The Saints: Cold Ashes

Benedictus

Дата: 19 сентября 2020 года

Место: Большая трапезная поместья Сайнтов

Время: 07:50

Утро в поместье Сайнтов не принесло облегчения. Оно принесло холодный, ясный свет, который выставил напоказ всё то, что ночью казалось сакральным таинством. Завтрак в столовой Сайнтов - это не семейная трапеза, это военный совет, где каждый столовый прибор может стать оружием. Столовая была огромной, с высокими потолками и стенами, обитыми темным дубом. За длинным дубовым столом царило напряжение, густое, как утренний туман над гаванью. Элизабет восседала во главе, воплощая собой саму непоколебимость. Платье винного цвета казалось отлитым из запекшейся крови, а её взгляд, холодный и непроницаемый, не выдавал бури, бушевавшей в душе. По правую руку от неё расположился Сильвио Фарге - консильери с лицом, иссеченным морщинами, как старая карта грехов. Напротив него зарылся в бумаги юрист Генри Миллер, чьи очки поблескивали в утреннем свете, скрывая бегающие глаза. Чуть поодаль, словно живое воплощение угрозы, застыл Стефан Брандт - личный телохранитель Элизабет, человек-скала, чья фамилия в криминальных кругах была синонимом краткого и эффективного приговора. Атмосферу дополняли гости: дон Кавалло, чьи перстни постукивали по столешнице в нетерпеливом ритме, и мадам Фонтейн, скрывавшая за веером и слоями пудры хищную усмешку. Все они ждали традиционного отчета, но воздух в столовой был наэлектризован предчувствием чего-то иного. В этот момент тяжелые резные двери распахнулись. Габриэль вошел в зал. На нем не было привычной сутаны - лишь простая белая рубашка и черные брюки, но его осанка была прямее, чем у любого из присутствующих. Он прошел вдоль стола, чувствуя на себе колючие, оценивающие взгляды «волков», и остановился прямо подле Элизабет. Сильвио Фарге нахмурился, прерывая свою речь на полуслове: - Элизабет... капеллан, кажется, ошибся дверью? У нас здесь дела, не терпящие... духовных наставлений. Мадам Фонтейн издала короткий, сухой смешок, не сводя глаз с расстегнутого ворота рубашки Габриэля. Стефан Брандт медленно положил руку на подлокотник кресла, его мышцы напряглись. Габриэль не шелохнулся. Он посмотрел прямо в стальные глаза Элизабет, безмолвно спрашивая: «Сейчас или никогда?». Он ждал её слова, но его рука уже легла на спинку свободного стула рядом с ней - места, которое по праву принадлежало хозяину дома. - Габриэль здесь не для молитвы, Сильвио, - голос Элизабет прорезал тишину, как бритва. Она медленно подняла изящную чашку с кофе, и её пальцы, унизанные кольцами, едва заметно дрогнули. Весь стол замер. Юрист Миллер перестал шелестеть бумагами, а дон Кавалло перестал стучать перстнями. Все взгляды скрестились на бывшем капеллане. - Ты бледный, Габриэль, - произнесла она едва слышно, почти не шевеля губами. Она склонилась к нему, притворяясь, будто поправляет складку его рубашки, но в её глазах застыло стальное предупреждение. - Надеюсь, ты хорошо обдумал наш ночной разговор. Тишина - это единственное, что позволит тебе дожить до полудня. Замолчи, ради всего святого, во что ты веришь. За столом в этот момент поднялся гул: мадам Фонтейн что-то язвительно шептала на ухо дону Кавалло, а юрист Миллер громко шуршал бумагами, отвлекая внимание Стефана. В этом коконе из чужого шума их двое разделяла лишь тонкая грань шепота. Габриэль аккуратно развернул салфетку. Его руки, еще ночью трепетавшие от её прикосновений, теперь были неподвижны и тверды, как у солдата перед боем. Габриэль перехватил её взгляд, чувствуя, как под кожей пульсирует упрямая, почти жертвенная решимость. Для него Элизабет была женщиной, запутавшейся в сетях собственных амбиций и жестких корпоративных игр. Он видел в её словах не предупреждение об убийцах, а лишь привычку холодного руководителя всё держать под контролем, скрывая личную жизнь от алчных глаз конкурентов и прессы. - Я молился на рассвете, Элизабет, - тихо ответил он, и в этом тихом голосе было столько достоинства, что гул голосов за столом мгновенно стих. - И я понял, что тишина - это удел трусов и покойников. Я не то и не другое. Он положил свою ладонь поверх её руки, намеренно демонстрируя их близость этим акулам в дорогих костюмах. Габриэль искренне верил, что спасает её от вечного одиночества и лжи, в которой она привыкла жить ради процветания своей компании. - Ты слишком долго пряталась за этой броней из цифр и стратегий, - продолжал он, глядя на неё с той сокрушительной искренностью, которая бывает только у тех, кто не понимает реальной угрозы. - Но я не позволю превратить наш союз в очередную «коммерческую тайну». Если ты боишься, что твой статус пострадает из-за брака с простым человеком, то знай: я не стыжусь тебя. И я не позволю тебе стыдиться меня. Тишина, воцарившаяся в зале, была не просто отсутствием звука - она была осязаемой, как предгрозовое марево. Габриэль чувствовал, как взгляды присутствующих вонзаются в него, словно наконечники стрел, но он лишь крепче сжал ледяную ладонь своей жены. Габриэль не стал дожидаться, пока Элизабет подберет слова для его представления. Он поднялся - спокойно, с тем достоинством, которое дарует лишь глубокая вера, и его голос, привыкший усмирять толпы под сводами соборов, заполнил столовую чистым, колокольным звоном. - Господа, я вижу, как вы ищете ответы в наших взглядах, - начал он, и в этой тишине его слова казались почти осязаемыми. - Но пришло время заменить догадки истиной. Вчера вечером, перед алтарем и лицом Бога, мы с Элизабет стали единым целым. Мы обвенчались. По залу пронесся коллективный вздох, похожий на шелест сухой листвы перед бурей. Мадам Фонтейн выронила салфетку, а её напудренное лицо исказилось в немой маске шока. Дон Кавалло замер, медленно опуская приборы; звон серебра о фарфор в этой гробовой тишине прозвучал как приговор. Габриэль, не замечая, как побледнел юрист Миллер и как опасно сузились глаза Стефана, продолжал стоять, глядя на присутствующих с обезоруживающей прямотой. Для него это было признанием в любви, для них - объявлением войны. - Я знаю, что мой приход в этот дом кажется вам нарушением привычного порядка, - добавил он, и на его безымянном пальце в лучах утреннего солнца ослепительно вспыхнула печатка с родовым гербом. - Но отныне я разделяю с Элизабет не только её жизнь, но и ответственность перед всеми вами. Мы связаны клятвой, которую не в силах расторгнуть ни один человек в этом городе. Сильвио Фарге тяжело опустил голову, прикрыв глаза рукой. Он, как никто другой, понимал: в ту секунду, когда Габриэль произнес слово «обвенчались», он не просто признал брак - он собственноручно нарисовал мишень на своей груди. Мальчишка думал, что строит мост к свету, но для сидящих за столом он лишь зажег факел в пороховом погребе. Слова упали на полированный дуб стола, как тяжелые капли раскаленного свинца. - Обвенчались? - прохрипел Кавалло, переводя бешеный взгляд с Габриэля на Элизабет. - Ты хочешь сказать, что этот... этот святоша теперь делит с тобой не только постель, но и трон? - Я - законный супруг Элизабет Сайнт. И я здесь не для того, чтобы мешать вашим делам, а чтобы стать частью её жизни - во всех её проявлениях. Мы принесли клятву перед Богом, и никакие сомнения не могут её отменить. Сильвио и Генри всю ночь провели в яростных спорах с Элизабет, пытаясь доказать ей, что этот брак - политическое самоубийство. Но видеть, как этот мальчик сам, добровольно, затягивает на своей шее петлю перед лицом Кавалло, было почти невыносимо даже для них. - Элизабет... - мадам Фонтейн наконец обрела голос, и в нем сквозила ядовитая насмешка. - Ты всегда была склонна к экстравагантным жестам, но привести к алтарю капеллана? Это... это верх безумия. Твои конкуренты решат, что ты размякла. Что ты ищешь искупления там, где нужна только сталь. Элизабет не шелохнулась. Она сидела, выпрямив спину, и лишь её пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, выдавали внутреннее напряжение. Габриэль совершил то, чего она боялась больше всего: он сделал их уязвимыми. Но в то же время, глядя на его чистый, гордый профиль, она почувствовала дикую, запретную гордость за своего мужа. - Мой муж сказал достаточно, - отрезала она, и в её голосе зазвучал металл, заставивший даже Кавалло вздрогнуть. - Таинство совершено. Габриэль - часть этой семьи. И любой, кто осмелится оспорить законность нашего союза, будет иметь дело не с молитвенником, а со мной. Габриэль мягко накрыл её ладонь своей. Он улыбнулся ей - открыто и любя. Тишину, ставшую почти осязаемой, взорвал не голос, а звук - резкий, сухой стук каблуков по мрамору, напоминающий удары молотка по крышке гроба. Двери распахнулись с такой силой, что тяжелые резные створки ударились о стены. В зал вошел Виктор Моран. Если империя Сайнтов была скелетом этого города, то Мораны были его отравленной кровью. Глава семьи, державшей в кулаке все лаборатории, аптечные сети и каждый грамм уличного сбыта, Виктор выглядел как человек, чей пульс замедляется лишь для того, чтобы лучше прицелиться. Его присутствие мгновенно вытеснило из комнаты остатки утреннего уюта, заменив их едким запахом химикатов и страха. Для семьи Моран притоны Элизабет были венами, по которым текла их продукция, а её порты - единственными воротами для прекурсоров. Это не был бизнес-альянс; это был симбиоз хищников, скрепленный кровью и абсолютной взаимной зависимостью. Виктор остановился у края стола, небрежно бросив на полированную поверхность пару кожаных перчаток. Его взгляд - холодный, лишенный тени человеческого тепла - прошелся по присутствующим, прежде чем замереть на Габриэле. - Элизабет, детка, - голос Виктора пророкотал под сводами, - по городу ползут слухи, один грязнее другого. Говорят, ты нашла себе нового фаворита прямо в соборе? Я пришел напомнить тебе, что союзы, которые Маркус строил десятилетиями, не должны рухнуть из-за минутной женской слабости. - Меня зовут Габриэль Сайнт, - произнес Габриэль, и в столовой стало так тихо, что было слышно, как тает лед в ведерке. - И я здесь не для того, чтобы отпускать грехи. Я здесь, чтобы разделить их с моей женой. Виктор замер, и его смех оборвался так резко, словно ему перерезали горло. Он медленно, почти механически, перевел взгляд с Габриэля на Элизабет. В его глазах, привыкших видеть лишь расчет и подчинение, застыло дикое, неосведомленное бешенство. - Что он несет?.. - прохрипел Моран, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в его недавнем хохоте. - Элизабет, это шутка? Ты позволила этому щенку примерить фамилию, которая держит в страхе половину побережья? Элизабет медленно поднялась. Она чувствовала на себе взгляды всех присутствующих: ледяное ожидание Стефана, парализованный страх Миллера и лихорадочное любопытство мадам Фонтейн. Но больше всего она чувствовала тепло Габриэля, стоявшего рядом. - Это не шутка, Виктор, - её голос был чист и тверд, как алмазная грань. - Габриэль Сайнт - мой муж. И если ты пришел сюда обсуждать слухи, то ты опоздал. Теперь это факт, с которым тебе придется считаться. Виктор Моран подался вперед, упираясь кулаками в стол. Его лицо, побагровевшее от гнева, находилось в считанных дюймах от лица Элизабет. - Считаться? - выплюнул он. - Ты понимаешь, что ты сделала? Ты отдала половину империи человеку, который не отличит прекурсор от святой воды! Мои лаборатории работают на твоем сырье, мои люди сбывают товар в твоих кварталах. Ты думаешь, «семья» позволит какому-то святоше совать нос в наши книги? Ты поставила под удар наши поставки! - Я не собираюсь совать нос в ваши книги, мистер Моран, - голос Габриэля прозвучал неожиданно властно. Он не отступил ни на шаг под тяжелым взглядом химического короля. - Но я буду охранять покой своей жены. И если ваши дела требуют, чтобы она жила в вечном страхе и лжи, значит, эти дела изменятся. Виктор медленно выпрямился, его взгляд стал пустым и страшным. Он посмотрел на Стефана Брандта, затем на Сильвио. - Элизабет... ты совершила ошибку, которую нельзя исправить покаянием, - тихо произнес Моран. - Ты впустила волка в овечьей шкуре в святая святых. Или, что еще хуже, ты сама стала овцой. Он резко схватил свои перчатки со стола. - В октябре на совете семей ты объяснишь, почему мы должны доверять наши секреты человеку, который отчитывается перед Богом, а не перед советом. И молись, Элизабет, чтобы к утру твой «мистер Сайнт» всё еще был в состоянии говорить. Моран круто развернулся и вышел из зала, чеканя шаг. Двери за ним захлопнулись, оставив после себя шлейф запаха дорогого табака и неминуемой катастрофы. Элизабет почувствовала, как Габриэль осторожно взял её за руку под столом. Его пальцы были горячими. Она посмотрела на него и поняла: он действительно готов разделить её грехи. Но готова ли она смотреть, как его чистоту приносят в жертву её трону? Элизабет видела его праведный гнев и его веру в то, что он защищает честь своей жены. Она восторгалась его храбростью, но глубоко внутри неё шевельнулся ледяной страх. «Он думает, что это просто спор о титулах и деньгах, - пронеслось в её голове. - Он не знает, что руки этого человека, которому он только что указал на дверь, по локоть в крови. И мои тоже». Разговор после ухода Морана Когда тяжелые двери за Виктором закрылись, в столовой воцарилась тишина. Габриэль глубоко вздохнул и сел обратно, его щеки всё еще горели румянцем от пережитого возбуждения. Он посмотрел на Элизабет, ожидая одобрения. - Ты был… убедителен, - произнесла Элизабет, медленно прокручивая кольцо на пальце. - Но ты должен понимать, Габриэль. Моран - опасный человек. Он не прощает таких оскорблений. - Опасный? - Габриэль пожал плечами с той наивностью, которая теперь казалась Элизабет почти святой. - В бизнесе много акул, Элизабет. Я читал об этом. Но мы ведь на стороне закона. Ты - законная наследница Маркуса. Если они будут угрожать судом или проверками… Элизабет почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной холод. Она смотрела на Габриэля - на его чистый лоб, на его непоколебимую веру в то, что мир управляется кодексами, судами и честными правилами. Для него она была сильной женщиной, сражающейся с «акулами капитализма», а Виктор Моран - просто невоспитанным дельцом. - Судом? - мадам Фонтейн издала короткий, истеричный смешок, мгновенно прикрыв рот ладонью под яростным взглядом Элизабет. Элизабет наклонилась к Габриэлю, стараясь сохранить голос ровным, но в его глубине уже вибрировала тревога. Она не могла сказать ему правду - не сейчас, когда он смотрел на неё как на своего ангела. Если он узнает, что её руки в той же крови, что и руки Морана, она потеряет его навсегда. - Габриэль, послушай меня, - начала она, осторожно подбирая слова, словно идя по минному полю. - Моран - это не тот бизнесмен, которого ты привык видеть в газетах. Он… он человек старой закалки. Жестокий и беспринципный. Его методы борьбы за рынок выходят далеко за рамки правового поля. Когда такие люди чувствуют угрозу своим деньгам, они не зовут адвокатов. Они зовут тех, кто умеет заставлять людей замолчать. Габриэль нахмурился, его лицо выражало искреннее недоумение. - Ты хочешь сказать, что он опустится до угроз физической расправы? В наше время? Элизабет, это же дикость. У нас есть полиция, есть служба безопасности порта. Если он перейдет черту, закон будет на нашей стороне. Юрист при этих словах издал странный звук, похожий на всхлип, и начал лихорадочно протирать очки. Стефан, стоявший за спиной Элизабет, даже не шелохнулся, но его взгляд, прикованный к затылку Габриэля, стал почти осязаемо тяжелым. - Закон слишком медлителен для таких, как Виктор, - отрезала Элизабет, сжимая руку Габриэля так сильно, что её кольца впились ему в кожу. - Я пытаюсь защитить тебя от мира, к которому ты не готов. Моран считает, что твое появление - это моя слабость. Он думает, что через тебя он сможет надавить на меня, заставить пересмотреть наши контракты по поставкам. - Значит, я должен показать ему, что я - твоя сила, а не слабость, - Габриэль улыбнулся, и эта улыбка была самой болезненной вещью, которую Элизабет видела в своей жизни. - Я не боюсь его грубости. Если он придет снова, я поговорю с ним на языке фактов. Ему придется смириться с тем, что теперь у твоего бизнеса есть не только голова, но и совесть. По столу пронесся тяжелый, судорожный вздох. Сильвио Фарге отвел глаза, не в силах смотреть на этот триумф невинности над реальностью. - Иди к себе, Габриэль, - тихо, почти умоляюще произнесла она. - Мне нужно закончить дела с партнерами. Пожалуйста. Когда он, поцеловав её руку, вышел из зала с высоко поднятой головой, Элизабет медленно повернулась к Стефану и Сильвио. Облик любящей жены осыпался с неё, как сухая штукатурка, обнажая истинное, хищное лицо вдовы Сайнта. - Стефан, - прошипела она, и её голос был холоднее могильной плиты. - С этого момента твой лучший боец должен стать тенью Габриэля. Если с его головы упадет хоть один волос - я лично скормлю тебя псам Морана. Сильвио, подготовь отчет по южным кварталам. Если Виктор хочет войны из-за «совести», он получит её на языке, который понимает лучше всего. Она посмотрела на закрытую дверь, за которой скрылся её муж. - Ты сошла с ума, Элизабет, - выдохнул Кавалло, и его массивные перстни со стуком ударились о край стола. - Одно дело - завести фаворита, но венчание? Ты притащила ягненка в волчье логово и нацепила на него корону. Он же дышать боится в сторону Морана, потому что думает, что тот просто «невежливый партнер». Он понятия не имеет, на чем стоит твой трон! Мадам Фонтейн нервно обмахивалась веером, её глаза лихорадочно блестели. - Элизабет, дорогая, это же катастрофа. Как ты собираешься скрывать от него... всё? Твои порты, склады, ночные конвои? Он ведь не дурак, он праведник, он привык вглядываться в души. Рано или поздно он увидит кровь на твоих руках. И что тогда? Он побежит в полицию или сразу к Богу? Элизабет медленно обернулась к ним. В её взгляде не было ни капли сомнения, лишь ледяная, пугающая уверенность хищника, который просчитал всё на десять ходов вперед. - Он пока что не узнает, - отрезала она, и её голос был подобен удару гильотины. - Потому что вы все будете молчать. Каждый из вас заинтересован в том, чтобы «Сайнт Индастриз» процветал. А Габриэль... он… неважно. Она подошла к столу и оперлась на него руками, нависая над гостями. - Он будет верить, что я - современная меценатствующая вдова, которая борется с жестоким миром ради общего блага. - Но слухи... - начала было мадам Фонтейн. - Любой слух, который дойдет до его ушей, будет объявлен происками конкурентов, пытающихся очернить мое имя, - перебила её Элизабет. - Моран для него - коррумпированный делец, Стефан - просто верный телохранитель, а вы... вы просто старые друзья моего покойного мужа, к которым я проявляю уважение. Дон Кавалло хрипло рассмеялся, качая головой. - Ты строишь для него хрустальный купол в центре ада, Элизабет. Но что, если Моран решит разбить это стекло? Что, если Виктор лично скажет ему, что его жена заказывает убийства по четвергам? Элизабет выпрямилась, и в её глазах вспыхнул огонь такой ярости, что Кавалло невольно отпрянул. - Если Виктор Моран хотя бы откроет рот в присутствии моего мужа, он лишится языка прежде, чем закончит фразу. Габриэль верит в меня. Для него я - его спасение, а он - мое. И я не позволю реальности разрушить эту иллюзию. Я буду убивать, грабить и жечь этот город, чтобы он мог продолжать молиться за мою душу в неведении. Она сделала знак рукой, давая понять, что разговор окончен. - Уходите. Когда тяжелые двери захлопнулись за гостями, атмосфера в зале мгновенно изменилась. Напряжение, державшее Элизабет всё это утро, не исчезло, но трансформировалось из ледяной маски в глухую, пульсирующую ярость. Она тяжело опустилась в свое кресло, откинула голову на высокую спинку и закрыла глаза. Перед ней остались только те, кто видел её настоящую - без прикрас и без жалости. Её «верные псы», как она иногда называла их про себя с горькой усмешкой. Сильвио, её острый ум и совесть, которой у неё никогда не было. Генри, её инструмент, способный превратить любое преступление в безупречный параграф закона. И Стефан, её клык и когти, человек, чье присутствие ощущалось как заряженный пистолет у виска. - Налейте мне, - бросила она, не открывая глаз. Сильвио бесшумно подошел к бару. Звон льда о хрусталь стал единственным звуком в комнате. Он протянул ей бокал с густым, почти черным хересом. -Ты играешь с огнем, Элизабет, - тихо произнес Сильвио, присаживаясь рядом без приглашения. Только ему позволялось называть её по имени в этой комнате. - Этот мальчик... он как одуванчик на поле боя. Ты думаешь, что сможешь спрятать от него запах пороха, когда начнется стрельба? Элизабет сделала глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. - Я не просто спрячу запах, Сильвио. Я залью этот дом духами и ладаном так, что он будет думать, будто живет в раю, - она открыла глаза, и в них не было ни капли той нежности, которую видел Габриэль. - Генри, что по документам? Юрист нервно прочистил горло, выкладывая на стол папку с золотым тиснением. - Всё готово, мадам. «Фонд Габриэля Сайнта». Официально - это некоммерческая организация по реабилитации жертв зависимостей. Через него мы прогоним все «чистые» активы. Для него это будет выглядеть как дело всей его жизни. Он будет видеть счета за оборудование и зарплаты врачей. Настоящие счета... они будут зашифрованы в отчетах о «транспортных расходах» порта. Он никогда не докопается. - Хорошо, - она перевела взгляд на Стефана, который стоял у окна, неподвижный, как статуя. - Стефан. Ты подобрал людей? Боец медленно обернулся. Его лицо было лишено эмоций, но в глазах светилось мрачное понимание задачи. - Леон и Марк уже переодеваются в гражданское. Никаких татуировок на виду, никакой грубой речи. Они будут играть роль «личных секретарей» и «водителей-телохранителей» из элитного агентства. Габриэль будет думать, что они - часть твоего статуса. Но если Моран решит подойти к нему ближе, чем на десять метров... они не будут спрашивать разрешения на огонь. Элизабет медленно крутила бокал в руке. - Сильвио, узнай, где сейчас основные склады Морана. Если он хочет проверить крепость моего брака, я проверю крепость его черепа. Она допила херес одним глотком и с силой поставила бокал на стол. - Идите. И помните: для Габриэля мы - легальный бизнес. Для остального мира - мы те же монстры, что и вчера. Только теперь у нас есть то, за что мы будем драться с утроенной яростью. Сильвио не шевельнулся. Он смотрел на неё сквозь тонкую дымку своего сигарилло, и в его мудрых, усталых глазах читалось нечто, что Элизабет всегда пыталась игнорировать - память. - Ответь мне на один вопрос. Только честно, здесь ведь нет «твоего ангела». Зачем тебе это? Элизабет замерла с бокалом в руке. - Зачем тебе Габриэль? - продолжал Сильвио, подавшись вперед. - Вспомни, как ты ненавидела само его имя. Когда узнала , что Маркус тратил тысячи на этот приют в соборе, что он лично следил за каждым шагом этого мальчишки... Ты ведь еще год назад видела в нем угрозу. Ты презирала его за ту нежность, которую Маркус отдавал ему, обделяя тебя. Ты называла его «паразитом в сутане», когда узнала, что часть наследства Сайнтов уходит на его обучение. Ты хотела стереть его с лица земли. Стефан и Генри затаили дыхание. Это была опасная территория. Прошлое Маркуса Сайнта было мифическим полем боя, на котором Элизабет выгрызала свое право на трон. Элизабет медленно подняла взгляд на Сильвио. На мгновение в её глазах вспыхнула та старая, жгучая ревность - тень женщины, которая годами превращалась в лед, пока ее муж лелеял светловолосого ангела. - Ты прав, Сильвио, - её голос был едва слышным, но резким, как скрежет металла. - Я ненавидела его. Я ненавидела ту чистоту, которую Маркус пытался в нем взрастить, пока меня он макал лицом в грязь и кровь наших дел. Я видела в Габриэле живой упрек моему существованию. Отражение всего, чем я никогда не смогу стать. Она встала и подошла к окну, глядя на серое небо. - Я пришла в тот собор через неделю после похорон Маркуса с одной целью - уничтожить его. Я хотела сломать этот хрупкий идеал, который мой муж так бережно охранял. Я хотела посмотреть, как этот «ангел» падет в грязь, когда узнает, на чьи кровавые деньги он покупал хлеб и ладан. Она обернулась, и на её губах заиграла странная, почти болезненная улыбка. - Но когда я увидела его... когда он посмотрел на меня так, будто во мне нет тьмы... я поняла. Маркус не просто растил наследника или любимчика. Он растил искупление. Для себя или для меня - теперь неважно. Элизабет сжала кулаки, и её голос задрожал от скрытой страсти. - Габриэль - это единственный трофей Маркуса, который я не смогла разбить. Вместо этого я захотела им обладать. Я хочу, чтобы эта чистота принадлежала мне. Я хочу приходить к нему в конце дня, когда мои руки пахнут порохом, и видеть в его глазах, что я всё еще человек. Он - мой единственный храм, Сильвио. И я скорее превращу этот город в пепелище, чем позволю реальности осквернить это место. Я теперь понимаю Маркуса. Сильвио долго молчал, затем медленно кивнул, туша сигарилло. - Ты не любишь его, Лиза. Ты поклоняешься ему, как иконе, которую сама же и украла из храма. Но помни: иконы не живут в домах грешников. Они либо творят чудеса, либо чернеют от копоти. Он поднялся и направился к выходу. - Я займусь отчетами по южным кварталам. Если ты решила сделать ставку на святость, нам понадобится очень много патронов, чтобы защитить эту веру.

 ***

Габриэль стоял у окна в своих покоях, глядя на ухоженный сад поместья. В его голове все еще эхом отдавались ледяные слова Элизабет, но он лишь сокрушенно качал головой, чувствуя, как сердце наполняется щемящей жалостью к жене. - «Убийство? Смерть? Это же безумие, - думал он, потирая обручальное кольцо. - Мы в Канаде, в двадцать первом веке, а не в мрачном средневековье. Здесь есть полиция, суды, незыблемая власть закона. Элизабет - плоть от плоти высшего общества, аристократка до кончиков ногтей. Она слишком умна и воспитана, чтобы всерьез говорить о настоящей крови. Наверное, это просто такая манера речи в их кругах - драматизировать деловые конфликты до предела. Она просто до смерти напугана этими коррумпированными дельцами вроде Морана». Он вспомнил её жесткий взгляд и судорожно сжатые пальцы. Для него это не было признаком жестокости - это были шрамы. - «Как же сильно она, должно быть, пострадала от Маркуса, если теперь видит в каждом встречном потенциального убийцу? - Габриэль прикрыл глаза, молясь о её покое. - Её одержимость безопасностью, эти вооруженные "секретари" - это не сила, это крик о помощи. Она говорит о смерти лишь потому, что тень Маркуса и его жестких методов всё еще преследует её в каждом коридоре этого дома. Моя миссия здесь ясна. Я вылечу её от этого мрака. Я покажу ей, что мир может быть добрым, а проблемы решаются открытостью и честностью, а не какими-то мифическими "ликвидациями". Я научу её снова доверять людям и верить в силу правды. Она просто заблудшая душа в золотой клетке страха, и я - тот, кто откроет эту дверь». Он верил в это так искренне, что на его лице появилась кроткая, почти блаженная улыбка.

***

Элизабет стояла у черного бронированного «Роллс-Ройса». На ней было длинное черное пальто и перчатки из тончайшей кожи. Габриэль вышел проводить её. - Я вернусь к ужину, - сказала она, поправляя его воротник. - Пожалуйста, не выходи за пределы сада. Обещай мне. - Элизабет, я ведь не в тюрьме, - он мягко улыбнулся, перехватив её руку и поцеловав пальцы сквозь кожу перчатки. - Ты слишком драматизируешь. Эти люди - Моран и остальные - они просто бизнесмены. Я займусь библиотекой, пока тебя нет. Там столько книг по теологии, которые требуют ухода. Элизабет посмотрела в его ясные, чистые глаза и почувствовала, как внутри всё сжимается. «Бизнесмены... О, мой наивный ангел, если бы ты знал, что Моран владеет половиной лабораторий южной части». - Просто пообещай, - повторила она с нажимом. - Обещаю. Будь осторожна на своих «совещаниях». Не позволяй им давить на тебя. Как только дверь машины закрылась, и Габриэль скрылся за тяжелыми дверями поместья, маска любящей жены осыпалась с лица Элизабет. Она откинулась на кожаное сиденье, чувствуя, как внутри закипает ледяной расчет. Достав телефон с защищенным каналом связи, она набрала номер, который был в приоритете над всеми остальными. - Слушаю, - раздался в трубке низкий, механически ровный голос Аларика Вэнса. На фоне слышался гул серверов его командного центра. - Вэнс, внимание, - голос Элизабет резал, как скальпель. - Моран был на завтраке. Он видел Габриэля. К вечеру об этом браке будет знать каждый стервятник в криминальном синдикате. - Мы уже перехватили три зашифрованных сообщения от людей Кавалло, - доложил Вэнс. - Слухи расходятся быстрее, чем вы ожидали. - Мне плевать на слухи, мне нужна безопасность, - отрезала она. - Усильте внешний периметр поместья. Задействуйте ваши системы распознавания лиц на всех подступах. Если хоть одна живая душа, не внесенная в мой белый список, приблизится к моему мужу - стреляйте на поражение. И пусть это выглядит как самооборона частной охраны. Вы меня поняли? - Понял, мадам Сайнт. Периметр будет «мертвой зоной» для чужаков. - Вэнс, помните о папке в моем сейфе. Один ваш промах - и «Аргус» станет историей. - Мы работаем на вас, Элизабет. Со всей преданностью, на которую способен шантажируемый человек, - в голосе Вэнса проскользнула горькая усмешка. - Вот и отлично. Не разочаруйте меня. Она сбросила вызов и убрала телефон. Машина тронулась, унося её в центр города, где ей предстояло играть роль безутешной, но деятельной вдовы, пока её «псы» и «цифровые тени» готовили почву для кровавой бани, о которой её святой муж даже не догадывался.

***

Дата: 19 сентября 2020 года

Место: Главный офис синдиката «Аргус»

Время: 12:45

Воздух в кабинете был спертым, пропитанным дешевым табаком и запахом пота охранников. На столе перед Элизабет лежала карта Ист-Сайда, размеченная красными маркерами. - Моран зашел на территорию Гастауна, - управляющий притонами, грузный мужчина с поломанным носом, ткнул пальцем в карту. - Он выставил своих людей у входа. Наши девочки боятся выходить на смену. Если мы не ответим сейчас, завтра он заберет весь квартал. Элизабет медленно подняла взгляд от карты. В её глазах не было ни страха, ни суеты - только холодная, расчетливая пустота. Она достала из портсигара тонкую сигарету, и Стефан мгновенно щелкнул зажигалкой. Огонек на секунду осветил её точеные скулы, сделав лицо похожим на посмертную маску. - Гастаун - это не просто квартал, — произнесла она, выпуская тонкую струю дыма. - Это легкие нашей логистики. Если Моран думает, что может просто прийти и перекрыть нам кислород после того, как он осквернил мой завтрак своим присутствием, значит, он стал слишком стар для этого бизнеса. Она повернулась к управляющему, чье тяжелое дыхание выдавало нервозность. - Передай «девочкам», что сегодня их смена закончится раньше. В десять вечера в Гастауне не должно остаться никого, кроме людей Морана. Я хочу, чтобы они чувствовали себя там хозяевами. Пусть расслабятся, пусть начнут считать прибыль. - Мадам, вы хотите отдать им квартал без боя? - опешил мужчина. - Я хочу дать им место для их собственных похорон, - отрезала Элизабет. - Аларик! Из тени угла выступил Аларик Вэнс, не снимая наушника. - Все камеры в Гастауне под моим контролем, Элизабет. В двадцать два ноль-ноль я отключу городское освещение в этом секторе. Полицейские рации в округе поймают «белый шум» на полчаса. Элизабет кивнула и посмотрела на Стефана. Тот уже проверял обойму, его движения были доведены до автоматизма. - Стефан, возьми ребят из «Аргуса». Мне не нужны уличные перестрелки. Мне нужно, чтобы к утру те, кто стоял у входа в мои заведения, исчезли. Совсем. Без гильз, без свидетелей, без тел. Моран должен проснуться и обнаружить, что его люди просто… испарились в ночном тумане. - А если они откроют огонь? - спросил Стефан. - Значит, туман станет красным, - Элизабет затушила сигарету прямо о карту, в самом центре захваченного квартала. В кармане завибрировал телефон. Элизабет поморщилась - это отвлекало от цифр. Она мельком взглянула на экран: Габриэль: «Нашел в библиотеке первое издание Святого Августина. Оно прекрасно. Жду тебя к ужину, любовь моя». Она на мгновение замерла, глядя на слово «любовь». В контексте подвальных разборок, торговли телом и угроз это выглядело как сообщение с другой планеты. Почти нелепо. Почти раздражающе. Она даже не стала отвечать - сейчас её мысли занимали не старинные фолианты, а то, как не дать Варгасу перерезать ей глотку. - Мадам? - позвал управляющий. Элизабет убрала телефон в сумку, вычеркивая образ златокудрого мужа из головы. - Дальше. Что с поставками из Марселя? - её голос был сухим и резким. - Если товар задержится в порту еще на сутки, я лично пристрелю начальника доков. Мне плевать на его оправдания. Сильвио, до этого хранивший молчание, сделал шаг вперед, перелистывая планшет. В тусклом свете салона его лицо казалось высеченным из камня. - Начальник доков, этот старый дурак Дюпре, клянется, что таможня устроила внеплановую проверку, - Сильвио поморщился. - Но мы-то знаем, что Моран занес им долю, чтобы придержать наш контейнер. Там прекурсоры на три миллиона. Если мы не вывезем их до рассвета, полиция получит анонимную наводку, и тогда даже связи в министерстве нас не вытащат. Элизабет сжала пальцами подлокотник. Глаза её сузились, превратившись в две ледяные щели. - Дюпре слишком долго сидел на моем жалованье, чтобы внезапно стать честным чиновником, - прошипела она. - Генри, возьми пару наших ребят. Езжайте в порт. Если Дюпре не откроет ворота через двадцать минут после вашего прибытия - пробейте ему коленную чашечку. А если и это не поможет... убейте его и поставьте на его место своего человека. У нас нет времени на уговоры. - Будет сделано, - отозвался Генри, уже набирая сообщение группе захвата. - И Сильвио, - Элизабет обернулась к консильери. - Найди, через кого Моран передал деньги таможне. Я хочу, чтобы этот посредник исчез. Красиво. Чтобы остальные поняли: золото Виктора - это билет в один конец.

***

Дата: 19 сентября 2020 года

Место: Притон «Лилия»

Время: 22:00

Ночной Гастаун тонул в вязком, соленом тумане, пришедшем с залива. Уличные фонари мигали, их желтый свет едва пробивался сквозь мглу, создавая иллюзию зыбкого, призрачного города. Люди Морана чувствовали себя победителями. У входа в «Лилию» - самый прибыльный притон Сайнтов - стояли четверо крепких парней в кожаных куртках. Они курили, громко смеялись и лениво похлопывали по кобурам, скрытым под одеждой. Они ждали, что Элизабет пришлет адвокатов или переговорщиков. Они не знали, что за ними наблюдают сотни «глаз» Аларика Вэнса. В мобильном штабе, скрытом в фургоне без опознавательных знаков, Вэнс хладнокровно отдавал команды. - Объект Альфа, сектор четыре. Вижу четверых. Стефан, вы на позиции? - На позиции, - прозвучал в наушнике короткий, лишенный эмоций голос Брандта. В ту ту же секунду Гастаун погрузился в абсолютную, первобытную темноту. Весь квартал - от портовых складов до старинных часов - разом ослеп. Электричество было вырезано хирургически точно. - Что за черт... - начал один из парней Морана, потянувшись за зажигалкой. Это было последнее, что он успел произнести. Из тумана, беззвучно, как тени, выросли фигуры в черном тактическом снаряжении. Ни вспышек, ни грохота - только сухие хлопки глушителей, напоминающие треск ломающихся веток. Четыре тела осели на асфальт еще до того, как их сигареты коснулись земли. Стефан Брандт вышел на свет фонарика своего бойца. Он мельком взглянул на убитых и переключил рацию. - Первая точка чиста. Загружайте «мусор». Из темноты вынырнул неприметный грузовик химчистки. Бойцы «Аргуса» за считанные секунды забросили тела внутрь. Следом по асфальту прошлись из пульверизаторов специальным составом, который мгновенно расщеплял следы крови, не оставляя даже запаха. Элизабет наблюдала за этим через монитор в своей машине, припаркованной в двух кварталах отсюда. Её лицо освещалось лишь синеватым светом экрана. Она видела, как её «псы» методично зачищают квартал за кварталом. Моран выставил двенадцать человек - к полуночи их осталось ноль. В этот момент её личный телефон снова завибрировал. На экране высветилось фото Габриэля: он лежал в их огромной постели, рука была откинута на её подушку, а на тумбочке горела тусклая лампа : «Жду тебя, ангел мой. Возвращайся скорее домой». Элизабет медленно провела пальцем по экрану, касаясь его лица. Её пальцы всё еще пахли дорогим табаком и оружейным маслом, которое она чувствовала на одежде Стефана перед выходом. - Мадам, Гастаун зачищен, - голос Вэнса в динамике прервал её мысли. - Моран узнает об этом только утром, когда ни один из его людей не выйдет на связь. Что дальше? Элизабет убрала телефон в карман. Мягкость исчезла из её взгляда. - Отправьте Виктору подарок, - произнесла она. - Доставьте пустую машину его людей к порогу его офиса. Внутри оставьте только одну вещь - четки Габриэля, которые он потерял вчера в столовой. Пусть Виктор думает, что за этой тишиной стоит благословение небес. А я... я еду домой. Она захлопнула ноутбук. Гастаун снова был её. И пока город спал, она возвращалась в свою ложь, чтобы через час снова стать для Габриэля той самой хрупкой женщиной, которую он так отчаянно хотел спасти от жестокого мира.

 ***

Дата: 20 сентября 2020 года

Место: Малая столовая поместья Сайнтов

Время: 01:58

Элизабет замерла. Её сердце, обычно работавшее как выверенный часовой механизм, пропустило удар. Она быстро провела ладонью по волосам, проверяя, не выбились ли пряди, и поправила воротник пиджака, стараясь скрыть напряжение. В малой столовой, в окружении теплых теней, сидел Габриэль. На столе перед ним дымился чайник, а в руках была раскрытая книга, но он не читал. Как только Элизабет переступила порог, он поднял голову, и его лицо озарилось такой искренней радостью, что ей на мгновение стало физически больно от собственной лжи. - Ты вернулась, - он быстро встал, подходя к ней. - Я не смог уснуть. Подумал, что в такую холодную ночь тебе обязательно захочется чего-то горячего. Он подошел вплотную и нежно взял её за плечи. Элизабет затаила дыхание - она знала, что сейчас от неё разит портом, сыростью и порохом. Но Габриэль лишь нахмурился, вглядываясь в её бледное лицо. - Элизабет, ты вся дрожишь. Неужели авария в приюте была настолько серьезной? Твои руки... они ледяные. И этот запах... - он принюхался, и его брови сошлись у переносицы. - Пахнет гарью и чем-то химическим. Что там произошло? - Взорвался старый котел, - ложь соскользнула с её губ легко, почти привычно. - Пришлось вызывать ремонтную бригаду и лично следить за очисткой подвала. Там было много копоти, Габриэль. Прости, я, должно быть, выгляжу ужасно. - Ты выглядишь как человек, который отдает себя другим без остатка, - выдохнул он, прижимая её к себе. - Но ты не должна так рисковать собой. Для этого есть рабочие, есть управляющие. Твое милосердие когда-нибудь тебя погубит. Элизабет уткнулась лицом в его плечо, вдыхая чистый, едва уловимый аромат мыла и ладана. Этот запах был её антидотом. - Приготовь мне чай, пожалуйста, - прошептала она, закрывая глаза. - Мне нужно просто посидеть в тишине. С тобой. Пока Габриэль возился с чашками, рассказывая о том, какие стихи он читал, пока ждал её, Элизабет незаметно вытащила из кармана телефон. Под столом, вне его поля зрения, она быстро набрала сообщение Стефану: «Доложи о порте. Дюпре живой? Контейнеры на складе?» Ответ пришел через секунду: «Дюпре подписал всё. Товар в пути. Спите спокойно, мадам. Мусор в Гастауне вывезен». Элизабет убрала телефон и приняла из рук Габриэля чашку. Она пила горячий чай, слушая его мягкий голос, и смотрела на его четки, лежащие на столе. Она знала, что точно такие же четки сейчас подбрасывают к дверям Виктора Морана как знак войны. Два мира столкнулись в этой комнате, но Габриэль видел лишь один из них - тот, что она создала для него из обломков своей совести. - Завтра будет спокойный день, - сказал Габриэль, накрывая её ладонь своей. - Я схожу в собор, помолюсь за тех детей из приюта, которым сегодня пришлось пережить этот стресс. - Да, -Элизабет заставила себя улыбнуться, хотя внутри неё всё застыло. - Помолись за них, Габриэль. И за нас тоже. Нам это очень нужно. Элизабет медленно поставила чашку на стол. Тепло чая начало разливаться по телу, но истинный жар исходил от того, как Габриэль смотрел на неё - с той обезоруживающей преданностью, которая заставляла её кровь закипать совсем по иным причинам, чем жажда власти. - Ты слишком много на себя берешь, Элизабет, - тихо повторил он. Он подошел со спины, и она почувствовала его горячие ладони на своих плечах. Его пальцы начали медленно, уверенно разминать затекшие мышцы, пробираясь под воротник её пиджака. Элизабет невольно выдохнула, откидывая голову назад, прямо ему на грудь. В этом жесте была и усталость хищника, и капитуляция женщины. - Сейчас я хочу чувствовать только то, что я дома, - прошептала она. Габриэль наклонился к ней, и его дыхание, прерывистое и горячее, опалило нежную кожу за ухом. Он замер на мгновение, словно испугавшись собственной смелости, но близость Элизабет, её запах - дурманящая смесь ночной прохлады и едва уловимого парфюма - лишали его воли. Его губы коснулись чувствительной точки на её шее. Это было едва ощутимое, трепетное прикосновение, почти случайное, но от него по позвоночнику Элизабет пробежала настоящая электрическая искра. Габриэль почувствовал, как она вздрогнула, и это отозвалось в нем тихим, мучительным восторгом. - Ты пахнешь ночью и... чем-то, чему я не нахожу слов, - пробормотал он. Его голос, обычно чистый и уверенный, сейчас звучал низко, с хрипотцой, ломаясь от благоговейного страха. - Прости меня... Я обещал себе быть твоим покоем, но рядом с тобой я забываю, как дышать. Его руки, всё еще робкие, медленно скользнули по её плечам, едва касаясь ткани, словно он боялся, что она исчезнет, если он сожмет пальцы чуть сильнее. Но в этом жесте было столько сдерживаемой, накопленной страсти, что Элизабет чувствовала её кожей. Габриэль уткнулся лицом в изгиб её шеи, спрятав глаза, и она услышала, как бешено и неритмично бьется его сердце. - Я не должен... - выдохнул он ей в кожу, и его губы снова коснулись её, на этот раз чуть смелее, требуя и умоляя одновременно. - Но я так тебя хочу, и это сводит меня с ума. Он поднял на неё взгляд - влажный, затуманенный обожанием и темным, непривычным для него голодом. В этом взгляде была вся его чистота, принесенная ей в жертву, и Элизабет поняла: эта робость была опаснее любой грубой силы. Она видела, как он борется с собой, и как эта борьба окончательно проигрывается в пользу желания быть к ней ближе, чем это дозволено любому смертному. Габриэль медленно развернул её кресло, заставляя встретиться с ним взглядом. В его глазах, всегда напоминавших чистое небо, сейчас проступило что-то земное, темное и тягучее, как лесной мед. Он осторожно, словно боясь осквернить святыню, опустился на одно колено перед ней. Его ладони, чуть подрагивая, легли на её бедра, сминая дорогую ткань платья, и в этом жесте было столько же почтения, сколько и скрытого, долго сдерживаемого голода. - Я молился за тебя весь вечер... - его голос сорвался, превратившись в едва различимый шепот, от которого у Элизабет перехватило дыхание. - Но сейчас... сейчас я не нахожу в себе сил для молитвы. Каждое слово застревает в горле, стоит мне увидеть тебя. Элизабет запустила пальцы в его густые, послушные волосы, мягко, но властно притягивая его ближе к себе. Её руки всё еще хранили ледяное дыхание ночных доков, но Габриэль был её личным солнцем. От его близости, от этого робкого жара, исходившего от него, любая мерзлота в её душе начинала плавиться. Он поднял на неё взгляд, полный такого отчаянного обожания, что Элизабет почувствовала себя почти грешницей, крадущей этот свет. Она наклонилась, сокращая последние сантиметры, и их губы наконец встретились. Поцелуй начался почти невесомо, с нерешительного прикосновения, словно Габриэль пробовал на вкус само право прикасаться к ней. Но через мгновение робость отступила, смятая лавиной страсти. Это был поцелуй людей, стоящих на самом краю пропасти: в нем было всё - и страх потерять себя, и жадное желание раствориться в другом, и та первобытная нежность, которая сильнее любого запрета. Габриэль прерывисто вздохнул ей в губы, теснее прижимаясь к её коленям, и в этом безмолвном признании Элизабет почувствовала, что сегодня его бог - это она. Габриэль рывком приподнял её из кресла, словно не в силах больше выносить даже эти несколько сантиметров разделявшего их пространства. Элизабет инстинктивно обхватила его талию ногами, и в этот момент иллюзия его хрупкости окончательно рассыпалась. Под мягкой тканью одежды и напускной кротостью скрывалась сила, о которой она не подозревала - твердость мышц и уверенность движений мужчины, который готов защищать свою веру и свою женщину с одинаковым исступлением. Его руки, широкие и горячие, крепко прижали её к себе, лишая всякой возможности отстраниться. Элизабет чувствовала, как от его тела исходит почти осязаемый жар, выжигающий из её памяти холод доков и вкус крови. В этом властном, но всё еще благоговейном жесте было нечто первобытное. Габриэль был её опорой, живым и мощным щитом, который, сам того не зная, защищал её от тьмы её собственного мира. Он уткнулся лбом в её плечо, тяжело и часто дыша, и Элизабет поняла, что эта неоспоримая мужская сила - самое опасное оружие, которое когда-либо было направлено против неё, потому что перед ним она не хотела выставлять охрану. - Идем в спальню, - продышала она ему в губы, кусая нижнюю губу так, что он издал приглушенный стон. - Я хочу забыть всё. Каждое лицо, каждое слово... оставь в моей голове только себя. Пока они поднимались по темной лестнице, Элизабет прижималась к нему, ощущая, как бешено колотится его сердце. В эту минуту она была готова сжечь весь мир, Гастаун и порты, лишь бы этот огонь между ними никогда не угас. Она вела свою игру против всех семей города, но здесь, в полумраке коридора, она была просто женщиной, которая нашла свое самое опасное и самое прекрасное искушение. Дверь спальни захлопнулась, отсекая их от остального мира, от бесконечных интриг и запаха пороха, который, казалось, въелся в сами стены этого дома. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь лунным светом, пробивавшимся сквозь тяжелые бархатные шторы. Габриэль бережно опустил её на край широкой постели, но не отпустил. Он замер перед ней, тяжело дыша, и его пальцы дрожали, когда он коснулся пуговиц своего воротника. В этом жесте было что-то глубоко интимное и пугающее - он сбрасывал не просто одежду, а свою броню, свою святость, обнажая перед ней душу так же беззащитно, как и тело. - Элизабет... - его голос прозвучал как надломленный вздох. - Я так люблю тебя. Она потянулась к нему, помогая избавиться от лишней ткани, и её пальцы коснулись его кожи. Горячей, живой, настоящей. Габриэль накрыл её руки своими, прижимая их к своей груди, где сердце билось так сильно, словно хотело проломить ребра. Он подался вперед, увлекая её за собой на шелковые простыни, и его губы начали покрывать поцелуями её лицо, веки, виски - с такой нежностью, от которой у Элизабет щемило в груди. Она притянула его ближе, вплетаясь пальцами в его волосы, направляя, требуя большего. В каждом его движении была эта удивительная смесь неопытности и природной страсти. Он касался её так, словно она была сделана из тончайшего хрусталя, но в то же время его объятия становились всё более властными, собственническими. Элизабет закрыла глаза, отдаваясь этому вихрю. Мир за пределами спальни перестал существовать. Остались только обрывки ощущений: тяжесть его тела, тепло дыхания и шёлк простыней под спиной. Габриэль, обычно такой сдержанный и тихий, раскрывался перед ней с пугающей искренностью. Каждое его прикосновение было наполнено почти религиозным трепетом, словно он совершал таинство, в котором она была единственным божеством. Элизабет чувствовала, как его пальцы - пальцы человека, никогда не державшего ничего тяжелее священного писания - собственнически сжимают её плечи. Эта смесь его чистоты и пробуждающейся мужественности пьянила её сильнее любого хереса. Она вела его, направляла его движения, пока их дыхание не стало общим, рваным и жадным. - Элизабет... - его стон у самой её кожи был полон такой боли и восторга, что она на мгновение замерла. В этот момент он не просто любил её - он отдавал ей свою душу, ту самую, которую она так тщательно оберегала от правды. И это была самая высокая ставка в её жизни. Она притянула его голову к себе, заглушая его слова поцелуем. Ей не нужно было слышать клятв или признаний - в её мире слова не значили ничего, а действия - всё. И то, как он прижимал её к себе, как отчаянно искал её близости, говорило ей о том, что теперь он связан с ней не только венчальными кольцами, но и чем-то гораздо более глубоким и опасным. Когда пик страсти оставил их обоих опустошёнными и тяжело дышащими, Габриэль не отстранился. Он укрыл их обоих одеялом и прижал её к своей груди, бережно перебирая пряди её волос. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов. - Я никогда не думал, что можно чувствовать себя... так, - тихо произнёс он в темноту. - Будто я наконец-то дома. Элизабет молчала, слушая, как успокаивается его сердце. Она знала, что через несколько часов взойдёт солнце. Стефан пришлёт отчёт о сожжённых складах, Аларик Вэнс доложит о новых угрозах, а Виктор Моран начнёт свою охоту. Но сейчас, в кольце рук своего «ангела», она позволила себе закрыть глаза и просто дышать. Габриэль стал её личным чистилищем, единственным местом, где она могла позволить себе быть слабой, не боясь получить удар в спину. Она знала, что на рассвете ей снова придется надеть маску и отдавать приказы об убийствах, но сейчас, засыпая на его плече, она была готова заплатить любую цену за то, чтобы этот хрупкий мир, построенный на крови и лжи, простоял еще хотя бы один день.

***

Дата: 10 октября 2020 года

Место: Офис над букмекерской конторой.

Время: 11:00. 

Воздух здесь был серым от дыма. На столе перед Элизабет лежали кипы бумаг: поддельные счета за «поставку медицинского оборудования», которые на деле прикрывали партию незарегистрированного морфина. - Мадам, таможня задерживает контейнеры в Хуан-де-Фука, - юрист Сайнтов, сухой старик с глазами рептилии, постучал ручкой по документам. - Им мало обычного конверта. Они хотят долю в бизнесе. - Долю? - Элизабет подчеркнула одну из цифр в отчете кроваво-красным карандашом. - Передай им, что доля Сайнтов выплачивается только один раз - в виде пули. Если груз не будет у меня через сорок восемь часов, я солью прессе информацию о связях их начальника с неонацистами. У нас есть фото, используй их. Она подписала три ордера на перевод средств через подставные фирмы, не глядя, отпила остывший кофе и перешла к следующему делу.

***

Дата: 12 октября 2020 года

Место: Притон «Экстаз» 

Время: 14:30.

Элизабет редко посещала свои заведения лично, но сегодня ситуация требовала её присутствия. В Гастаун, в богато обставленном, но душном доме с тяжелыми бархатными шторами, её ждали «девочки». Она сидела в кресле в будуаре, пока перед ней стояла Роза - старшая притона, чье лицо было скрыто под толстым слоем пудры, но даже она не могла спрятать свежий кровоподтек на скуле. - Люди Морана зашли прямо в зал, Элизабет, - голос Розы дрожал. - Они не просто требовали деньги. Они сказали, что теперь мы работаем на них. Они избили охранника и напугали новенькую... ей всего девятнадцать, она в истерике. Элизабет медленно поднялась. Она подошла к Розе и, к удивлению женщины, мягко коснулась её подбородка, осматривая рану. В этом жесте не было нежности - только ледяная оценка ущерба имуществу. - Моран совершил ошибку, решив, что может трогать то, что принадлежит Сайнтам. - Элизабет обернулась к своим телохранителям, стоявшим у двери. - Найдите тех двоих, кто это сделал. Я хочу, чтобы их пальцы принесли мне в коробке до захода солнца. Роза, каждой из девочек выплати премию. И скажи им: кто уйдет к Морану - умрет. Кто останется со мной - будет под защитой, которой у них не было даже при Маркусе. Она вышла из притона, на ходу вытирая руки антисептическим платком. В голове мелькнуло сообщение от Габриэля, пришедшее час назад: «Милая, я заказал для нас билеты в оперу на следующую неделю. Нам нужно немного света». Она удалила сообщение, не дочитав. Опера? Она сейчас думала о том, как утилизировать два трупа так, чтобы полиция Гастауна не задавала вопросов.

***

Дата: 14 октября 2020 года

Место: Порт Ванкувера

Время: 19:00

Ветер с залива был колючим и пах гнилой рыбой. Элизабет стояла на причале, наблюдая, как её люди разгружают ящики с маркировкой «Хрупкое. Текстиль». На самом деле внутри было разобранное оружие из Восточной Европы. - Мадам, - к ней подошел бригадир, вытирая пот со лба. - Мы закончим к полуночи. Куда везти товар? - В тайник на Ист-Сайд. И проверьте каждую единицу. Если я узнаю, что нам подсунули осечки, поставщик из Португалии завтра же перестанет дышать. Её телефон снова завибрировал. Опять он. Габриэль: «Ты всё еще на совещании? Я попросил слуг не тушить камин. Ты, должно быть, очень устала от цифр и графиков...» Элизабет посмотрела на экран, затем на ящики с автоматами, которые её люди перебрасывали из рук в руки. Гротескность ситуации была почти смешной. Она чувствовала себя атлантом, который держит на плечах мир, полный крови и грязи, чтобы её муж мог в тепле и уюте читать Августина и мечтать об опере. - Едем домой, - бросила она водителю. Неделя была тяжелой.

***

Дата: 14 октября 2020 года

Место: Поместье Сайнтов

Время: 21:12

«Я - мужчина, я - её муж, так почему я чувствую себя здесь фарфоровой куклой, запертой в стеклянном шкафу? Она уходит на рассвете, возвращается за полночь, её глаза пусты, как выгоревшие угли. Неужели мир коммерции так безжалостен? Я мечтал, что буду её опорой, её тихой гаванью, но она даже не дает мне взглянуть на те бумаги, над которыми чахнет целыми днями. Она защищает меня от своих забот так яростно, будто это не счета и контракты, а заразная болезнь». «Маркус оставил ей руины. Я вижу, как она напряжена. Каждое её резкое слово, каждый холодный взгляд - это лишь последствия той борьбы, которую ей приходится вести в одиночку. Она не хочет осквернять нашу любовь этой грязной суетой. Но сегодня... сегодня она даже не ответила на мое СМС. Неужели цифры важнее живого человека, который отдал за неё свою душу?» «Почему слуги так бледнеют, когда я спрашиваю, где именно находятся офисы Сайнтов? Почему горничная вчера отпрянула от меня, когда я попытался утешить её? И этот запах... вчера от пальто Элизабет пахло не только сигаретами, но и чем-то острым, металлическим. Так пахнет в кузнице или... в лазарете. Она говорит, что это "старые здания", но мое сердце не на месте. В этом доме слишком много запертых дверей для простого коммерческого предприятия». «Я не могу больше сидеть в библиотеке. Вера без дел мертва, и любовь без участия - тоже. Если она не пускает меня в свою жизнь добровольно, я должен сам понять, какой груз она несет. Я найду способ помочь ей. Я очищу её дела, я возьму на себя переговоры с этими "акулами", я привнесу честность туда, где сейчас царит лишь суровый расчет. Элизабет просто забыла, что мир может быть другим. Я напомню ей». Около десяти вечера, когда терпение Габриэля окончательно иссякло, он зашел в её кабинет, чтобы найти чернила для письма своему епископу, он всё еще пытался официально оформить свой уход из сана.  На массивном дубовом столе лежал забытый листок. Это не был контракт. Это был список имен, написанный её рукой. Напротив трех имен стояли размашистые кресты, сделанные тем самым кроваво-красным карандашом. А внизу - приписка: «Доки. Смена охраны. Не оставлять свидетелей». Габриэль стоял над этим листком, чувствуя, как внутри него разверзается бездна. «Свидетелей чего? Кражи? Перевозки товаров?» - его мозг всё еще отчаянно цеплялся за легальные объяснения, но холодок, пробежавший по позвоночнику, уже нашептывал правду, которую он так боялся услышать. Габриэль услышал звук хлопнувшей двери и сухую, отрывистую команду Элизабет, которую она бросила кому-то в коридоре. Секундная паника охватила его. Он быстро, почти воровато, сложил листок вчетверо и сунул его в карман брюк. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. «Свидетелей...» - это слово пульсировало в его висках, пока он торопливо выходил из кабинета через боковую дверь, чтобы не столкнуться с ней прямо на пороге. Элизабет вошла в их общую спальню через десять минут. Она выглядела изможденной. Она не заметила, что Габриэль сидит на краю кровати в полумраке, не зажигая ламп. Она просто начала снимать свои «доспехи»: тяжелые часы, кольца, жемчуг. - Ты еще не спишь, - устало произнесла она, не оборачиваясь. - Я же просила. - Я ждал тебя, - его голос прозвучал тише обычного. Он наблюдал, как она стягивает кожаные перчатки. - Элизабет, ты сегодня… ты видела много людей? Она замерла, расстегивая воротник платья. - Слишком много. Глупых, жадных и утомительных. Тебе повезло, Габриэль, что твой мир ограничен страницами книг. Там, снаружи, всё гораздо грязнее. Она подошла к зеркалу и начала смывать макияж. В отражении она увидела его - бледного, со странным, лихорадочным блеском в глазах. - Что с тобой? Ты выглядишь так, будто увидел призрака. Габриэль нащупал в кармане острый угол сложенной бумаги. Он мог бы вытащить её сейчас. Мог бы спросить: «Что это за кресты, Элизабет? О каких свидетелях ты пишешь?». Но страх - не за себя, а за тот образ «прекрасной дамы в беде», который он так бережно выстроил в своей голове - заставил его промолчать. - Я просто… я очень скучал, - солгал он, и эта ложь обожгла его язык сильнее, чем любой грех до этого. - И я думал о том, что ты говорила. Про Морана. Что он опасен. Элизабет, если тебе угрожают… если тебе приходится делать вещи, которые тебе не по душе, чтобы сохранить это наследство… скажи мне. Мы можем всё бросить. Уехать. Нам не нужны эти доки. Элизабет на мгновение замерла с ватным диском в руке. На её губах появилась горькая, почти невидимая усмешка. «Уехать? Бросить империю, за которую пролито столько крови, ради домика в провинции?» - Ты идеалист, Габриэль, - мягко сказала она, подходя к нему и кладя руки ему на плечи. Её пальцы были холодными. - Мир так не работает. От Сайнтов не уходят. Либо ты на вершине, либо ты в земле. Я предпочитаю вершину. Для нас обоих. Она поцеловала его в лоб, и Габриэль почувствовал, как этот поцелуй клеймит его.  Она легла рядом, и он обнял её, притягивая к себе. Но на этот раз его объятия были не просто нежными. Они были цепкими, почти отчаянными, как будто он пытался удержать её от пропасти, в которую видел её своими же глазами. Её рука легла ему на грудь, и она почувствовала, как бешено колотится его сердце. - Тебе не нужно так нервничать из-за Морана, - прошептала она. - Я со всем разберусь. Ты должен мне доверять. Элизабет схватила его за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя - холодную, пахнущую ночным воздухом и опасностью. - Ты слишком много думаешь, Габриэль, - прошептала она, и её голос был острее бритвы. - Твой разум - твой враг. Отдай его мне. Она толкнула его на спину, и он подчинился без единого слова, завороженный её силой. Элизабет нависла над ним, её пепельные волосы рассыпались по его груди, создавая клетку, из которой не хотелось сбежать. Она доминировала в каждом жесте: в том, как её пальцы сжимали его запястья, прижимая их к подушкам, в том, как она диктовала ритм их дыхания. Для неё это не было просто физической близостью. Каждое содрогание его тела под ней, каждый его сдавленный стон был для неё подтверждением: он принадлежит ей. Не Богу, не церкви, не истине - только Элизабет Сайнт. - Скажи это, - приказала она, склоняясь к его уху, пока её губы обжигали его кожу. - Скажи, чье имя ты шепчешь, когда засыпаешь. - Твое... - выдохнул Габриэль, его спина выгнулась, а пальцы судорожно вцепились в простыни. - Только твое. Она вела его за собой, как вела свои банды на Гастаун - уверенно, безжалостно, не оставляя пространства для отступления. Габриэль чувствовал себя агнцем, которого приносят в жертву на алтаре её страсти, но этот огонь был слаще любой праведности. Он тонул в ней, принимая её доминирование как единственное спасение от той тьмы, которую он начал замечать в её делах. Элизабет смотрела на него сверху вниз, наслаждаясь его беспомощностью. В этот момент она была не просто женщиной - она была его судьбой. Её движения были властными, требующими полной капитуляции. Она забирала его силы, его волю, его святость, оставляя взамен лишь изнуряющее, обжигающее наслаждение. Когда всё закончилось, Габриэль лежал опустошенный, глядя в потолок невидящими глазами. Элизабет же, напротив, казалась еще более живой. Она коснулась его щеки кончиками пальцев - жест, в котором сквозила любовь хозяйки к самому драгоценному трофею. - Ты мой, Габриэль, - тихо сказала она, и в этом не было нежности, только констатация факта. - И никакая правда в этом мире этого не изменит. Она уснула быстро, сохранив на губах победную улыбку. А Габриэль всё еще чувствовал фантомную хватку её рук на своих запястьях. В кармане его брюк, брошенных на пол, всё еще лежал листок с красными крестами, но сейчас, в полумраке спальни, под тяжестью её тела, этот листок казался чем-то незначительным по сравнению с той бездной, в которую он добровольно шагнул вслед за ней. Элизабет не просто брала его тело - она забирала его пространство, его воздух, его право на сопротивление. Она действовала с той же расчетливой решимостью, с какой подписывала смертные приговоры в подвалах казино. Для неё не существовало равенства; в её мире была либо власть, либо подчинение. Солнечный луч нагло пробивался сквозь щель в тяжелых портьерах, разрезая полумрак спальни. Габриэль открыл глаза, еще окутанный остатками сна, в котором всё было пропитано теплом и запахом жасмина. Он потянулся, ожидая коснуться плеча Элизабет, но его рука наткнулась лишь на холодный шелк простыни. Её не было. На подушке осталась лишь вмятина и едва уловимый, призрачный аромат её парфюма - дорогой, сложный запах, который теперь навсегда ассоциировался у него с ней. Габриэль сел на постели, и простыня соскользнула с его плеч. Подойдя к зеркалу, он замер. В утреннем свете следы их ночи выглядели пугающе отчетливо: багровые отметины её зубов на шее, темные пятна от её пальцев на бедрах. Это были не просто следы страсти - это были клейма. Он подошел к окну и увидел, как черный «Роллс-Ройс» Элизабет исчезает за воротами поместья. В ту же секунду из тени садовых деревьев бесшумно вышли две фигуры в костюмах - те самые «секретари», Марк и Леон. Они встали по обе стороны от входа, их взгляды сканировали улицу с профессиональной жесткостью. Габриэль нахмурился. Он всё еще видел в этом лишь проявление её страха, её травмы после жизни с Маркусом Сайнтом. - Я помогу тебе, Элизабет, - прошептал он, глядя на свои руки, которые всё еще помнили шелк её кожи. - Я покажу тебе, что тебе больше не нужно окружать нас солдатами. Правда сильнее любого оружия. В этот самый момент Элизабет, сидя на заднем сиденье машины, перезаряжала свой «Глок», глядя на догорающие вдали склады Морана, и отдавала приказ Аларику Вэнсу стереть все записи с камер в радиусе трех кварталов от места ночной бойни. Для Габриэля утро началось с молитвы о мире. Для Элизабет оно началось с подсчета трупов, которые гарантировали, что эта молитва не будет прервана.