Генерал из подвала украл бакалавра

Шаг, шаг, стук каблуков по каменному полу. Цок, цок по мрамору. Хрусь, хрусь по тёмно-красному ковру, как по утрамбованному снегу зимой. Цок-цок-цок, быстрее по лестнице, чёрной в светло-серых линиях и разводах. Скрип, противный, долгий скрип железной двери в подвальный этаж. Стук-стук-стук по бетонному полу, холодному, серому, безжизненному. Жжууу, жжууу жужжат лампы на стенах, глухо, монотонно. Стены давят. Шестьдесят три шага от входа до лестницы, восемнадцать мраморных ступеней, три шага на лестничной площадке к двери, семь ступенек. Двадцать один, двадцать два, двадцать три… Тридцать один шаг до камеры по прямой. Подошва шуршит по полу. Холодно.  Нужно перевести шаги во время, в минуты и секунды. Ещё одна железная дверь, более тонкая, с окошком, которое открывается снаружи, чтобы наблюдать за тем, кто внутри. Скрип, короче, выше, пронзительнее. Первым в камеру входит высокий поджарый молодой офицер в чёрной форме. Лицо каменное, непроницаемое, под стать подвалу. Ему приказывают — он выполняет. Два шага за дверь, быстрый осмотр камеры: маленький металлический столик, привинченный к стене, металлическая кровать с тонким матрасом и подушкой, которая уже явно пережила свой век. Вверху, почти под потолком, на стене напротив входа маленькое окошко — единственный источник света. Даже лампочки одинокой на потолке нет, не то, что керосинки — специально так для “непослушных”. — Лицом к стене, руки за спину, — командует офицер, и заключённый, сидящий на кровати спиной к двери, поднимается и делает четыре шага к противоположной от спального места стенке, утыкается в неё лбом. Прихрамывает немного, пока идёт, дёрганно заводит руки назад. Сгорбился, но внутренний стержень всё ещё чувствуется. Офицер сцепляет руки заключённого наручниками и командует встать под окном. — Вы имеете право на последнее слово перед приведением приговора в исполнение. Заключённый поднимает опущенную голову и смотрит вперёд: тёмные глаза его не светятся жаждой знаний, они — провалы на фоне тёмных кругов, что обрамляют белки. Нос разбит, сломан, можно заметить запёкшуюся кровь — вчера снова били. Губа порвана или искусана, левый угол пересекает трещина. Синяки на груди, проглядывающей чуть-чуть из-под полурастёгнутой уже не белой рубашки. Пыль на штанах: вот там, на бедре след от ботинка или сапога. Чёлка прилипла ко лбу то ли от общей засаленности волос, то ли из-за пота на коже. Заключённый выпрямляется на столько, на сколько позволяет ноющая спина, дышит резко и коротко — глубже не позволяет боль рёбер, которые недавно пересчитывали дубинкой. Он спокоен. Он знает, что сейчас произойдёт. — Вы хороший человек, Александр, — говорит заключённый сиплым, тихим голосом, в котором нет ни злости, ни обвинения, но есть вселенская усталость. — Был бы кто из этих, и, думаю, моя душа, озлобленная от несправедливости, восстала бы с того света и мучила бы своего палача. Не то, чтобы я верил в призраков и загробную жизнь. А так я даже рад, что это будете вы — я умру спокойно. Офицер завязывает заключённому глаза широкой чёрной атласной лентой — интересно, специально ли она сделана для таких целей? Есть ли вообще “специальные” аксессуары для казней, помимо инструментов? Не стоит об этом думать. Мужчина в чёрном подходит к без пяти минут палачу, достаёт из-за пазухи лист, зачитывает приговор. Вытаскивает из кобуры револьвер и протягивает спутнику. Не имеет смысла проверять количество пуль — она всего лишь одна в барабане, для одной цели. Промахи недопустимы. Палач знает это. Палач хорошо стреляет — его обучали в училище, он закреплял знания в полевых условиях. Ему приходилось убивать не единожды. Не любит он этого, ой как не любит, но… надо. Палач в красном целится точно промеж глаз заключённого. Щёлк. Бах! Левое ухо заложило, но правое слышит звуки двух глухих ударов, звук падения чего-то большого и тяжёлого. Стук металла о бетонный пол, шуршание ткани, тихий звон. Быстрые семь шагов, руки за затылком развязывают простенький узел, стягивают ленту. — Повернитесь. Щёлк-щёлк — наручники падают со стуком на пол. — Можете бежать? Хоть немного? — Я… — заключённый пытается понять, что произошло, но времени нет — надо действовать, — я постараюсь. Да. За четыре минуты и десять секунд им нужно покинуть территорию. В кармане Александра лежат два ключа, а в голове у него схема здания с ближайшим из подвала выходом. Больше всего времени пожрёт открывание двери: замки, механизмы, ручки, шестерни. И всё нужно сделать в правильном порядке. Александр накидывает на плечи заключённого чёрный пиджак, снятый с оглушённого, лежащего на полу офицера — значок с груди удалось быстро сорвать, и сейчас этот пиджак выглядит как точной такой же, который можно купить в любом ателье, да хоть на той же Петровке. Генерал выглядывает в коридор — никого; как и по пути сюда, к камере, никто не встретил, так и сейчас пустота. То ли Инквизиция считает, что их центр неприступен, то ли и здесь ему решили немного помочь. Быстрым шагом он вместе со спутником, которого придерживает за плечо, идёт дальше, в глубь тюремного блока: двадцать три шага вперёд, десять направо, потом налево до конца. Дверь. Выглядит просто, но генерала предупредили — внутри она для незнающего будет сравнима с кубиком Рубика. Нижний замок глухо и сильно щёлкает, аж в руке отдаётся: три поворота по часовой и один против. Покрутить круглую ручку, похожую на ту, что у Зингеров, против часовой до упора, сдвинуть её влево и вниз в паз. Верхний замок против часовой два раза, по часовой четыре. Поддаётся очень плохо, медленно, будто заржавел, но это обманка, чтобы потянуть время. Гул, протяжный, тяжёлый, как сама дверь. Свет закатного холодного ноябрьского солнца. Ещё минут двадцать, и город будет освещаться уже не им, а фонарями. Заключённый поёживается, из рта вылетают облачка пара. — Идёмте. Простите, что придётся вести вас в таком виде, без пальто. Как только доберёмся до места, вы сможете переодеться, умыться и поужинать. Заключённый кивает. Спрашивать что-либо пока рано. Идти пришлось не очень далеко: по узеньким улочкам, через несколько дворов они вошли в ещё один дворик, совершенно обычный, непримечательный — сотни таких в Столице. Скрип деревянной двери с витиеватой ручкой, и вот они в парадной. Цок-цок по каменной лестнице на второй этаж, щёлк в замке. Сначала заходит Блок, затем его спутник. Щёлк, дверь на цепочку. Темно. Зажигается свет в прихожей, верхняя одежда остаётся на вешалке. Свет гаснет. Мужчины проходят в гостиную. Щёлк. — Должен сказать, что прятаться близко к нашей штаб-квартире — идея весьма неплохая. Но не идеальная. На диване сидел пожилой мужчина, одетый в чёрное. Давно он тут был или пришёл недавно — уже не так важно. Бывший заключённый напрягся, почти что зашипел, готов был попятиться, но упёрся спиной в препятствие, коим был его спутник. Впрочем, генерал быстро изменил позицию, перейдя в защиту, закрыв собой человека, которого должен был казнить, но вместо этого вытащил из тюрьмы.

***

Две недели назад генерала вызвали в кабинет Германа Орфа. Две недели назад ему отдали документ, гласящий: казнить опасного преступника самолично. Дата, время, место. Печати и подписи Властей и самого главы Инквизиции.  — Я отказываюсь.  — Не можете.  — Могу. Вы мне не командир. Мои погоны, заслуги и всё, что я заработал потом и кровью ради Страны, я обмениваю на отказ от выполнения…  — Поверьте, генерал, так будет лучше. И для вас, и для приговорённого. Орф никогда не лицемерил, не врал, а когда говорил, то слушать его стоило до конца. Даже такому сильному, своевольному человеку, как Генерал Пепел. И генерал слушал. Их беседа продлилась ещё пару минут, и Александр в конце концов подписал согласие на проведение казни и покинул здание. Грудь ему обжигал покоящийся во внутреннем кармане шинели приказ. Александр доехал на трамвае до нужной остановки, ноги машинально донесли его до подъезда. Скрип, дверца почтового ящичка открылась (он всё хотел чем смазать ей петли, да руки не доходили. Может, плюнет потом и к дворнику обратится). Конверт? Светлый, плотный, запечатанный, без надписей. Внутри что-то тяжёлое, объёмное помимо бумаги. Блок поднялся в свою квартиру, разделся, разулся, вошёл в кабинет, сел за стол. Сжал конверт, чтобы предварительно понять, что там: что-то продолговатое, одно с тонким штырëм и объёмными плоскими деталями с обоих концов. Зубчики. Ключ. Рядом с ним другой, плоский, маленький. Оба позвенькивают друг об друга. Александр разрезает конверт ножом — ключи вываливаются на стол. Пальцами он цепляет сложенный вчетверо лист, вытаскивает, разворачивает — внутри маленькая беленькая записочка. Пока её в сторону. На листе оказывается схема, план здания, а именно первого этажа и подвала. Лестницы, кабинеты, двери, выходы, уборные. Какие-то комнаты заштрихованы синими линиями. Ни надписей, ни разъяснений знаков. Блок поднял отложенную записку и прочёл её — всего лишь два слова и цифры: “Вытащите Данковского. 04:10”. Взгляд вновь переключился на план в поисках незамеченного, подсказки. Синие комнаты: всего три в подвальном помещении. Камеры с заключёнными, что сейчас там находятся. Данковский в одной из них. Никаких дополнительных пометок — видимо, тот, кто прислал письмо, сам не знает где именно содержат бакалавра. Но знает, что он там, в камере. Блок берёт лупу, рассматривает каждую линию, точку, угол. Ничего. Щёлкает крышка зажигалки, и огонь ласково подогревает лист — может, есть невидимое послание? И правда, есть, в углу, где обычно сноски и роспись условных обозначений: цифры, шифр, стрелки. И снова 04:10. Сначала кажется, что это время, когда он и танатолог должны покинуть здание — в 16:10 и ни минутой позже.  Но потом становится ясно, спустя время, потраченное на понимание шифра — это время на побег, четыре минуты и десять секунд. Спустя именно столько времени они должны покинуть территорию, выйти за высокий забор и направиться в конспиративную квартиру — маленький ключ именно от неё. Координаты её тоже приложены — не очень далеко от места побега, но, как известно, лучше прятаться под самым носом, на самом видном месте. 

***

— Не беспокойтесь: я один. Ни в подъезде, ни во дворе моих людей нет. Никто, кроме меня, не знает о моём местоположении.  Орф, полностью седой, с лысиной на макушке, поднялся с места, сделал тихий шажок по ковру в сторону стола, на котором лежала тëмно-синяя папка. Инквизитор открыл её, выудил из нагрудного кармана пенсне с серебристой цепочкой, из кармашка в корешке папки он достал чёрную перьевую ручку; мужчина нагнулся и быстрыми резкими движениями начал черкать — вжух-вжух-вжух, режет перо бумагу. Орф вернул ручку и пенсне на свои места, достал на свет божий бледно-серую бумагу, окаймлённую чёрной толстой рамкой с витиеватым узором и гербом Инквизиции наверху листа. Держа в руках лист, Инквизитор сделал пять неспешных шагов в сторону Блока, чуть наклонился влево и протянул документ Данковскому — тот почти как кот смотрел, злобно, напрягся всем телом, был готов броситься вперёд.  — Что это? — Александр, слыша нервное дыхание сзади, взял инициативу в свои руки и перехватил бумагу.  — Приказ о помиловании Даниила Данковского. С печатью и подписями Властей и, как вы только что видели, моей.  Генерал забегал глазами по документу: “Данковский…  приказано помиловать…  ограничить деятельность… передать исследования лаборатории “Танатика”...” и что-то ещё про коллег.  Помиловать.  — Что это за цирк, Герман? — теперь уже Блок еле сдерживался, цедя каждое слово сквозь зубы.  — Этот приказ лёг ко мне на стол поздним вечером. Поверьте, я был тоже ошарашен. Но приказы Властей не обсуждаются: если они решили смилостивиться над Данковским, значит так тому и быть.  — И вы не сказали мне?!  — Но вы уже решили, что не выполните свою задачу, генерал. Александр шумно выдохнул и стиснул кулак — только лёгкое, невесомое прикосновение пальцев к нему человека, для которого генерал сейчас выступал щитом, снизили градус напряжения.  — Ваш доброжелатель не сдал вас, не беспокойтесь. Этот человек держался на допросе до конца, ничего не рассказав, однако, — Орф развел руки в стороны и покачал головой, на лице у него появилось сожаление, — ученик, всё же, не смог превзойти учителя в некоторых аспектах. Инквизитор вернулся к столу и поднял папку.  — Что ж, господа, доброго вам вечера. Проходя мимо, Орф остановился и тихо добавил, глядя на Даниила: — С вами мы уже вряд ли когда-либо свидимся вновь. Прощайте, Данковский. Ваше будущее отныне ваше и только ваше.  Затем в прихожей Инквизитор выложил на тумбочку комплект ключей от входной двери, снял цепочку, открыл замок и удалился прочь. Замок-защëлка легко еле слышно встал в паз.

***

“Сссс…” — протяжный шипящий выдох, то ли от боли, то ли от злости. Генерал, чуть придерживая бакалавра за плечо, подвёл того к дивану и помог сесть. Сам сел рядом. Тик-так, тик-так, тик-так. Часы не давали тишине давить, не давали превратиться в вакуум, который засосёт и не выпустит. Несколько минут они сидели молча, как две статуи. — Есть, — Данковский прочистил горло: говорить удавалось с трудом после чёрт знает скольких дней упрямого молчания, — есть ли здесь аптечка? — Да, есть. Александр поднялся со своего места, подошёл к серванту и вытащил крупную тяжёлую шкатулку, обтянутую кожей; он поставил её на диван между собой и Даниилом, и тот, открыв, начал перебирать баночки, скляночки, мотки ваты и бинтов и ещё какие-то инструменты. Звеньк, стеклянная баночка, полная таблеток, ударилась о другую, тёмную, в которой был порошочек. На каждой из них наклейка и надпись на латыни. Пальцы дрожали и не слушались, но нужные материалы Данковский нашёл быстро: таблетки, вата, бутылёк с антисептиком, баночка с мазью и лопаточка. — Мне придётся просить вашей помощи, Александр. — Помогу всем, чем смогу. — Только… хотелось бы сначала хоть немного привести себя в более-менее приличный вид. А ещё и… Бакалавр потёр переносицу и поморщился, приложил пальцы сбоку. — Позвольте. Блок сел перед ним на корточки, посмотрел внимательно: перекос совсем небольшой, заметен только если пристально вглядываться. Но поправить надо. Лучше бы в больнице… — Готовы? Данковский кивнул. Горячие пальцы точным уверенным движением надавили слева. Снова шипение, хруст, момент резкой боли, быстрый, и всё. Дышать стало чуть легче, как раньше, как до ударов. — Они не сломали кости — хрящ немного пострадал, сместился. Били так, чтобы можно было залатать на месте, — бакалавр усмехнулся. — Я уверен, что у Инквизиции есть свои врачи — заштопали бы меня. Но, наверное, им было выгоднее так. Даниил медленно встал с места, Блок же подскочил резче, встал перед ним, смотрел, пытался оценить “ущерб”. Тик-так, тик-так. — Скажите, где здесь ванная комната? Хочу умыться. Или даже помыться, если получится. — От входа вперёд, дверь справа. В комоде там же сменная одежда. — Благодарю. Александр сделал шаг вперёд к пошатнувшемуся бакалавру, но тот поднял руку и покачал головой — сам так сам. Даниил медленно зашагал прочь из комнаты; остановившись в дверном проёме, он повернулся и обратился к Блоку, попытавшись чуть-чуть улыбнуться, чтобы разрядить обстановку и отвлечь и без того натянутого, как струну, военного: — Кажется, вы говорили что-то про ужин? Прошу, не утруждайтесь — я буду рад даже простому бутерброду. Всё равно желудок много не примет. Пока что. Александр кивнул; он направился на кухню только после того, как услышал приглушённый звук воды из ванной комнаты. Он слышал, как поток льётся, бьёт струёй по ванне, иногда прерываясь. А вот струя превратилась в кучку маленьких струек, и шипят они себе, шипят. Второе письмо, точнее, маленькую записку он получил за два дня до казни: точный адрес конспиративной квартиры, всё, что в ней находится и будет находиться с указанием, где именно что лежит. Записка оказалась в кармане шинели — кто-то тихо положил её туда по пути в штаб, пока генерал ехал в заполненном трамвае. Сработали ловко, прикосновений не почувствовал. За день до казни Блок добрался до нужного дома, но в саму квартиру не заходил: прикинул, как будет лучше идти с беглецом, чтобы не попасться на глаза ни агентам, ни полицаям, в итоге маршрут оказался простым и весьма удобным. Из носика чайника забил пар, горячая вода с приятным бульканьем полилась в чашки. Носом Александр учуял приятный запах: на кухонном столе лежал свёрток. Внутри оказалась кулебяка, ещё тёплая, почти с пылу с жару. “Герман,” — подумал генерал и тихо чертыхнулся. Инквизитор совершенно точно не хотел отравить ни прославленного полководца, ни беглого учёного — не его стиль. То был маленький подарочек, чтобы подсластить указ о помиловании. Трогать пирог Блок, всё же, не решился. Поток воды за стенкой затих, послышался сдавленный то ли стон, то ли выдох: больно, досадно. Или, может, легче стало? Звеньк, блюдца встали на поднос. Звеньк, чашки, наполненные чаем, встали на блюдца. И бутерброды на небольшой тарелочке отправились туда же. Поднос полетел в руках генерала из кухни в гостиную, встал на стол. Звеньк-звеньк, стол подвинули ближе к дивану. Тихо щёлкнул выключатель торшера рядом, за ним щёлкнул его родственник, заставляя свет на потолке погаснуть. Даниил тихо возник в комнате: в пижаме и простом домашнем халате поверх неё, с влажными волосами он выглядел хоть немного, но лучше. Уютнее, что ли. Уставший, но свободный. Он сел на диван, тихо поблагодарил Блока за скромные яства и молча ел бутерброд, запивая его чаем и смотря в одну точку. Александру же еда в глотку не лезла, но, чтобы не вызывать лишнего беспокойства и вопросов, тёмную жидкость он в себя влил почти залпом. — Так, — Данковский шумно вздохнул и перевёл взгляд на отложенные медикаменты, — Вот здесь, в баночке, мазь. Вы наверняка такую встречали, она везде в ходу. А тут спирт, и… вата. Даниил поставил бутылёк, баночку и моток ваты на стол перед собой, повернулся спиной к Александру, спустил с плеч сначала халат, потом, после небольшой борьбы с пуговицами, рубашку, открывая бледную кожу плеч, спины и рук. — Я уверен, что на спине нет открытых ран, но если вдруг увидите, пожалуйста, обработайте раствором. С синяками, думаю, подсказывать не нужно. Блок быстро осмотрел измалёванную разноцветными кровоподтёками спину, как рассматривал карты в поисках важных деталей. — Ран нет, даже шрамов. — Хорошо. Завтра утром я попрошу вас о том же, а потом уже сам как-нибудь. Простите, что приходится вас использовать. — Не извиняйтесь, Даниил. Я бы даже без вашей просьбы помог вам. Но только с разрешения. — Вы генерал, вы могли бы мне приказать, — усмехнулся бакалавр. По его коже пробежали мурашки, когда горячие пальцы начали осторожно втирать пахучую мазь. Руки не бьют, руки лечат. Не его руки, даже не руки врача. Осторожные, но сильные. Не Бураховы — у того руки чуткие до линий, до его степного учения, а руки генерала двигаются прямо, чётко, строго. Где надо — надавят, где надо — укажут.  — Вы не мой подчинённый. Не сработало бы. — А вы бы попробовали. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Руки очень тихо скользят по коже, почти не слышно. Тик-так. Гематомы обработаны, Даниил поворачивается в Александру, всё ещё обнажённый по пояс — мазь должна впитаться. — Зачем вы с Лилич решили меня вытащить? Бакалавр чуть склонил голову в сторону и продолжил. — В Городе вы друг друга не переваривали, но, к всеобщему счастью, всё обошлось лишь словесными выстрелами друг в друга и, чаще всего, через меня, а не напрямую. Будь там не она, а Карминский или Манн… Боюсь представить, в какое поле брани вы бы превратили это место. — Плохо думаете, Даниил. Военные и Инквизиция — вода и пламень, да, мы не любим друг друга. Карминского я не могу терпеть, признаюсь. Самый отвратительный из них всех. Имел дело, поэтому знаю, о чём говорю. Но я бы не позволил устроить из Города полигон для экспериментов. И тем более убивать и пытать людей. — Понимаю. Простите. — А вытащить вас… Лилич прислала мне письмо: схема здания, ключи, подсказки. В тот же день, когда я получил приказ, чтобы вас… — …казнить. Блок с рыком выдохнул. Герой, победитель, защитник. А может, на самом деле он палач? Просто пока этого не понял. Тик-так. Тик-так. Пауза. Данковский подсел чуть ближе. — Знайте, Александр, я не лукавил и не врал. Умереть от вашей руки в этом гнезде змей, от руки единственного честного человека, которому я сказал, чтобы считал меня другом, для меня было бы облегчением. — Но не для меня, — пронзительные голубые глаза посмотрели в тёмные глаза напротив. — Даже если бы Лилич не связалась со мной, я бы попытался вытащить вас. Я предлагал Орфу свои погоны в его кабинете. Я бы сделал это снова. Я бы занял ваше место. Казнить вас — за что? Данковский слушал голос: волевой, сильный, стальной, но не лишённый эмоций. — Кажется, я стал лучше понимать, за что вас не любят Власти. Вы опасны, Генерал Пепел. Даниил не смог удержать широкой улыбки. — Свела же судьба двух диссидентов. Представьте только, какой переворот мы могли бы устроить. Если бы захотели. — Страшные вещи вы говорите, доктор, — Александр опустил плечи, расслабился, его губы искривились в подобии улыбки. Строгой, еле уловимой, но улыбки. Тик-так. Тик-так. Тик-так. — Мне жаль её. Если Орф не врёт… Значит… — Она знала, на что шла. Мне кажется, это был её прощальный подарок человеку, который смог в равной доле завоевать доверие и военного, и Инквизитора. Такое мало кто сможет: его будет подозревать то одна, то другая сторона. А вы, Даниил, смогли найти подход к нам обоим. Как мостик между нами. — Между нами тремя. Как будто, идеальный баланс — это не двое, а трое. Даниил вздохнул и поднял глаза к потолку. — Спасибо, Аглая, где бы вы ни были. — Спасибо, — тихо добавил Александр. Тик-так. Тик-так. Бом. Бом… Часы бьют шесть часов. Для сна рано, и комната заполняется тихими разговорами: чем жили вы это время, генерал? Чем будете заниматься теперь, доктор? Будущее покажет. А что точно известно, так это то, что завтра снова заскрипит крышка банки с  пахучей мазью, и руки будут снова скользить по коже, чей узор станет чуть-чуть бледнее. И боли станет меньше. Тик-так. Тик-так.