённый стакан с жарким трепетом, но жидкость, которая чисто биологически должна удалять любую жажду, вдруг не дала никакого результата. Ни второй, ни третий стакан не справились с нужной потребностью. — Блять… Как это? — Томас утирал рот рукой после четвертого стакана. Мужчина оскалился. — Не помогает, птенец? Может, крови тебе подать? — Что вы такое говорите?! — Томас, конечно, возмутился, но что-то внутри него от слова «кровь» зашевелилось в животном возбуждении. — А то, салага, что какой-то Гангрел, при чем не из слабеньких, укусил тебя. Превратил в одного из нас. — Каких вас? Кто вы такой? Что это за квартира? — в Томасе вдруг проснулся разум и начал задавать нужные вопросы, пока нечто другое в нём бунтовало и просило крови. — Мхмм, — кашлянул ‘пират’, — звать Джек. А тебе, птенцу, видимо придется пояснять всю эту вампирскую фигню. Но давай по дороге… Пират вдруг встал и открыл дверь, сквозь которую Томас с самого начала пробуждения нюхом уловил сладкий манящий запах. Как сахарная вата в цирке. Про «вампирскую фигню» ученый пропустил мимо ушей, в полной готовности собираясь уходить, убежать, выломиться из-за голода. Джек не остановил, только с оскалом глядя на засверкавшие глаза. Ему всегда было интересно наблюдать, как лопается вишенка невинности новообращённых. Преодолевая лестничный пролет, рывком почти выпрыгивая из здания, на улице Томас обнаружил пьяного стоящего бомжа. Дверь квартирного дома открывалась в тёмный переулок, а мужик стоял прямо спиной, открыв шею. Томас, не следя за собой, тут же накинулся, вонзив рот с неожиданно острыми клыками прямо в одну из артерий, ту, что больше всего отбивала кровь. Красная жидкость сама лилась Томасу в глотку, и остановиться было бы сложно, если бы Джек неожиданно не дёрнул его за плечо. — Спокойно, щенок. Не высасывай досуха, — он прижал его спиной к стене, оглядываясь на шатающегося нищего. Живой. Затем посмотрел на сытого Томаса, — Лучше воды, не так ли? Затем Джек дал попробовать крыс. Рассказал о навыках пока они шли обратно в квартиру. Все это он делал, меняя интонацию то на насмешливую, то на серьезную. Томас к моменту, когда Джек перешёл к пояснению про маскарад и человечность, думал яснее и унял зверя внутри. — Гангрел, который тебя укусил, оказался сильным, раз у тебя так быстро зажило… Практически всё, — рассуждал Джек, — а ещё он отныне является твоим Сиром — типа господином. Правда, тебя он решил бросить, судя по всему, хехе. — Как это?.. То есть… Он решил меня спасти, а потом уйти? — Томас приподнял бровь, и коснулся своей шеи, там, где по ощущениям был сделан укус. На секунду он испытал тоскливое опустошение. — О, щеночек скучает по своему Сиру, я погляжу, — снова усмешка, — не волнуйся ты так. Уж лучше быть без господина, чем с ним. Говорю, как Бруха… — Как кто? — Клан такой. Смотри сюда, — Джек остановился, показывая клыки, — наши кровососалки отличаются в зависимости от клана. Вы, Гангрелы, имеете типа волчьи зубы. Бруха — другие. Тореадоры так вообще почти человечьи. И характерами мы тоже отличаемся. — А генетически? — автоматически поинтересовался Томас. — Генетически? Хуй знает, — дал очевидный для себя ответ Джек, — так, не отвлекай меня. Клан — штука понятная, их всего тринадцать, каждый разный и бла бла бла. Человечность — типа насколько ты хороший для людей. Убиваешь невинных — плохой, ещё и внутреннего монстра подкармливаешь, а вот бандитов и убийц — пожирай на здоровье, и Зверь донимать не будет. Маскарад тоже штука незамысловатая — просто не трепай кому попало про вампирскую жизнь, и не будет проблем. — Но… Как же взрыв в лаборатории? Полиция ведь не обнаружит моё тело… — он задумался, потянувшись к пульту для телевизора. Оттуда должны были быть новости о взрыве, но были только музыкальные каналы и мультики. — Вот поэтому, птенец, ты сейчас и находишься в Санта-Монике, — Томас кивнул, наконец поняв, почему улица не была похожа ни на какую другую в его обычном районе и пахла больше канализацией, чем воздухом, — пришлось вытаскивать тебя оттуда и просить кэб довести сюда. — Погодите, — Томас посмотрел на Джека, — вы меня оттуда вытащили? Значит, вы знаете, кто мой Сир? — Хехе, — он недобро хохотнул, — а тебе все возьми да расскажи? Говорю же, он тебя бросил. Не сдался ты ему, значит, оно и к лучшему. Томас слегка понурил голову, соглашаясь несколькими кивками головы. Зверь внутри слабо заскулил. — Тогда, если вы его встретите, то передайте ему мою искреннюю благодарность, — спохватился он, не выражая обиды, скрещивая руки на груди. Хотелось поменять тему, чтобы унять давящую тоску — видимо, инстинкт от невозможности иметь старшего сородича, — Как мне жить теперь? Только по ночам и только в Санта-Монике? — Пока вещи не устаканятся, щенок. Но у тебя будет достаточно времени, чтобы все о тебе забыли. — добавил он с ухмылкой. Томас не знал, сколько ему лет, но, очевидно, дохрена, — Ты вампир, птенец. Чем раньше примешь, тем лучше. Томас кивнул пару раз. Хотелось задать больше вопросов, но его начало утягивать в сон. У Джека читалось в глазах тоже самое. Видимо, уже поздно. Томас взглянул на часы — 6 утра. Обычно он в такое время вставал. Теперь его еле налаженный режим изменила новая, дос сих пор до конца не понятная жизнь. — Желаете кофе? Я могу сделать… — учёный зевнул и несколько раз проморгался. Джек махнул рукой. Кофе явно тут не поможет. Поэтому Бруха как можно скорее открыл окно, сказал что-то типа «Бывай, птенец» и спрыгнул. Ну и ладно. Больно надо было на него зёрна тратить.