Люблю тебя, Петра творение

      Тело сводит отвратительной судорогой. С прорыва блокады прошло несколько месяцев. Люди, оставшиеся в живых после страшного времени, те, кто возвращается в родной город после эвакуации, и те, кто приехал, чтобы помочь, все стараются привести северную в относительный порядок. Голод никуда не делся, но стало немного, но легче.       Саше плохо, он не ел слишком давно. Даже сейчас то, что ему позволено по карточке, он отдаёт детям. Сил нет даже сидеть за столом, а ещё отвратительно холодно, даже несмотря на несколько слоёв одежды. Хочется завернуться в три одеяла и не вставать с кровати вообще, но приходится работать.       Миша перед ним, кажется, вообще не замечает состояние Ленинграда. Он занят отчётом, пока Саша силится не упасть в очередной обморок. Романова уничтожает тот факт, что товарищ, даже если заметит чужое состояние, обвинит его же за плохо написанные бумаги. И больше никаких эмоций северная не получит. – Опять плохо, товарищ. Мне казалось, что должно всё налаживаться, а показатели никак не двигаются, – наконец говорит Москва, прерывая почти часовое молчание. – Горожанам сложно. Они стараются, но город не может восстановиться так быстро, – Саша силится поднять глаза на столицу, но видеть красный огонь в когда-то таких прекрасных голубых очах невыносимо. – Очередные оправдания. Я послал достаточно продовольствия и рабочих рук к вам. Вы же знаете, что война ещё не закончилась, и люди могли бы послужить на благо всей страны, а не только этого города, – опять упрёки со сталью в голосе.       Романов слышал это уже сотню раз. На подсознательном уровне он всё это понимает, но ответить ничего не может. Сил не остаётся, и голова ложится на холодную столешницу. – Вставай, – очередной приказ. Саша хоть что-то хорошее слышал с момента установления советской власти? Наверное, нет.       Приказ повторяется ещё несколько раз, но никакого отклика на них нет. Сознание мутнеет. Очередной голодный обморок, как уже это привычно.

***

      Саша подрывается с кровати настолько быстро, насколько может. Так, что один позвонок поясницы предательски хрустит.       Миша на кухне. Расслабленный, сонный, стоящий над кофе-машиной. Такой домашний и родной. Тишина и покой, которые царят в кухне, слишком успокаивающие, но не для Романова. Он подлетает к столице на такой скорости, что тапочки проскальзывают по паркету несколько сантиметров дополнительно, из-за чего приходится вцепиться в чужие плечи, чтобы не упасть. – Доброе утро, заря моя, – Миша, до этого расслабленный, напрягается, видя в глазах Петербурга страх.       Северная столица разглядывает чужие зрачки так, как будто там есть ответы на все вселенские вопросы. Красная оправа голубых зрачков за пять лет стала слишком привычной. Миша же не изменился за это время, а то, что к небесным глазам добавился тот страшный алый цвет, это же не так страшно. Руки всё такие же теплые и ласковые, прикосновения нежны. Всё ведь хорошо? – Всё хорошо, дорогой? – Московский кажется реально обеспокоенным, когда в его глаза вглядываются слишком долго и при этом не отвечают на поставленные вопросы. – Да. Да, всё хорошо, – Саша наконец просыпается от небытие. Страх после сна уходит, остается только он и его Миша. – Просто сон плохой приснился.       Романов убирает пальцы с чужих щёк, которые до этого момента держал. Чужие руки осторожно приобнимают за талию, и Северная Пальмира наконец падает в чужие объятия. Всё хорошо. Пока. Второго Союза Саша точно не переживёт, но до этого же не дойдёт?