Все идёт не так, как я хотела.

Я сидела в лесу возле палатки. Сегодня была моя очередь носить амулет Слизерина и следить за обстановкой. Вокруг — ни единой живой души. Идеальное время, чтобы предаться меланхолии, позволить мыслям ускользнуть в прошлое и осторожно заглянуть в будущее. Именно этим я и занималась. Сначала в памяти всплыло моё детство: уютный дом, тёплый свет ламп по вечерам, тихие разговоры родителей. Начальная школа, маленькие шалости, первые всплески магии, которые тогда пугали их до дрожи. Я была совсем ребёнком — не понимала, что со мной происходит, не знала, что это и есть магия… и что в ней нет ничего плохого, как тогда казалось моим родителям. Потом — тот день, когда в дверь постучала профессор Макгонагалл. Я до сих пор помню, как замирало сердце от волнения. Моё первое посещение Косого переулка, восторг от витрин, от запаха книг, от ощущения, что передо мной открывается совершенно иной мир — яркий, загадочный, полный возможностей. Но, оглядываясь назад, я понимаю: уже тогда я начала отдаляться от родителей. Писала им всё реже, не видела смысла заводить сову, проводила с ними всё меньше времени. Я была уверена, что впереди у меня бесконечность, что я всё успею сказать, всё исправить… но время утекало сквозь пальцы, как песок, и я даже не заметила, когда его стало так мало. Сейчас, сидя в этом холодном, сыром лесу, я ловлю себя на эгоистичных мыслях. Думаю о том, что могла бы не попасть на Гриффиндор. Шляпа ведь предлагала Когтевран… но об этом я никогда никому не рассказывала. И, наверное, уже не расскажу. Иногда эти мысли становятся почти мечтами. Что, если бы я тогда сделала другой выбор? Возможно, сейчас я бы спокойно училась под крылом Флитвика, сидела в тёплой гостиной, окружённая книгами и мягким светом, а не дрожала бы от холода в этом лесу, сжимая в пальцах чуждый и тяжёлый амулет, и не ловила бы себя на тоске по дому. Первый курс… и вот скажите, зачем нам тогда вообще понадобился этот философский камень? Тогда всё казалось игрой. Приключением. Мы шли вперёд, не задумываясь о последствиях, уверенные, что справимся со всем. Но сейчас, когда вокруг только тишина, холод и тяжесть прожитых решений, становится ясно: каждый шаг, каждый выбор оставляет след. И иногда — слишком глубокий. Второй курс… Что нам тогда мешало просто позвать авроров и не лезть во всё самим? Почему молчали все — учителя, деканы, студенты? Люди буквально каменели на глазах, а вокруг — тишина, будто это не катастрофа, а неудобная тема, о которой лучше не говорить. Даже Драко Малфой — сын человека из Министерства — и тот ничего не знал… или делал вид, что не знает. События с Тайной комнатой теперь кажутся мне чем-то нереальным. Как будто это не воспоминания, а обрывки чужого, бессмысленного сна. Слишком много странностей. Слишком много недосказанного. И слишком мало настоящих попыток что-то изменить. Третий курс… Дементоры на территории школы. Сам факт уже звучит как приговор здравому смыслу. И сбежавший «пожиратель»… Я до сих пор не верю, что никто не знал, кто он на самом деле. Не верю, что никто не догадался. Он — крестный Гарри. Он не предавал. И директор… директор точно знал, что хранителем Фиделиуса был не он. Но опять — молчание. Словно вся система предпочитала удобную ложь неудобной правде. Четвёртый курс… Турнир Трёх Волшебников. Хотя, скорее, четырёх — если уж быть честной. Целый филиал абсурда, замаскированный под традицию. Испытания, опасные до безумия. Правила, которые нельзя оспорить. И ни малейшей возможности отказаться. Как будто свобода выбора — это роскошь, которую нам никогда и не собирались давать. Пятый курс… Амбридж. Её приторная улыбка и жестокость, спрятанная под кружевами и розовым цветом. Кровавое перо, выводящее слова не на бумаге, а на коже. И снова — тишина. Снова страх, который сильнее справедливости. И среди всего этого — Драко. Наши взгляды, полные упрямства и чего-то ещё, чему я тогда не находила названия. Наши ссоры, искры, которые вспыхивали слишком легко… и те моменты, когда всё это вдруг превращалось в нечто совсем другое. Жаркое, опасное, запретное. Поцелуи, которые не должны были случиться. И всё же случались. Иногда мне кажется, что именно это — самое настоящее из всего, что тогда происходило. А эти короткие, украденные у реальности мгновения, в которых мы были честнее, чем когда-либо. После той ночи в Тайной комнате мы ещё долго не оставались наедине. Слишком многое изменилось, слишком многое повисло между нами — недосказанное, опасное, почти хрупкое. Но, несмотря на это, он не переставал пытаться выполнить задание Тёмного Лорда. Я видела это. Чувствовала в каждом его взгляде, в напряжении его плеч, в том, как он всё чаще уходил в себя. Сначала было проклятое ожерелье. Он подбросил его одной из учениц, надеясь, что та передаст его Дамблдору. План был отчаянным, почти безрассудным — словно он сам до конца не верил, что это сработает. И, возможно, именно поэтому всё пошло не так. Потом была попытка с отправлением… Он старался, снова и снова, цепляясь за любой шанс, как будто от этого зависело не только его будущее, но и сама его жизнь. Хотя, наверное, так оно и было. А после того как и это не удалось, Драко пришёл ко мне. Я помню тот вечер слишком отчётливо. Он выглядел иначе — не высокомерный слизеринец, к которому все привыкли, а человек, загнанный в угол. В его голосе впервые звучала не злость и не раздражение, а… просьба. Он попросил меня помочь ему починить одну вещь. Он не сразу сказал, какую именно. Но в тот момент мне было достаточно того, что он пришёл именно ко мне. И, наверное, именно тогда я окончательно поняла: всё зашло слишком далеко. Однажды он привёл меня в Выручай-комнату. Но это было не то место, где мы бывали раньше. Не укрытие, не убежище. Это был склад — бесконечные ряды забытых вещей, сломанных артефактов и пыльных тайн, спрятанных от чужих глаз. Именно там стоял шкаф. Мы должны были его починить. Я буквально зарывалась в книги, перелистывала страницу за страницей в попытках понять, как это сделать. Заклинания, схемы, обрывки теорий — всё смешивалось в голове. В какой-то момент я даже выпросила у Гарри мантию-невидимку, чтобы без лишних проблем пробраться в закрытую секцию библиотеки. Риск стал чем-то привычным. Мы встречались с ним по вечерам. С ребятами мы договорились следить за ним по очереди — якобы ради безопасности, чтобы он не натворил чего-то непоправимого. Но в те часы, когда моя задача была просто наблюдать, я помогала ему. Потому что не могла иначе. Не могла оставить его одного с этим грузом. Мы много разговаривали. Иногда — о деле, иногда — ни о чём. Шутили, спорили, позволяли себе на короткое время забыть, где мы и зачем. В такие моменты он становился почти прежним — тем самым Драко, которого я знала раньше. А потом всё снова возвращалось. К шкафу. К страху. К срокам, о которых он никогда не говорил вслух. Иногда наши попытки починить его заходили в тупик. И тогда напряжение, накопившееся между нами, находило другой выход — в близости, в тепле, в коротких мгновениях, где не было ни заданий, ни Лорда, ни войны. В один из вечеров мы снова были в Выручай-комнате. Работа шла тяжело — шкаф упорно не поддавался. Мы уже почти не надеялись на быстрый результат, поэтому позволяли себе отвлекаться, дурачиться, спорить по пустякам. Я стояла рядом, разглядывая боковую стенку шкафа. Там тянулась странная рунная цепочка — когда-то аккуратно выведенная, теперь повреждённая. Символы были перечёркнуты, словно кто-то провёл чем-то острым сверху вниз, оставляя грубые, неровные царапины. — Смотри, — тихо сказала я, проводя пальцами по резьбе. — Это ведь не случайно… Но он лишь пожал плечами, а потом, как обычно, попытался перевести всё в шутку. И я вдруг поняла, что больше не хочу уходить от главного. Слова вырвались сами. — Драко… ты когда-нибудь любил? — Кого-то, кроме родителей? Он замер на мгновение, будто не ожидал этого вопроса. — Да, Гермиона, — ответил он после короткой паузы. — А ты? Я почувствовала, как внутри всё сжалось. — И я любила. И сейчас люблю. Он усмехнулся, чуть склонив голову: — И кто же этот счастливец, которому досталась любовь самой умной ведьмы нашего столетия? Я посмотрела прямо на него. — А если я скажу, что это ты… поверишь? Он даже не задумался. — Конечно, нет. Какая может быть любовь? Кто ты… и кто я. Слова прозвучали резко, но в его голосе не было уверенности. Я отвела взгляд и тихо усмехнулась: — Конечно. И правильно, что не поверишь. Если бы я тебя любила, я бы предложила тебе просто сбежать. — А кто украл твоё сердце, о серебряный принц Слизерина? На этот раз он не ответил сразу. Он отошёл в сторону, опустился в старое кресло с потёртой обивкой и достал из кармана пачку сигарет. Щёлкнула зажигалка. В тусклом свете огонёк на мгновение осветил его лицо — усталое, напряжённое, чужое. Он курил молча. Смотрел на меня — долго, внимательно, будто пытался что-то решить. Тишина затянулась. — Ты не хочешь отвечать? — не выдержала я. Он медленно выдохнул дым и, не отводя взгляда, сказал: — Гермиона… мой ответ тебе ничего не даст. Даже я не могу позволить себе… начать что-то с кем-то. Пока на мне эта метка. Пока Лорд в мэноре. Слова прозвучали глухо, почти устало. Он достал ещё одну сигарету и прикурил её от тлеющего кончика первой — словно не хотел, чтобы огонь погас. Я скрестила руки на груди и, пытаясь разрядить тяжесть момента, усмехнулась: — Ха. Серебряный принц Слизерина безответно влюблён? Признавайся… это Лаванда Браун? На секунду он замер — а потом рассмеялся. Настояще, живо, как раньше. — Грейнджер, ты невыносима! И в следующую секунду он вскочил с кресла и рванул за мной, когда я, смеясь, отступила назад между завалами старых вещей. На мгновение всё снова стало простым. Почти настоящим. Я не смогла убежать от него далеко — он настиг меня мгновенно, схватил за талию обеими руками, крепко прижав к себе, и не разжимая хватки впился в мои губы поцелуем, будто пытаясь выжать из меня всё, что только можно. В этом поцелуе было столько отчаяния, столько желания, столько страсти, что я просто растерялась — каждый его вдох, каждый порыв тела, каждое движение губ будто вырывало из меня последние остатки самоконтроля. Я чувствовала, как дрожь пробегает по телу, как сердце бьётся в груди, как кожа горит от его прикосновений. Я начала расстёгивать его рубашку — медленно, с дрожащими пальцами, чтобы почувствовать его кожу, ощутить тепло, которое исходило от него. Он, в свою очередь, с лёгкой улыбкой развязал мой галстук, оттянув его в сторону, и тот мягко упал на пол. Рубашки мы сбросили почти одновременно — они упали рядом, мы не обращая внимание не на что оказались в плену друг друга, в объятиях страсти, которая уже не могла быть остановлена. Мне казалось, что это — последний вечер, последняя возможность, последний шанс. Я попыталась расстегнуть его брюки, чтобы добраться до самого желанного — до его тела, но он усмехнулся, мягко отстранил мои руки и сам расстегнул ремень. Под тяжестью ткани брюки без поддержки рухнули к его ногам, и он остался в трусах. А я — в юбке и с дрожащим сердцем. Он потянулся к моей юбке, быстро расстегнул пуговицу, и она, будто повинуясь его воле , упала на пол. Мы остались вдвоём — только мы двое, в трусах, в плену друг друга. Его достоинство уже чётко обозначилось под тканью боксеров, будто ждало своей очереди. Мне хотелось сделать ему приятно — не просто так, а по-настоящему. Я перешагнула через юбку, опустилась на колени, аккуратно спустила его трусы и замерла, глядя на него — на этот орган, напряжённый, покрытый тонкой капелькой влаги, с кровью, бьющей изнутри, как будто он сам был живым. Я ещё никогда не видела его так близко — так, как сейчас, когда между нами не было ни преград, ни сомнений. Я решила не упускать шанс. Осторожно, с любовью, взяла его в руку — и впервые за всё время почувствовала, как он смотрит на меня, как будто оценивает, как будто впервые видит в моих глазах не просто тело, а что-то большее — доверие, желание, готовность. — Если не хочешь — не надо, но я буду рад, — прошептал он, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка, но больше — искренняя нежность. Я сделала первое движение — вверх, вниз, плавно, осторожно. Но он не остался доволен. Поставил свою руку на мою , мягко, но уверенно направив — показывая, как нужно, как лучше, как так, чтобы было ему комфортно и мне — тоже. — Если хочешь, попробовать по-другому — прошептал он, — дай себе волю. Я послушалась. Взяла головку в рот, осторожно, с любопытством, стала посасывать, стараясь уловить его вкус мне было приятно чувствовать его вкус у себя во рту. Он застонал — тихо, хрипло, очень яростно, но от этого звука у меня перехватило дыхание. Он положил руку мне на голову, стал мягко двигать мной, направляя, помогая найти нужный ритм, нужное давление. Казалось, я сама становлюсь частью этого процесса — моё тело, моё дыхание, мои чувства — всё сливается в одно целое. Трусики уже давно были мокрыми, от одного его запаха, от его хриплых стонов, от того, как он смотрит на меня — с такой страстью, с таким желанием, что мне казалось, будто я вот вот тоже начну стонать от желания. В какой-то момент мне показалось — ещё чуть-чуть — и он кончит мне прямо в рот. Я почувствовала это по напряжению его тела, по тому, как он стал дышать чаще, как его рука сильнее прижала мою голову. Но он вовремя отстранился — мягко, но твёрдо. Поставил меня на колени, одной рукой провёл по моему нижнему белью, проверяя, насколько я мокрая, и, улыбнувшись, сказал: — Ты уже совсем мокрая… Как же ты мне нужна. И в этот миг я поняла — это не просто страсть. Это — любовь, которая вышла за рамки слов. Это — то, что мы ждали, что скрывали, что не могли назвать. И теперь — когда он смотрит на меня так, как будто я — весь мир — я поняла: я не просто делаю ему приятно. Я — его. И он — мой. Пусть он и не признался в этом вслух. Он резко, почти без предупреждения, заставил меня опуститься на четвереньки, словно ставя на колени перед чем-то большим, тёмным и неотвратимым. Его рука схватила меня за талию, другой — резко стянула трусики вниз, оставив их впавшими у бёдер, будто наказание за моё поведение. И тут же — удар, пронзительный, жестокий, но такой знакомый — он вошёл в меня с такой силой, что я вскрикнула, а тело мгновенно напряглось, как струна, готовая лопнуть от острого, неистового удовольствия. Он не стал ждать, не стал осторожничать — сразу начал двигаться, резко, порывисто, будто пытался выжать из меня всё, что только можно. Каждое движение было как удар молнии — резкое, глубокое, почти агрессивное, но при этом невероятно чувственное. Его тело сжималось и разжималось, врезаясь в моё с такой силой, что я ощущала это не только внутри, но и в каждом нерве, в каждой клеточке тела. От каждого удара — волна, волна, волна — прилив, насыщающий всё тело, скручивающий мышцы, заставляющий дыхание застревать в горле. Одна его рука впилась в мои волосы — не жестоко, но так, что я не могла пошевелиться, не потеряв опоры. Другая — обхватила талию, прижала к себе, будто пытаясь впихнуть меня в себя, в свой ритм, в свою боль, в своё желание. Я ничего не могла с этим поделать — тело само подчинялось, реагировало, откликалось на каждый взмах, каждый всплеск. Я стонала — неумело, хрипло, почти без слов, но с такой силой, что даже сама испугалась собственного голоса: «Драко… ещё… Драко… сильнее…» Он отвечал — хриплыми, задыхающимися звуками, словно его собственное тело уже не выдерживало. Он говорил моё имя — как молитву, как приговор, как вызов. «Гермиона… моя… моя девочка…» — и в этот момент — взрыв. Я почувствовала, как всё внутри меня сжалось, как будто сердце замерло, а потом рванулось вперёд, вырываясь наружу. Я кончила — резко, бурно, сильнее, чем когда-либо. Мышцы судорожно сжимались, схватывая его тело, будто пытаясь удержать его внутри, удержать это ощущение — это чувство, которое невозможно выразить словами. Именно это — мой рефлекторный отклик, мой оргазм — стал спусковым крючком. Он резко, почти без предупреждения, рванулся вперёд, ещё сильнее, будто пытался догнать меня, догнать то, что я только что испытала. Его стон был полон наслаждения, облегчения — как будто он сам наконец-то освободился. И я почувствовала — как он кончил, — жарко, тяжело, с глубоким, тяжёлым выдохом, словно выжимая из себя всё, что накопилось за долгие минуты, часы, дни, недели. Мы оба дрожали от переполняющего тела удовольствия. Дыхание нарушалось, тело — обмякшим, но при этом — всё ещё соединённым. Он держал меня, прижимая к себе— не потому что нуждался в этом, а потому что так нужно было, чтобы вернуться в реальность, чтобы понять — мы всё ещё здесь, мы всё ещё вместе. Потом — тишина. Только тяжёлое дыхание, капли пота, смешанные с остатками чувств, и тихое, почти неразличимое шепот: «Гермиона… ты… ты такая…» — и больше ничего. Просто тишина, в которой всё ещё ощущался след его прикосновения, его тела, его желания. Когда мы оба пришли в себя, реальность обрушилась резко и без предупреждения. Мы торопливо одевались. Вещи были разбросаны вокруг нас — на полу, на старых шкафах, среди пыльных обломков чужих историй. Я на секунду закрыла глаза, сосредоточилась — и тихое заклинание вернуло им порядок. Слава Мерлину за магию: без неё мы бы просто утонули в этом хаосе. Но времени не было. Нам нужно было закончить со шкафом как можно скорее. Каждая минута тянула за собой тревогу, сжимала грудь всё сильнее. Я ловила себя на одной и той же мысли — отчаянной, почти болезненной: я хотела, чтобы он выжил. Любой ценой. Мы снова возвращались к работе. Проверяли руны, пробовали заклинания, спорили, искали решения… и всё это — урывками. Потому что между попытками мы неизбежно сбивались. На взгляды. На прикосновения. На короткие, украденные поцелуи, в которых было слишком много всего — страха, упрямства, нежности и отчаяния. Сосредоточиться становилось всё труднее. А отвлекаться на что-то серьёзное — уже просто не было времени. Мне нужно было уходить. Вернуться к ребятам. Сказать им, что делает Драко. Объяснить, что происходит на самом деле. Но стоило мне подумать об этом, как внутри поднималось тяжёлое, глухое чувство вины. Я ничего им не рассказала. Ни о наших встречах. Ни о том, что помогаю ему. Ни о том, насколько далеко всё зашло. Я жила между двумя мирами — и с каждым днём удерживать этот баланс становилось всё труднее. Совесть не просто шептала. Она грызла изнутри. И я уже не была уверена, что смогу долго это выдерживать. Пусть это останется на моей совести. Пусть потом мне придётся отвечать за каждое решение, за каждое слово, которое я не сказала. Но я ничего им не расскажу. Ни Гарри. Ни Рону. Никому. Потому что правда слишком опасна. Потому что, сказав её вслух, я разрушу всё — не только его, но и себя. Я делаю выбор. Осознанный. Тяжёлый. И, возможно, неправильный. Но я не могу иначе. Потому что люблю его. Драко Малфоя. И это — единственная правда, в которой я больше не сомневаюсь. Я не знаю, что будет дальше. Найдут ли нас… или нет. Сможем ли мы выжить. Сумеем ли уничтожить крестражи. Будущее распадается на множество «если», и ни одно из них не даёт уверенности. Но одно я знаю точно. Я могу с полной уверенностью сказать, когда закончилось моё детство. В тот момент, когда его губы впервые коснулись моих. Не в день, когда началась война. Не тогда, когда страх стал привычным. И даже не тогда, когда пришлось делать выбор между правильным и возможным. А именно тогда. Потому что в этом поцелуе было всё — страх, запрет, отчаяние… и чувство, которое оказалось сильнее здравого смысла. С этого мгновения я перестала быть просто девочкой, которая верила, что мир можно разделить на чёрное и белое. И стала той, кто живёт между ними. И пытаеться выжить.