Ещё один шрам

Он отвёл повязку до конца. Шрам не был ровной светлой линией, какими иногда становятся старые, хорошо зажившие раны. Он сросся грубо и неаккуратно. Очевидно, расползшаяся в стороны кожа кое-как стянулась сама, вслепую, без должного внимания. Бровь рассекало кривое утолщение бледной, перетянутой ткани, оно прерывало её линию и тянулось вниз, к переносице, а потом под углом уходило ниже, туда где особенно страшно и неправильно был задет край нижнего века. Там кожа срослась тонко и неровно. Это изменило разрез глаза, который теперь оказался меньше, как будто застывший в уродливом тике. В этом шраме не было ничего героического или красивого. Только след удара — жестокого, поспешного, оставленного в ярости. След, который никто потом не лечил как следует. О, наверняка его скрывали от посторонних глаз так же, как зверь прячет под себя раненую лапу. След, с которым Кэйа остался один. У Дилюка перехватило дыхание. Он смотрел — и с каждой секундой в груди становилось всё тяжелее, будто там что-то медленно и неотвратимо наливалось свинцом. Он увидел не только шрам. Он увидел тот вечер. Собственную руку. Гнев, ослепивший его тогда настолько, что он даже не подумал, что именно оставляет после себя. Видел всё то время после — годы, в которые не знал, насколько всё может быть плохо. Он вдруг с пугающей ясностью понял: ему было куда легче жить всё это время, кутаясь в собственные обиды и неся свою боль, как знамя. Он привык считать себя жертвой — обмана и обстоятельств, Ордо Фавониус, Кэйи, даже не допуская мысли, что тот тоже может страдать, и страдать невыносимо. Кэйа оставался виноватым, но так и не смог с этим смириться. И его сегодняшнее появление больше походило на отчаянный акт саморазрушения, чем на попытку извлечь хоть какую-то выгоду. Молчание затягивалось. Кэйа не шевелился. Только отвёл взгляд куда-то в сторону, мимо Дилюка, будто смотреть на него сейчас было уже слишком невыносимо. Потом усмехнулся — коротко и горько. — Что же, — сказал он в сторону, негромко. — Теперь я уродлив не только изнутри, но и снаружи. Что-то в Дилюке оборвалось. Он резко втянул воздух, но этого не хватило. Вина и стыд навалились так сильно, что на миг окружающий мир снова отодвинулся на задний план. Осталась только эта фраза и шрам под его взглядом. — Не говори так. — выдохнул он. Кэйа чуть повёл плечом, будто ему было всё равно. Дилюк с трудом заставил себя продолжить: — Это... тебя не испортило. Слова прозвучали жалко и неубедительно. Он сам это услышал. Голос дрогнул на последнем слове, выдавая всё, что он хотел скрыть. Кэйа тихо хмыкнул. — Вот как... — сказал он. — Мне начинать гордиться? В его тоне ещё теплилась привычная насмешка, но она была слабой: не щитом, а тем, что осталось от щита, давно расколотого и удерживаемого лишь по привычке. Дилюк открыл рот, собираясь возразить, объяснить, подобрать наконец правильные слова — не утешительную ложь, а что-то настоящее, но ничего не нашёл. Потому что правда была слишком большой и тяжёлой. Потому что он не хотел сказать «ты всё ещё красив», будто речь шла только об этом. Потому что дело было не во внешности. Дело было в том, что этот шрам не отнял у Кэйи ничего из того, что делало его Кэйей. Не стёр его. Не сделал меньше. И всё же именно Дилюк был тем, кто оставил на нём этот след. Имел ли он после этого хоть какое-то право говорить утешения? — Я не это имел в виду. — тихо сказал он наконец. Кэйа повернул голову и посмотрел на него. Прямо, без усмешки, без обычной ленивой игры во взгляде, без притворной лёгкости, которой он всегда прикрывался. Обоими глазами. В этом лице — уставшем, бледном, со шрамом, который теперь не прятала ткань, вдруг не осталось ничего знакомо-удобного, ничего, за что можно было бы спрятаться и Дилюку. Перед ним был настоящий Кэйа: открытый до боли, растерянный, раненый слишком долго. Дилюк замер. Ему показалось, что если он сейчас шевельнётся или скажет хоть слово, этот момент, в котором между ними не осталось ничего фальшивого, исчезнет. Они молчали. И в этой тишине лицо Кэйи вдруг дрогнуло — едва заметно, только в уголке рта, в напряжении век, в том, как он на секунду судорожно вдохнул — Дилюк увидел это движение. Потом повреждённый глаз блеснул сильнее, мгновение — и в нём уже собрались слёзы, переполняя веко, и одна тут же сорвалась и побежала вниз по щеке. Дилюк даже не успел подумать. Рука поднялась сама. Он коснулся его лица так осторожно, будто это было что-то бесконечно хрупкое. И стёр подушечкой пальца эту влажную дорожку со щеки. И только после этого понял, что сделал. Этот жест, кажется, и стал той самой последней каплей, которую Кэйа ещё мог вынести. Он дёрнулся почти сразу, слишком резко для человека, только что едва удержавшего себя в руках, и поспешно отвернулся. — Ну хватит пялиться. — бросил он глухо. — Мне и правда неловко. Кэйа тут же отвёл руку Дилюка от своего лица и быстрым и нервным движением натянул повязку обратно. Когда он заговорил снова, голос у него дрожал: — Помоги мне встать. Задница затекла уже. Эта нарочитая грубость должна была вернуть им обоим почву под ногами. Разрядить воздух. Помочь сделать вид, что ничего не случилось. Что Кэйа не лежал перед ним обнажённый в своей боли. Что Дилюк не смотрел на него так, будто у него из груди только что вынули что-то важное и оставили кровоточащую рану. Но Дилюк в себя прийти не мог. Может быть, даже не хотел. Он поднялся медленно, словно тело запаздывало за мыслями. Его слегка повело, и только тогда он понял, насколько сильно всё это выбило его из равновесия. Не сказав ни слова, он протянул руку. Кэйа ухватился за неё здоровой рукой. Его пальцы сомкнулись крепко, и Дилюк неожиданно остро почувствовал это прикосновение — тепло ладони, напряжение в чужих пальцах, вес тела, который Кэйа на мгновение доверил ему без остатка. Поднялся он тяжело, с заметным усилием, и, оказавшись на ногах, несколько секунд просто стоял, чуть опустив голову, будто и правда пытался собрать себя обратно по кускам. Дилюк так и не отпустил его руку. И Кэйа тоже не отнял свою. — Ладно, — сказал он наконец, и слова ушли куда-то в сторону, в полумрак спальни. — Я… кажется, и правда загостился. Спасибо. За… — он запнулся, будто сам не ожидал, что это окажется так трудно выговорить. — За то, что не прогнал. Дилюк только качнул головой. Слишком многое рвалось наружу, и ни одно слово не казалось правильным. А молчание между ними тем временем становилось невыносимым — тяжёлым и полным того, что так и не было сказано за все эти годы. И всё же никто из них не сделал шага назад. Они стояли слишком близко, держась за руки, как люди, которые уже подошли к самому краю и теперь не знают, отшатнуться или всё-таки сделать ещё один шаг — туда, где страшно, где нет больше привычных ролей, насмешек, злости и спасительной дистанции. Что-то внутри Дилюка в этот момент наконец встало на место. Не успокоилось, нет. Но стало до предела ясным. Он глубоко вдохнул, будто собираясь нырнуть, и, прежде чем успел передумать, тихо, но твёрдо потянул Кэйю к себе. Тот вздрогнул от неожиданности — совсем слегка, почти незаметно, но не отстранился. Дилюк обнял его обеими руками крепко, по-настоящему, отрезая последние сомнения. Одну ладонь он поднял к затылку, запустил пальцы в волосы — медленно и бережно, а другой рукой прижал Кэйю к себе ближе. Потом надавил на его голову и уложил её себе на плечо так естественно, словно всё это время именно там ей и было место. На несколько мгновений Кэйа застыл. У Дилюка даже сердце пропустило удар — на секунду ему показалось, что он поспешил, и эта близость не принесёт ничего, кроме нового приступа сожаления. Но Кэйа с шумом втянул в себя воздух. Так дышат, когда снова подступают слёзы и человек отчаянно, до последнего, не хочет давать им волю. От этого звука Дилюк закрыл глаза. У него самого внутри было уже невыносимо тесно — от вины, от нежности, от опоздавшего ужаса перед тем, сколько Кэйа вынес один, и от почти болезненного облегчения, что сейчас он всё-таки здесь. Дилюк чуть повернул голову, нашёл губами его висок, край волос, потом — ухо, скрытое за тёмными прядями. — Никакой ты не уродливый, — прошептал Кэйе он так тихо, будто заговаривал рану, которая болела куда дольше и сильнее, чем шрам. — Ни снаружи. Ни внутри. Он сделал короткую паузу, чувствуя, как под его руками Кэйа всё ещё напряжённо держится, будто стоит на последней грани. И тогда, почти через силу, он дал волю своей жёсткости — той самой, которая была его привычной бронёй, и сейчас вдруг стала единственным способом не дать этому моменту утонуть в боли. — И если ещё раз скажешь такую чушь, — тихо добавил он. — Я снова тебе наваляю.