Pink Steam

― Я думаю, что шахматы ― игра несовершенная. В ней не хватает ещё одной фигуры. ― Какой? ― Дракона. ― Где же он должен стоять? На какой клетке? ― Он должен находиться вне шахматной доски. Понимаешь: вне! ― И как он должен ходить? ― Он должен ходить без правил, и ему позволяется уничтожить любую фигуру. Игрок может внезапно поставить его на доску и сразу же закончить партию матом… Кто успеет первым ввести в бой дракона и съесть короля противника, тот и выиграл. И не надо тратить столько времени и энергии на утомительную партию. Дракон― это революция в шахматах! ― Бред! ― Как угодно.

 Валентин Катаев, «Алмазный мой венец‎»

      — Обычный каменный дом, — произнёс Гарри.       В глубине леса Килдер, под густым заснеженным шатром вековых лиственниц, в тени крон, не пропускающих закатный свет, виднелось одноэтажное, вытянутое по всем заветам шотландских земель, «однокамерное» здание — в таком раньше могли спокойно существовать и люди, и скот. Покатая, поросшая мхом крыша опасно клонилась к земле молитвами болотистой местности. Уже издалека было видно, что каменные стены были вовсю обвиты вьюнком и сорняками, сквозь кладку пробивались ростки, фундамент облизывали волны зелёной травы, и рядом колыхались пышные кустарники — в самой что ни на есть середине декабря.       — Не обычный, — Гермиона рьяно пробивалась через кусты. — Сельское жилище…       — Ну, так мы и не в городе, — Гарри, щёлкнув зажигалкой, закурил и зашагал следом.       — Подобное здание вполне нормально для Уэльса, — ответила Гермиона, отодвигая настырную низкую ветку лиственницы. — Для Северной Ирландии. Для Шотландии…       — Ккажется, мы на границе с Шотландией, — задумчиво затянулся Гарри, прищуриваясь на волшебную карту, любезно составленную стариком Юргеном Смитом.       Отодвинутая Гермионой ветка чуть не врезала ему по носу, рассыпала шапку снега на взъерошенные ледяным ветром волосы:       — Ай! Темень-то какая… Блин, — кончик сигареты потух под комочком снега.       — Я знаю, — раздражённо оглянулась через плечо Гермиона. — Я не об этом. Ты не дослушал. Подобное нормально для Шотландии Средних веков! Ну и, может, Раннего Нового времени.       — Ага… То есть?       — Это действительно не современная постройка… — почти с грустью выдохнула Гермиона, когда они выбрались к территории дома. — Создатель, скорее всего, в могиле. Шансы разгадать это — там же.       — Или кто-то современный просто следовал традициям? — отряхиваясь, протянул Гарри. — Я так понимаю, земельный участок тут с подогревом?       Две чёрные фигуры в дорожных мантиях стояли на ярко-зелёном острове, окружённые бесконечным снежным морем. Он дрейфовал в густом заснеженному лесу цветущим бельмом, лохматые кусты бузины, вербены и полыни встретили незваных гостей высокой оградой. У фундамента Гермиона заметила молодые ростки лаванды.       — Обычный каменный дом, — закатив глаза, передразнила его Гермиона. Она пробралась к стенам, которые выглядели довольно… обычно. Нежно провела рукой по росткам лаванды, а затем вгляделась в камень: — Господи, это… Сухая кладка! Сколько же ему лет? В щелях мох… Но камень выглядит совершенно обычно!       — Я о том же, — подошёл Гарри. Он протянул руку к стене, прошёлся пальцами по камню и тут же одёрнул её будто бы обжёгся: по стене поползла горячая яркая волна света, камень просиял, красные прожилки выступили, стена вдохнула. — Годриковы яйца… Мерлин, в жизни это ещё отвратнее…       Гермиона рассмеялась. Сделала шаг назад и с восхищением и тревогой взглянула на оживший дом. Он дышал, он выглядел как лишённое кожи тело… Её судорожный вздох подхватил и унёс ледяной ветер, она потянулась рукой к кобуре за палочкой.       — Нужно собрать материал и изучить, — всё, на что хватило дара речи.       Она вернулась к камню, приблизилась максимально близко в попытке разглядеть «внутренности» — что бы это ни было, сам камень выглядел живым: он подрагивал, раздувался и сдувался. Гермиона вглядывалась в оранжевое свечение внутри; поверхность будто была оплетена цепочкой тонких, едва различимых сосудов — камень напоминал утробу со светящимся эмбрионом внутри, но вместо тела он, судя по всему, скрывал нечто неодушевлённое, светящееся. Гермиона чувствовала запах сырого камня и лаванды.       Гарри снова притронулся к поверхности, не скрывая отвращения и брезгливости, но снова опасливо одёрнул руку:       — Мне… Неприятно его трогать, — нахмурился аврор.       — Гарри, брезгливость — роскошь для людей с закрытыми делами, — не отрывая носа от непосредственной близости к чуду света пробормотала Гермиона. — Лучше подсвети мне… Я попробую диагностические чары…       — Нет, в смысле он будто бьётся током и одновременно магнитит пальцы. — Гарри вынул палочку и взмахнул — ничего не произошло. Он попробовал снова и на этот раз сказал: — Люмос! — Вялая искра лениво выползла из кончика и потухла. — Гермиона…       — Да что? — сердито ответила, нехотя отрываясь от материала.       Она встретилась с недовольным и даже испуганным взглядом друга, посмотрела на него, затем на палочку и снова на него. Попробовала сама. Безуспешно.       — Здесь магии столько, что у меня кости ноют, — жаловался Гарри. — С чего вдруг она подавляется?!       — Что там, говоришь, с твоими пальцами? — Гермиона вновь повернулась к стене и осторожно коснулась поверхности свободной от палочки левой рукой.       По коже тут же пробежал острый, колкий, ласковый разряд, не оставивший после себя ни боли, ни жжения. В следующее мгновение пальцы мягко притянуло к тёплой поверхности. Стена удерживала их без малейшего усилия, будто в подушечках скрывались крошечные магниты с положительным зарядом, а напротив находился один большой — с отрицательным.       — Господи… — только и выдохнула Гермиона.       Гарри вглядывался в очерченный оранжевыми бликами профиль Гермионы и не мог понять, были ли её сведённые брови тревожным сигналом страха или абсолютно недоумённым восхищением.       — Всё хорошо или плохо?       — Понятия не имею…       Он поморщился:       — Отлично. Значит, плохо.       Гермиона его проигнорировала.       — Магия не удерживается на поверхности. Похоже, она уходит внутрь, — отряхнула руки она.       — Типа он как губка?       — Нет. Губка впитывает воду пассивно. А это… будто тянет. Или…       Гарри уставился на дом ещё подозрительнее.       — То есть дом ворует магию?       — Не сказала бы. Но что-то тут не так.       — Мы в смертельной опасности, — бросил он, озираясь по сторонам.       Гермиона медленно выпрямилась, вернула палочку в кобуру. Попробовала сконцентрироваться на своей магии — на той, что живёт внутри сама по себе. Она, к её большому удивлению, была на месте, но вырваться из тела ей не удавалось. Здесь Министр Магии Гермиона Грейнджер была обычным маглом. Она вздохнула, сжала и разжала левую руку просто по привычке…       Её глаза округлились, рот приоткрылся — она смотрела на совершенно здоровые пальцы левой руки в абсолютном неверии.       — Что там? Что с тобой? Что-то чувствуешь? — забеспокоился Гарри, моментально подлетев к ней.       — Рука… Рука прошла, — в ужасе ответила Гермиона. — Гарри, она не болит! Гарри, нет ни дрожи, ни боли…       — У меня чуть сердце не остановилось… В смысле прошла? Может… У тебя же она не всегда, кхм, болит?..       — Не всегда болит, но тремор есть всегда, — Гермиона сжимала и разжимала пальцы. — Вообще ничего. Это ужасно странно. — Она снова взглянула на дом. — Нужно узнать, что внутри.       — О, нет, — Гарри выставил перед ней руку и грозно поднял другую с предостерегающим указательным пальцем: — Нет. Мы вернёмся сюда с целой горой авроров и специалистом по магическим артефактам. И ещё главой Отдела пространственного регулирования!       — Гарри, я и есть Отдел пространственного регулирования! В данном контексте это дело — моё по всем фронтам. Он ничего нам не сделает, — она нежно обвела дом рукой. — Да и если все тут лишаются магии… Если она тут подавляется или куда-то девается — какой толк от отряда маглов? Если боишься умереть, отправь Джинни Патронус. Если не вернёмся через час — пусть вызывает Аврорат!       Мгновением позже они уже обходили периметр здания в поисках двери. Гарри негодовал, злился и бормотал что-то о безрассудстве и нарушении протокола. Гермиона нетерпеливо огибала постройку, размышляя, как взять отсюда пробу без волшебства: она не носила с собой ни ножа, ни набора юного зельевара или алхимика. Внутренне она злилась, что придётся возвращаться сюда снова. Снова всё упрётся в треклятый порт-ключ, который — очень некстати — легко отследить. Снова придётся проводить время в ожидании, раздумывая о том, кто, как и зачем создал это.       — Мне кажется, магия входит в резонанс с ним. Они… Как будто на одной частоте. Это очень похоже на перераспределение электронной плотности… Кстати, как там твоя Тёмная магия? — Гермиона прощупывала стену и одновременно стряхивала ногой цеплявшиеся к брюкам ветки кустов.       Гарри недовольно фыркнул и пошёл дальше.       — Если мы не можем ощущать магию, это вовсе не значит, что эта чертовщина — поделка с уроков ручного труда в магловской деревушке. Какая бы там материя ни лежала в источнике, результат пугает. А если в такой отделке будет весь Лондон?       — Ну, не преувеличивай, — усмехнулась Гермиона. — Камень тут. И никто, кроме нас и старика Смита, о нём не знает.       — Нам стоит постараться оставить это в секрете, — внезапно остановился Гарри и с весёлым прищуром глянул на неё через плечо: — Как там, кстати, твои рассеивающие чары?       — Отойдём подальше, найдём границу… Э-э… Магнитного поля? Магнитное ли это поле? — она оглянулась. — Раз дело не в волшебстве, дело ли в физике…       — Будем пробовать Люмос каждые десять шагов?       — Ха-ха, — закатила глаза Гермиона. — Я думаю, моя рука великодушно сэкономит нам силы. Ну и посмотри, где заканчивается этот Эдем, — она махнула рукой на душистые кусты позади.       — Точно. А вот и дверь.       Поросшая вьюнком, забитая досками. Гермиона по привычке достала палочку, но следом поймала взглядом самодовольную ухмылку Гарри. Пришлось сунуть оружие обратно в кобуру и отойти. Главный аврор ринулся в бой с дверью ногами, руками и боком. Доски кое-как отстали от деревянной сырой поверхности. Ржавое кольцо пришлось отнимать с большим усилием — словно приваренное к замочной скважине, оно не отходило ни под каким предлогом.       — Мерлин, Гермиона, давай сходим к Смиту и попросим что-нибудь… — взмолился Гарри, разглядывая покрасневшие ладони в скорлупках ржавчины. — Для начала, что нибудь от столбняка…       — Иди. Я подожду тут.       Над головами раздался тихий вой.       Сначала — едва уловимое, далёкое жужжание где-то в небе. Потом оно с треском вспухло, раскрылось резким, металлическим рёвом, и с оглушительным гудением разошлось по швам, пропуская через себя стальную тень — Гарри и Гермиона одновременно запрокинули головы и одновременно тяжело вздохнули, когда в тяжёлых кронах искрой заката блеснул металл истребителя.       — Учебный, — буднично констатировал Гарри.       — Очень на это надеюсь.       — В общем, пойдём. Я тебя одну тут не оставлю.       Вернулись они уже в ночи под руку с Юргеном Смитом — тот волок тяпку, топор и кое-какие магические артефакты в карманах, на которые то и дело косилась Гермиона. Разумеется, они не были законны, но Юрген обещал, что это поможет восстановить магический потенциал, поэтому она учтиво прикрывала недовольные глаза каждый раз, когда встречалась с рассеянным свечением в его мантии. Она сжимала фонарик и котомку с перекусом из хижины Смита, Гарри волочил любезно одолженное ружьё, на которое уже косился сам Юрген Смит:       — Мальчик, держи крепче, это работа самого Джеймса Крокарта. Заешь Крокарта? В Блэргоури изготовил лично. Я еще не родился — оно уже стреляло… Крепче держи!       Тридцатичетырёхлетний мальчик Гарри молча сжимал ружьё крепче.       Когда они разделались с ручкой и замком, Гарри навалился плечом на тяжёлую дверь, и та нехотя подалась внутрь. Раздался тяжёлый скрип.       Густая темнота встретила их по ту сторону. Белый луч фонаря скользнул по полу, прошёлся по стенам — те показались им совершенно обычными. Никакого дыхания, свечения, сердцебиения и чего бы то ни было потустороннего. Только камень и кое-где даже забитые кирпичом окна, которых совершенно точно не было снаружи. Гермиона взглянула на Гарри, тот молча кивнул, подтверждая готовность сделать шаг вперёд. Она, по старой, давно забытой привычке, встала по правую руку от него, в надежде прикрыть бок и тыл… каким образом прикрыть и от кого — они не знали, но идти на верную смерть, ощущая плечом плечо друга, совершенно точно приятнее.       С другой стороны, рассуждать о верной смерти было пока рано, пусть сердце бешено колотилось о рёбра так, что в кромешной темноте и оглушительной тишине был отчётливо слышен его грохот… Тьма лежала внутри ровно, неподвижно и плотно. Гермиона переступила порог вслед за Гарри и почти сразу почувствовала странное давление в ушах. Она невольно оглянулась назад. Через открытую дверь виднелся серебристый снег, холодный свет луны на неподвижных колосьях высокой травы и мрачная бездна чёрного леса.       С новым шагом половица скрипнула и прогнулась, она посмотрела вниз и направила на ноги луч фонаря, но никакой половицы под подошвой не оказалось. Под ногами лежал сплошной камень, грубо обработанный, холодный, с тонкой сетью трещин, в которых скопилась вековая пыль. Гермиона замерла, ощущая, как по позвоночнику медленно поднимается неприятный холод. Звук был настолько отчётливым, настолько знакомым, что сознание отказывалось принимать увиденное. Она слегка перенесла вес с пятки на носок, проверяя собственные ощущения, однако камень остался камнем и больше не издал ни звука.       Гарри остановился.       — И что это было? — сказала Гермиона.       — Стало быть, половица, — протянул Гарри, кивнув на камень под подошвой: — Которой тут нет.       Гарри кротко вздохнул и пошёл дальше — всё это ему не нравилось, и Гермиона вполне начинала понимать, почему. Юрген Смит нерешительно семенил следом, растеряв по пути всю колкость и прыткость.       Воздух внутри оказался странным, она заметила это не сразу, потому что сперва её внимание занимали давление и собственное сердцебиение, но чем дальше они продвигались, тем навязчивее было отсутствие чего-то важного…       С горем пополам, благодаря преступно медленному шагу, они оказались уже в середине комнаты, и нос самым странным образом начало пощипывать от холода — тут-то Гермиона и вдохнула сильнее: ни отсыревшего дерева, ни плесени, ни холодного камня. В любом помещении, где когда-либо жили люди, всегда остаётся какой-то след времени, какой-то осадок жизни — так ведь? Гермиона почувствовала тепло плеча Гарри через мантию и прижалась к нему чуть сильнее, прикрыв глаза: должно быть хоть что-то…       Вдохнула снова.       Едва уловимый минеральный оттенок, напоминавший запах свежего скола гранита, скользнул в пазуху и растворился в лёгких. Так пахнут карьеры и так пахнут пещеры, в которые никогда не проникал человек.       Они медленно двинулись дальше по коридору. Лучи фонарей выхватывали из темноты то кривую арку дверного проёма, то очередной участок стены, и чем дольше Гермиона смотрела вокруг, тем сильнее её беспокоило одно обстоятельство: дом совершенно не соответствовал камню снаружи. Разумеется, она надеялась найти внутри продолжение замысла. Если не разгадку, то хотя бы намёк на неё — ни того, ни другого внутри её не поджидало.       Коридор вывел их в просторный зал. Свет фонаря едва доставал до противоположной стены. Потолок уходил вверх настолько высоко, что растворялся во мраке. Гермиона машинально попыталась оценить размеры помещения и почти сразу почувствовала раздражение. Ничего не сходилось. Она занималась пространственным регулированием слишком долго, чтобы ошибаться в таких вещах.       Она медленно повернулась вокруг собственной оси: луч света скользнул от стены к потолку и снова вернулся к стене, очертил фигуру неуверенного Смита, задел край мантии Гарри. В кромешной тьме эти пятна визуальной информации её ничуть не воодушевляли. Она отделилась от Гарри, скользнула к каменной стене и дотронулась до неё ладонью — холодная. Никаких волн света и тепла. Если снаружи дом был жив, то внутри — точно был мёртв.       Стены находились слишком далеко, потолок был слишком высоким. Сам объём помещения словно не помещался в тех внешних границах, которые она видела несколько минут назад.       Разумеется, объяснение существовало. Оно должно было существовать. Пространственные чары были известны столетиями. Магические расширения помещений использовались повсеместно. Но именно здесь отсутствие магии превращало это объяснение в огромную проблему. Они уже убедились, что палочки не работают. Гарри проверял это дважды. Юрген Смит проверял трижды. Гермиона начала было думать, что темнота опасно заигрывает с её воображением, и вся магия расширенного пространства — лишь плод пугливой фантазии.       Что же, спустя час они освоились и приноровились. Животный страх отступил, когда все углы дома были осмотрены, и стало ясно, что никакой боггарт, призрак или инфернал не выпотрошит их и без того уставшие и испуганные души. В то же время в доме не было найдено ничего, что могло бы хоть немного прояснить природу происхождения камня. Более того — артефакты делу не помогли. Старик, смекнувший, что бояться нечего, ворчал и сетовал на вандалов, добравшихся и до его родного нетронутого леса, Гарри слонялся по комнатам-камерам с пустыми глазами и мерцающим фонарём. Он чувствовал себя помещённым в болезненный сон — всё, что он увидел за последний час, было напрочь лишено логики и здравого смысла: камень дышал и светился только снаружи, внутри же дом был совершенно обычным; камень блокировал или воровал магию, — он ещё не определился, — но Гарри точно чувствовал магию в себе; вокруг дома росла целая теплица мадам Спраут, но на дворе стояла зима.       Он то и дело вздыхал, оглядывая стены внутри, и никак не мог перестать недовольно качать головой — если обо всём этом узнают, ему не поздоровится. Во-первых, он нарушил протокол. О такой находке необходимо сообщить, чтобы не оказаться за решёткой в Визенгамоте. Во-вторых, это вообще могла быть изощрённая ловушка старика — и как это не пришло ему в голову изначально? Можно быть убитым тяпкой Смита прямо в этом доме, — а затем быть этим же домом и переваренным: Мерлин знает, на что горазды эти дышащие камни! Гарри внезапно покосился на мистера Смита, мирно семенившего за властно вперевшей руки в бока Гермионой. Она в пол уха слушала его жалобы, которые переросли из категории «горе моей земле» в категорию «сделайте хоть что-нибудь с сельскохозяйственной отраслью» — старик был травологом, имел ферму и тратил времени на отчётность больше, чем на выращивание, а удачный урожай мистера Стивенса полгода назад обрушил магический рынок трав так, что Смиту пришлось отдавать свой почти даром.       — Не сетуйте, мистер Смит, это, что называется, свободный рынок, — отстранённо говорила Гермиона, трогая стены. — А с отчётностью мы уже работаем.       Гарри теперь уже вовсю следовал за Смитом, следовавшим за Гермионой. Они не нашли ничего, хотя обошли дом пять раз, закусив недоумение домашними сендвичами и горячим чёрным кофе из термоса. Гермиона поинтересовалась у Смита, не видел ли тот необычных людей и так далее, тот, конечно, никого не видел. Но если бы видел, обязательно бы доложил. Они вышли на улицу, и теперь перед Гермионой стояла конкретная цель — любой ценой унести камень с собой.       — Ломать будем? — вскинул бровь Гарри. — Может, отойдём подальше и кинем Бомбарду?       — Нет, — строго взглянула на него Гермиона. — Он живой!       — И? — хором возникли Смит и Гарри.       — Вы что? Не понимаете, что это ценный, редкий, невероятный экземпляр, какого не видел волшебный мир?       Гарри и Смит переглянулись, но больше ничего не говорили — Гермиона отправилась покорять живые стены. Она выискивала щели, лакуны — хоть какой-то намёк на разрушенную поверхность, чтобы расправиться с заданием безболезненно для дома. Но ничего: стены были сплошными и нетронутыми, время их не повредило, только припорошило мхом и украсило гирляндой вьюнка.       «Точно современный», — подумала Гермиона.       Она попыталась поддеть остриём один из камней, но получила уже не ласковый разряд через топор и отпрыгнула. На этом моменте Смит оставил их и попросил вернуть инструменты и ружьё на обратном пути.       — Ни одного шанса, — заметил Гарри.       — Замолчи и помоги мне, — огрызнулась Гермиона.       Вдвоём легче не стало. Стены не поддавались и не были терпимы к топору и тяпке так, как были терпимы к рукам волшебников. Ток кусался, и с каждой новой попыткой боролся всё больше и больнее. Спустя полчаса Гермиона стёрла каплю пота с виска и молча отправилась прочь. Гарри пошёл следом.       — Значит так, — сурово начала Гермиона, отчаянно и со скрипом давя сугробы сапогами. — Поднять все архивы и досье. Запросить списки выпускников всех архитектурных и алхимических университетов Европы. Волшебных, разумеется. Я не сомневаюсь, что работал человек со стажем, может, даже в возрасте, но никогда не стоит недооценивать юность. Всех архитекторов и алхимиков мне в кабинет по очереди, что называется, на ковёр! Я допрошу каждого. Нет, Гарри, это не поддаётся обсуждению. Я сделаю закуп Сыворотки Правды сама. — Она сверкнула полным решимости взглядом на вопросительно-настороженное лицо Гарри и продолжила: — Я не буду спрашивать разрешения у Аврората. Если я ничего не найду — дело абсолютная дрянь. Я не могу взять образец, поэтому буду приходить сюда, как только получится. Ах, и нужно уволить Беннета! Немедленно найди прецедент! Из-под земли достань, но принеси до конца недели! Мне нужно минимум двадцать порт-ключей в Нортумберленд без таймера. На первое время. Я боюсь, это не единственный экземпляр на планете… Его построили, значит, была цель. Из того, что мы имеем, ясна только одна функция — магия здесь не существует. Ты прав: это опасно. И опасно, и невероятно!       — Ты готова стирать память каждому архитектору и алхимику? — прищурился Гарри.       — Да.       — Гермиона, — он грубо схватил её за локоть и остановил, подол её мантии хлопнул его по ноге. — Это незаконно. Если это вскроется, а это, поверь мне, вскроется… Это не один человек, выпускников тысячи! А что, если это не британец? Ты не можешь вызывать никого из других стран без подозрений! Самый продвинутый и самый популярный университет алхимии вообще находится в США — никто не даст тебе допрашивать американцев. Да они сами ни под каким предлогом не явятся в Британию! Не в такое время! — Гарри многозначительно глянул на небо.       — Я намерена это сделать, потому что это, — она махнула рукой в сторону оставшегося далеко позади дома, — либо творение дьявола, либо творение бога! Либо оно угрожает всему Волшебному миру, либо… Я должна изучить это. У всего есть своя противоположность… Как бы у дома тоже: снаружи живой, внутри — словно мёртвый. Это закон Prima Materia. Если он имеет достаточно большую силу, чтобы лишить нас магии… Значит…       Она задыхалась, не могла подобрать слов.       — Значит, он способен усилить её? — тихо предположил Гарри. — Не могу поверить, что ты до этого додумалась без пробника! Мерлин. Это немыслимо. Как?!       — Такое… правило. Аксиома.       Её глаза опустели, мозг кипел, как чайник — ещё немного, и раздастся свист. Тысяча «это немыслимо» неслись в небосводе её сознания звездопадом, вторя голосу друга. Гермиона думала, думала отчаянно; перед глазами всплывали формулы, буквы, основы физики, которую она так упёрто обходила стороной — зря! Все учебники алхимии соскочили с пыльных полок головы и раскрывались порывами догадок один за другим на разных, не связанных с делом страницах. Гермиона молчала. Гермиона была растеряна. Её мантия распахнулась порывом ветра; Гарри вернул край на место, положил руку ей на лопатки и подтолкнул идти дальше. Гарри не задавал вопросов — он прекрасно знал, что всё решится, и решится оно в её голове, просто нужно время. Он взглянул на наручные часы, которые показали семь вечера — темнело сейчас рано, но его согрела мысль о грядущем Йоле. Совсем скоро день начнёт расти, а не уменьшаться…

.ೃ࿐

      Гермиона вернулась в Лондон другим человеком.       Все тяжбы Министра вдруг показались ей домашним заданием первокурсников, подготовкой к СОВ — насущные проблемы каждого отдела могли решиться простым «рассечь воздух и взмахнуть» — пером, конечно, — и она отстукивала каблуками мокрую, утонувшую в золотых отблесках ночного Лондона набережную Темзы в абсолютной уверенности, что переоценивала своё положение Министра, давая ему категорию «плачевно».       Камень — вот что было «плачевно». Под веками отпечаталось живое свечение, в руках текло воспоминание о Нортумберленде. Там было легко. Без магии, но… легко. Рука не дрожала, волшебство всё ещё было внутри — как? Гермиона достала сигарету, каблук утонул в грязной лужице подтаявшего снега. Подняла высокий ворот пальто, прикрыв челюсть от колючих пощёчин ветра. Её взгляд провожал белые пластины льда, стремительно бегущего по Темзе.       Главное — не оборачиваться.       Приварить зрачки к бурному потоку реки: это её догадки, несутся одна за другой по тёмным водам парализующей растерянности перед незнанием. Сталкиваются с бледным бортом спящего судна «Веллингтон», прячутся в водном кармане между его носом и причалом. Она жадно затянулась. На полотно белого шума Набережной Виктории упала грязная клякса треска сигареты. Гермиона прикрыла веки, ветер подхватил розоватое облачко и мгновенно унёс его вслед за уплывающими льдинами.       Главное — не оборачиваться.       За её спиной возвышались голые ветви парка Темпл-Гарденс, в другое время года скрывавшие зеленью кирпичный фасад Дома Арундел — Международного института стратегических исследований, нагло выкупленного у государства архитектурным бюро «Астерион» в две тысячи одиннадцатом. Министра Грейнджер на них не хватало!       Гермиона медленно дышала.       Один, два, три… Восемь.       Главное — не оборачиваться.       За её спиной возвышалась первая полоса «Нью-Йоркской Совы» от десятого декабря две тысячи десятого года.       «…Официальная концепция «Астериона» описывается как: «архитектура, исследующая взаимодействие магии с материальной структурой мира». Несмотря на формулировку, которую некоторые гости назвали «излишне поэтичной», проекты бюро уже привлекли внимание специалистов в области магической инженерии. По словам одного из приглашённых экспертов: «Это — большая любовь к самой сути человека, к его существованию. Каждый проект — низкий поклон личности и сознанию заказчика».       Отдельные участники закрытого показа отметили странные эффекты внутри демонстрационного пространства: изменение восприятия расстояния, лёгкие акустические искажения и ощущение «движущегося центра» здания. Представители «Астериона» заявили, что все эффекты являются побочным результатом работы с магически активными материалами и лей-линиями — в Магическом Конгрессе Управления по Северной Америке заявили, что такие эксперименты только поощряются: «Новаторство и талант — вот, что двигает волшебное общество США. Мы не намерены останавливать фантазию архитектора, если она не угрожает безопасности нашего мира. Такой подход — единственно верный в рамках нашего времени. Мы верим, что «Астерион» подарит волшебникам множество инновационных проектов, не только частных, но и социальных.»       Некоторые аналитики уже называют «Астерион» примером «новой архитектурной дипломатии», в которой здания и подход становятся инструментами политического влияния. Позиция МАКУСА в вопросе новаторства затягивает узел напряжения в магических кругах: когда на родине владельца «Астериона» над магическими землями сгущаются тучи законопроектов Министерства Магии, на другом конце света берут курс на настоящую демократию и свободу рынка. С другой стороны, мы находимся на родине самого понятия «свободы» — стоит ли удивляться?       Официально Министерство магии Великобритании не комментировало проекты бюро. «Нью-Йоркская Сова» предполагает, что пристальное внимание Великобритании к землям и лей-линиям справедливо обусловлено цепочкой раскрытых не так давно крупных махинаций в сфере магической недвижимости. Американское волшебное сообщество всё ещё бурно обсуждает приговор Иллиона Тейлора, процесс был завершён всего неделю назад. Сторона обвинения, новая Глава отдела пространственного регулирования Гермиона Грейнджер отказалась от комментариев, но мы поговорили о политических, экономических и юридических нюансах дела с Винсом Лангсли, восходящей звездой журналистики, нашим коллегой из британского «Пророка», обозревавшим это дело на протяжении трёх лет. См. подробнее на страницах 3-5.       Вопрос, который задают все: почему «Астерион»? Название нового бюро уже стало предметом активных обсуждений в магических кругах. Наиболее распространённая версия связывает его с супругой основателя компании. Гости отмечают, что подобный выбор выглядит «личным и символическим жестом» — если проекты являются «низким поклоном личности заказчика», то наименование бюро совершенно точно является низким поклоном Первой ведьме Лонг-Айленда, Астории Малфой. Подробнее о мероприятии см. стр. 2-3.»       Гермиона приказала себе не оборачиваться.       Сделала шаткий шаг. И ещё один — уже устойчивее.       Через пару минут панораму города по левую сторону рассекала тень моста Ватерлоо. Путь от Арундел-стрит до её старого дома в Илинге занимал три часа, и её маршрут пролегал через Оксфорд-стрит. Она ненавидела эту улицу, поэтому сегодня шла по ней. Ощущая себя канатом, натянутым между дисциплиной и отчаянием, она приучала себя терпеть то, что приносило боль, стремилась не выбирать ничего конкретного, а притянуть оба берега и научиться сидеть на двух стульях собственной ипостаси сразу.       Минуя «Савой», в котором она остановилась на следующий день после приёма у Гринграсс, плетясь по Чаринг-Кросс-роуд, Гермиона заставляла себя не замечать призраки прошлого: маленькую лохматую девочку, несущуюся к Чаринг-Кросс-Букс за день до первого Хогвартс-экспресса. Три силуэта в мантиях, смеющихся и снимающих шляпки выпускников на пути к «Дырявому котлу» в залитом июньским солнцем отрезке между Лестер-Сквер-Стейшн и Тоттенхэм-Корт-Роуд. Уставшую девушку с искрящимся взглядом, теребящую рукава свитера в нетерпеливом ожидании поезда у вокзала Чаринг-Кросс дождливым августовским вечером под раскатами грома — дождь ещё не начался, и в густом тяжёлом воздухе пахло пылью и грядущим ливнем. Сердце билось часто: она кого-то ждала и ждала очень долго…       Два силуэта, держащиеся за руки на набережной, оставшейся позади. Вот бы улыбнуться им… Вот бы встать между ними, приобнять руками со спины, коснуться виском мужского плеча, обтянутого клетчатой рубашкой, взять женскую руку в свои ладони. Вот бы плакать на её коленях в двадцать пять, рассказывать ей истории, которые она выдумывала; описывать глаза, которые полюбила; звать на свадьбу, вкладывать в руки свёрток с икающей Рози, с вопящим от коликов Хьюго. Вот бы отправить его к ним на лето, чтобы научился летать под потолком в руках дедушки, играть в обычные шахматы, собирать LEGO и водить машинки на пульте управления. Вот бы улыбнуться им, ещё не постаревшим, ещё таким молодым, и с гордостью рассказать, кем она стала. Они ведь остались в её памяти только такими… Тогда, в её восемнадцать, они ведь были всего на два года старше, чем Гермиона была сейчас. Родные руки матери для неё не постарели, она не видела седины на висках отца. Они не думали о ней каждое пятнадцатое сентября, не ждали внуков… Интересно, были ли у неё братья или сёстры? Всё же они ещё могли иметь детей. Да, наверное… Если они ещё живы… Прошло семнадцать лет: он или она мог бы быть уже совсем взрослым. Интересно, было ли в нём или в ней волшебство?       Сказать бы им, что она пережила и как она скучала. Променяла бы она кресло Министра на возможность побыть с ними рядом? Отдала бы всю свою магию, только чтобы всё исправить? Гермиона без раздумий отвечала себе «да».       На пересечении Оксфорд-стрит и Чаринг-Кросс-роуд глаза Гермионы окклюментно-остекленели: это просто полоса препятствий, и её необходимо преодолеть — после наступят два часа неторопливых, трепетных шагов в такт размышлениям.       Кто-то говорил, что великие мысли рождаются только на свежем воздухе, кто-то называл сидение за столом грехом против духа… Гермиона была согласна. Тихие два часа пешей прогулки на морозе она не думала ни о чём, кроме Нортумберленда. Мысли ажурной паутиной обвивали мозг, как паук муху, она прокручивала воспоминания вновь и вновь, пустые глаза были опущены к острым носкам сапог. Окоченевшие пальцы левой руки в перчатке сжимались и разжимались в кулак снова и снова — Гермиона незаметно накладывала согревающие чары каждые полчаса и дышала квадратным дыханием.       Вдох: Мерлин помилуй — этот дом был загадкой похлеще крестражей. С каких пор камень обладает волей к жизни? Обладает ли или это побочное явление оболочки? Что она скрывает и почему не даёт себя вытащить из общей конструкции? Выдох: конструкция находится там неспроста, и если гора не идёт к Гермионе, Гермиона идёт к горе. Ей совершенно точно предстояло провести там каждый свободный вечер.       Вдох: ладно, Рональд — несчастный муж, который переживёт её отсутствие и глазом не моргнёт, но дети? Брать их с собой она точно не будет, но дома она и без камня появлялась под ночь последние полгода… Выдох: ничего, это временно. Месье Этьен присмотрит за ними, да и Хьюго очень любит гоняться за серебристой выдрой по дому… Если эта чертовщина угрожает миру — Гермиона её остановит. Если она мир может спасти — от чего и каким образом она пока не знала, — Гермиона должна её спрятать от всех злодеев, которые могут возникнуть, едва информация о камне утечёт в люди.       Вдох: дел в Министерстве сейчас будет не так уж и много, но не далёк тот час, когда начнётся новый год и кипа бумаг вновь окажется на её столе. Не только бумаг… Слушания в Визенгамоте против и от её прошлого отдела часто требовали её личного присутствия. Тени дел, начатых в её годы, всё ещё отбрасывались на её фигуру. Более того, отказы и в настоящее время не проходили бесследно: от патентов на магические изобретения до покупки или сдачи в аренду той же земли — всё подлежало пересмотру, и волшебники этим охотно пользовались. Выдох: оставалось надеяться, что слушания не выйдут за рамки четверга, а бумаги возьмёт на себя Шелби. Она совсем не глупа, хотя Гермионе претило безусловное доверие подчинённым — никому нельзя верить в чертогах Министерства. У каждого есть своя причина любить бюрократические пытки, терпеть превышение должностных полномочий и задерживаться в кабинете до полуночи.       Вдох: нет, бумаги не перейдут ни Шелби, ни этому болвану-заместителю-министра Маркусу. Гермионе срочно нужно раздвоиться. Либо она оставляет семейный очаг на Молли и месье Этьена, либо оставляет камень на Гарри и зевак из Отдела магических артефактов, и чёрт знает, что с ним будет дальше. Выдох: ни в коем случае! Месье Этьен и Молли — звучит нормально. Первый год подходит к концу, осталось совсем немного потерпеть, и семья будет видеть её чаще…       Вдох: что же это такое-то? Уравнение Дирака первым всплыло в голове, когда Гарри закончил мысль о противоположностях… Сразу после мысли о Первоматерии. У каждой частицы есть своя античастица. Во всём есть два полюса. У светлой магии есть тень в виде тёмной магии, у дня есть ночь, у жизни есть смерть. У подавителя магии должен быть её усилитель! Либо… Либо она совсем ничего не смыслит. Выдох: нет, Гермиона совершенно точно в чём-то смыслит лучше остальных, и этим нужно пользоваться, и опустим тот факт, что физика — не её сильная сторона. Остановиться для начала на очевидных данных и вытянуть из них максимум — то, чем она займётся, попутно прочёсывая фолианты. Пора обновить латынь и французский, чем бы дитя ни тешилось… Может, написать в университет Фламеля профессору Грэму? А что, если он узнает, о чём она спрашивает… Что, если он связан напрямую с Нортумберлендом?..       Вдох: ни в коем случае нельзя никому писать. Нужно вынести все данные и посмотреть на них внимательно, авось, откроется… Как там говорил Гарри? Совершенно новый ужасающий угол? Выдох: Гермиона всё-таки надеялась, что ничего «ужасающего» не будет. Проблем хватало.       Вдох: ещё одна важная деталь — земля. Поднять данные о магическом потенциале, изучить лей-линии. Не стоит забывать — они легко поддаются чарам и могут запросто обмануть несведущего зеваку. Выдох: Гермиона зевакой не была.       Вдох: переводить дело под угрозу Статуту было рано. Гермиона знала, что за такой категорией в её кабинет пожалует Винс Лангсли, а его фантазия скупа — в такие моменты она уже скучала по недалёкой Скитер, которой хватило бы отписки вместо всего состава дела, чтобы додумать детали на своё усмотрение. Винс вытянет из Министерства не только информацию о незаконном объекте в лесу Килдер, но и собственноручно вытащит камень за камнем из дома голыми руками. Гермионе такой помощник, конечно, не помешал бы, но их интересы были двумя колеями одной железной дороги — всегда параллельны. Выдох: выписать всё, что «дано» в этой задаче, и наведаться в Арль как можно скорее. Кстати, Винс Лангсли просил о встрече. Чёрт бы побрал этого сторожевого пса у врат правосудия!       На перекрёстке Уорик и Сейнт-Мэри-Роуд все вдохи и выдохи упирались в Николаса Фламеля — найти его труд не составит труда, но вот запросить его на реконструкцию… Гермиона снова тяжело вздохнула, подумав о том, что вполне могла бы его украсть. Кстати, она действительно могла бы его украсть…       Дом на пересечении Керн-авеню и Сейнт-Мэри-Роуд в Илинге был первым домом Гермионы, который она выбрала сознательно. Она предприимчиво отказалась от предложения Гарри и Джинни разделить их гнёздышко на площади Гриммо — в конце концов, у неё ведь должна быть личная жизнь? Для того времени это было действительно здравым предложением, и Гермиона, изредка оглядываясь назад, иногда позволяла себе запретное чувство сожаления — соседство с друзьями могло бы сэкономить ей очень много галлеонов и могло бы позволить не работать на износ в свободное от университета время. Такая роскошь, привилегия — иметь время. Сейчас оно бы ей сильно пригодилось…       Но, конечно, прими она протянутую руку помощи, жизнь сложилась бы совершенно иначе: не было бы службы в Аврорате — в двадцать лет на курсе драматургии она в гробу видала это Министерство, — не было бы тех четырёх лет между театром и погонями за гелиопатами… Нет, они не были выдумкой Полумны, к великому и не запретному в этом случае сожалению двадцатилетней Гермионы. Не было бы испорчено три мантии кислотными слюнями пятинога, не было бы охапки волшебных вечных маков с погони за контрабандистом из Бристоля — усеянные поля были незаконно подвержены чарам Ненаносимости, и искали их три месяца!.. Не было бы суток, проведённых глаза-в-глаза с преступниками и раскалывающейся от легиллименции головы. Не было бы много чего — Гермиона могла бы написать пару книг как Гилдерой Локхарт, с той лишь разницей, что её истории были бы исключительно правдивы. Можно только подвести черту: не было бы такого нужного большому политику опыта, чтобы стать в глазах общественности не просто образованным, но и способным, достойным доверия Министром.       Им, думала Гермиона, всегда была нужна мифология: маленькое божество, готовое метать молнии с министерского облачка на врагов народа, а потом решать споры между чистокровными чертями на местах. Её резюме к тридцати годам выглядело как досье на сверхчеловека: от победы над Волдемортом до превосходно по всем предметам на ЖАБА, от театра до Аврората с наклонной к алхимическим исследованиям в передышках, от помощника Главы пространственного регулирования до, собственно, Главы пространственного регулирования, от одного выигранного дела до ста тридцати за каких-то семь лет. Латынь (благодаря алхимии и праву), французский (благодаря алхимии и намерению отдать детей под крыло Шармбатона) и основы немецкого (слава богу, только основы)… Легиллименция и окклюменция протащили её дальше, чем любые книги! Гермиона была восходящей на Олимп Фемидой — лицом справедливости, лицом закона и нового земельного миропорядка. Правая рука Зевса-Кингсли, она упёрто лепила себе лицо ещё два года. От рукопожатий могли бы появиться мозоли, если бы не те самые кожаные перчатки, щедро пропитанные сдерживающими тремор чарами. Вся эта свистопляска с нетворкингом сильно ударила по семейному очагу, но щедро окупилась, когда Кингсли заявил, что уходит. В новом кресле Гермиона предпочитала быть Зевсом, а не его женой. Хотя быть женой для неё совершенно точно было труднее: неблагодарный труд, неоплачиваемый и безрезультатный.       В пространстве памяти Гермионы Грейнджер было только одно место, в котором она не чувствовала себя должной: на пересечении Керн-авеню и Сейнт-Мэри-Роуд. Возвращение — попытка вернуть голове контроль, спустить её из министерских облаков в суровую реальность и, в качестве бонуса, надышаться воздухом так, чтобы уснуть, как только висок коснётся подушки. Эти тяжёлые моменты, когда настоящее становится невыносимее прошлого настолько, что думать о том, что должно быть забыто, становится приятно.       Тихая улочка в снегу по щиколотку, яркая, залитая золотым фонарным светом, отражавшимся в белых сугробах. Ряд таунхаусов с мирной безобидной жизнью. Она провела здесь пять лет ранней и поздней юности. В доме напротив неё горели верхние окна — это её гостиная, где она проводила выходные за печатной машинкой, книгами, в окружении энергетиков, клаб-сендвичей и забытых чашек кофе. Подстёгивала Прытко Пишущее Перо гнаться за её мыслью и прыгать по клавиатуре быстрее. Да… Времена, когда она смогла соединить ментальную магию и письменную принадлежность: любимое угольно-чёрное перо, купленное за галлеон во «Всевозможных вредилках…», было связано с её намерением и мыслью, именно это перо подписывало большую часть её документов на совещаниях теперь, и именно оно писало записку, пока мистер Додж городил несусветную чушь — единственный несожжённый мостик между настоящим и прошлым.       Над головой блестела метель, трепала собранные ракушкой волосы — она распустила их, завела пальцы во влажные пряди, распутала и улыбнулась. Наклонилась к сугробу, зачерпнула голой рукой комок снега, слепила из него шарик и бросила в окно. Штора колыхнулась спустя пару мгновений. Молодая женщина в пижаме открыла окно нараспашку, перегнулась через подоконник и обвела взглядом улицу.       Гермиона скрылась за углом с глуповатой ухмылкой и через несколько минут уже смотрела на парк Уолпол с болью в груди и слезами в уголках глаз. Ветер гнал их по щекам, когда Гермиона проходила по белой аллее среди высоких облысевших деревьев. Когда она ложилась на мягкое покрывало снега и поднимала взгляд к ночному небу, разбитому на неравномерные осколки белыми линиями снежных шапочек на длинных ветках. Они покачивались вперёд и назад, тёмные ночные облака стремительно бежали над ними — Гермионе казалось, что она плывёт куда-то. Чувствует движение Земли вокруг своей оси. Мокрое полотно под ладонями было рыхлым, пальцами она зарывалась в него, как в белый песок. Веки дрогнули, дрейфующее небо внезапно размылось.       Глубоко вдохнула, прикрыла глаза и надеялась, что, когда она их откроет, над ней будут возвышаться чёрно-белые пальмы Суматры под усеянным звёздами сводом небес. Руки будут погружены в холодные пески ночного острова. Кто-то выкрикнет из глубин тропического леса: «Как дела, Гермиона?». Кто-то придёт за ней, и после длинной ночи начнётся день. А потом ещё один, и дальше — целая жизнь. Целая жизнь будет ещё впереди, будет ждать её. Пока её глаза закрыты, ей всего лишь двадцать четыре: её ждёт пергамент, друзья и верное дело, её ждут любимые руки и целое беззаботное лето — очередной светлый день сознания.       Голову неприятно холодило, волосы стали окончательно и бесповоротно мокрыми. Она резко поднялась, отряхнулась, взмахом палочки растопила все следы секундной слабости на одежде и голове — капли с шипением испарились. Разгладила складки на тяжёлой чёрной ткани пальто. Скрутила волосы в ракушку так, что они потянули виски, закрепила их заколкой — изумруды укололи бликом взгляд. Натянула перчатку — та скрипнула и обволокла дрожавшую руку теплом и спокойствием. Сейчас ей уже тридцать пять: её ждут дети, кабинет и правильное дело, её ждут ненавистные руки и полная забот зима — долгожданная тёмная ночь души. Гермиона не окидывала взглядом парк и не смотрела назад. Она с треском аппарировала, не отрывая взора от острых носков собственных сапог.

⍣ ೋ

      — Гермиона? — из кладовки послышался голос Рона, а затем высунулась сама рыжая голова. — Где ты была?       — В Испании.       Рон что-то пробормотал и продолжил копошиться.       Гермиона повесила пальто на крючок, стянула длинные сапоги, опустила нывшие ступни на холодный мраморный пол и опёрлась спиной о стену с тяжёлым выдохом. Казалось, что весь хорошенько проветренный мозг моментально вспрел, стоило ей переступить порог собственного дома. Тяжёлая дверь за ней закрылась сама собой.       Вдруг талию обвили чьи-то руки — Роза со смехом накинулась на Гермиону, её кудри скатились по спине к плечам, прикрыли раскрасневшееся от игры личико. Она уткнулась носом в руку матери. Всё вернулось на свои места, и дом вдруг стал не таким невыносимым. Гермиона с особенной нежностью погладила её плечи, поцеловала в макушку и в обе щёки.       — Как дела, Рози? — воскликнула она, проходясь носом по её носу в эскимосском поцелуе. — Как твоё исследование драконов? Ты видела чарли в Норе?       — О, я покажу, maman! Чарли мне всё рассказал. А Хьюго опять не делал задания месье Этьена, — с дружелюбной, детской усмешкой пакостника ответила Роза.       Гермиона сдержала смех: конечно Хьюго не сделал — потому что papa не может проверять домашнее задание по французскому… Но отвечать так она, конечно, не будет. Она встала, нашла силы отлипнуть от пола тёмного коридора и поплелась в залитую светом гостиную, придерживая Рози за плечо.       — Ничего, on rattrapera ça ensemble.       Заметив бегущего к ней со смехом Хьюго, она расставила руки, поймала его в объятия и подняла в воздух со звонким смехом:       — Как дела, Хьюго? Ты вырос? Как ты вырос! Кажется ты потяжелел на одиннадцать фунтов за неделю! Сколько же мы не виделись?       — Tu m’as manqué, maman, — протянул Хьюго в её руках.       — Не подлизывайся, maman знает про месье Этьена! — рассмеялась Роза, придерживая Гермиону за брючный карман.       Гермиона опустила тяжёлого Хьюго на пол и с большой грустью подметила, что совсем скоро уже не сможет его поднять; совсем скоро ему исполнится семь лет… Гермиона потрепала его кучерявую русую макушку с рыжим отливом и шутливо пригрозила пальцем:       — Не будешь слушать месье Этьена, je vais t’envoyer vivre chez Molly!       — Non! — насупился Хьюго. — Роза, ну зачем ты сказала?!       — Что вы тут опять болтаете? — появился в проёме Рон. — Говорите по-английски!       — Papa, учись с нами, — подначила его Роза.       Гермиона незаметно фыркнула и прошла к креслу у камина. Вытащила из мини-бара над ним бутылку вина, откупорила и трансфигурировала пробку в бокал.       — Скоро будем ставить ёлку, — возник у ног Хьюго. — Будем же?       — Конечно! — возмущённо нахмурилась Гермиона. — А кто сказал, что не будем?       — Papa говорит, что ты очень занята, — Хьюго теребил ручкой край футболки.       — Papa a perdu la tête, конечно мы поставим ёлку! — она почти раздражённо обернулась взглянуть на Рона. Рон показывал Рози найденную в кладовой метлу Нимбус времён Хогвартса. — Что ещё говорил papa?       — Ничего, — Хьюго обнял её бедро, Гермиона тут же освободила руки и присела к нему.       Она обняла его, трепетно прижала к себе, вдохнула запах мягких волос, потёрлась щекой о его щёчку. Он очень вкусно пах и был самым добрым ребёнком, которого она знала. Безусловно, Роза тоже была добра и всё такое, присущее детям, однако она переняла лучшие черты родителей, делающие её по-своему особенной: желание нарушать от papa и жажда знать от mama. Эти замечательные характеристики часто превращали её в вихрь чувств, поздно догоняемых голосом юного рассудка. Роза росла, отметая всякие моральные компасы, предпочитая узнавать последствия своих действий самостоятельно — сначала она делает, но позже всегда думает.       Гермиона поцеловала сына в висок и улыбнулась Розе через его плечо: та с хитринкой поглядывала на мать, в пол уха слушая длинную пылкую речь Рона о Квиддиче.       — Maman, — тихо пробормотал Хьюго в её плечо, — Je ne veux pas que Rose parte à Beauxbâtons.       — Mon ami, так нужно. Ты совсем скоро отправишься к ней, — гладила его по спине Гермиона. — Да и она ещё здесь. Ещё очень много времени. — Она принялась загибать пальцы: — Еще целая зима, целая весна, а потом ещё целое лето. Это почти целый год, ma puce.       — Да? — Хьюго отодвинулся, заглянул большими карими глазами в её глаза — он почти плакал. Но следом сглотнул и улыбнулся: — Год?       — Почти, — поправила Гермиона. — Целых восемь месяцев. Давай лучше подумаем о Рождестве. Сначала мы отметим дома Йоль… А потом у меня для вас будет сюрприз… — она прижала к губам палец и прошептала: — C’est notre secret.       Хьюго поджал губы, смущённо оглянулся на уже сидевшую на метле Розу, а потом подмигнул Гермионе:       — C’est notre secret, — кивнул Хьюго.       Гермиона встала, снова потрепала его макушку, и налила вина в бокал. Хьюго, расставив руки самолётиком, побежал дугой по гостиной и набросился на спину присевшего к уже лежащей на полу метле papa - Рози, активно жестикулируя, уверяла его в несуразности Квиддича. Гермиона щедро отхлебнула Шато Мутон Ротшильд’а тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Кедровый нюанс на второй глоток вогнал её в транс. Она прикрыла глаза, погрузившись в детский смех, в запах, принесённый её волосами с улицы. В мягкой вязкости. Вино текло вниз, в венах горячело, и тепло в паре со вкусом возвращали её в один из летних лёгких вечеров две тысячи пятого года.       Это не продлилось долго — Рон возник перед ней с немым вопросом во взгляде и пустым бокалом в руке. Требование поделиться самым дорогим — и материально, и сентиментально — напитком в доме вызвало у неё волну первобытной злости. Нет, Гермиона никогда не была жадной. Гермиона была остервенело злой.       Она откупорила соседнюю бутыль огневиски и вручила ему её, не церемонясь:       — В среду я беру детей, и мы отправляемся в Нью-Йорк к Паркинсон на Рождество, — она не отрывала взгляда от мерцающего пламени в камине, но ощущала напряжение Рона боком: — Это не обсуждается, у меня есть дела в Нью-Йорке по работе. Нам с Гарри необходимо быть там.       — Я тебя понял, — ровно произнёс Рон. — Я отправлюсь к родителям на Рождество.       Она всё ждала, когда он вспомнит, что вообще-то нужно вернуться к теме Испании… Гермионе совершенно не хотелось снова брать на себя бразды правления течением разговора, но Рональд, по характеру упрямый, по натуре стоящий на своём до конца, не был намерен подчиняться её молчаливой манипуляции. Рон знал, что она остынет, и предпочитал ждать столько, сколько нужно. Гермиона же бесилась от этого только сильнее. Она отшатнулась от камина, обронила:       — Вот и славно.       И пошла искать улетевшую Рози. Следовала она на звук смеха и нашла детей в анфиладе: Рози парила чуть ли не под потолком… Гермиона по привычке ужаснулась и, поставив бокал на пол, схватилась за кобуру на левом предплечье, но Рози хихикала так громко и совершала головокружительные петли так умело, что рука её дрогнула — она упёрлась ею в талию, перенесла вес на бедро и с интересом смотрела на собственную дочь: надо же, совсем в отца!       — Ты будешь отличным ловцом, Рози, — сказала Гермиона.       — Maman, я ненавижу Квиддич! — донеслось до её слуха. — Это скучно! Так весело просто летать!       Хьюго заливался смехом, оперевшись на колонну. Его всячески радовали трюки сестры, хотя Гермиона помнила, что страх полётов перенял от неё именно он. Она собрала детей и отправила их в гостиную, где Рон уже распушил ель и приготовил несколько огромных коробок с игрушками.       Вечер прошёл мирно настолько, насколько было возможно в их непростой ситуации. Гермиона подняла Хьюго к одинокой пушистой веточке на макушке дерева и помогла ему опустить на неё волшебную звезду, пока Рози доказывала отцу, что Шармбатон лучше Хогвартса. Спор завязался пламенный настолько, что Рон едва успевал приводить доводы «за», пока Рози, как по учебнику, перечисляла все «против». Гермиона и Хьюго грели уши, но не вмешивались: Хьюго был слишком мал, чтобы иметь мнение относительно любой из школ, а Гермиона не хотела занимать какую-либо сторону. Шармбатон был лучшим решением — он был далеко от всех любопытных детей, поголовно знавших фамилию министра. Гермиона боялась ожиданий, которые могли бы обрушиться на её детей, как это бывало с детьми знаменитых личностей. Боялась сравнений и той ноши, которую придётся нести ни в чём не повинным Рози и Хьюго всё своё детство, которое должно быть счастливым, должно быть лишено давления.       Рон был категорически против такого решения. Он не знал языка, не был готов разлучаться с детьми настолько основательно. Но поделать ничего не мог — Гермиона поставила вопрос ребром, наняла месье Этьена, как только Рози исполнилось три, и постепенно вплетала в разговоры планы на Францию. Рону ничего не оставалось, кроме как согласиться. Его отдушина была в Норе — там его понимали и поддерживали. Молли и Артур сокрушались при мысли о том, что никогда не узнают, гриффиндорцы ли их внуки… Все попытки переубедить себя Гермиона обрубала на корню и сводила в рациональное русло.       Рон решал достаточно в её жизни, чтобы она могла позволить себе хотя бы один ультиматум. Взять хотя бы поместье? В городке Кобхэм, на окраине, нашёлся лоскуток земли, который Рональду приглянулся настолько, что он узнал мнение Гермионы только ради приличия, когда документы были уже подписаны. Далёкий две тысячи седьмой год, она едва ступила в Отдел пространственного регулирования, только начала упиваться исследованиями земли и кадастровым кодексом — он успел приобрести роскошный зелёный луг в обрамлении плакучих ив. Зелень ниспадала по кривому холму к реке Моль, деревья защищали территорию от любопытных глаз; позже к ним добавилась дюжина защитных чар и специальный защитный купол — спасибо арифмантике и алхимии (в частности связующей геометрию купола с пространством лабрадориту). Рон настаивал, что нет места безопаснее — Гермиона всячески противилась и систематически обновляла все чары. Нет ни одного безопасного места на планете, когда ты занимаешься недвижимостью.       Сам дом вырос здесь спустя год. Рон хотел замок — непременно с башнями, зубцами и витражами, словно собирался каждый вечер отражать осаду. Поместье получилось английским неоклассицизмом, пропущенным через магическую эксцентричность: длинный светлый фасад из медового известняка, высокие французские окна, строгая симметрия центрального корпуса и два слегка выступающих крыла, утопающих летом в розах. С первого взгляда дом казался сдержанным, почти аристократически скромным, но стоило войти внутрь, как становилось ясно, что строил его человек, всю жизнь мечтавший о большом пространстве после тесной Норы. Потолки уходили ввысь, лестницы плавно расходились по этажам, образуя светлый атриум под стеклянным куполом, а комнаты возникали одна за другой свободно и широко, и при всём этом в доме не было логики — по крайней мере той, которую могла бы проследить внимательная к архитектуре Гермиона. Пространство не служило ни своему назначению, ни живущим в нём людям. Оно служило только себе и факту собственного существования — оно было, и это являлось для Рона главным. Ему не была важна функциональность так, как было важно ощущать воздух. Гермиона мирилась и с этим.       В конце всех споров и примирений ель была украшена, дети — уложены, а Рон оставлен один, в своей роскошной гостиной в компании Огдена и говорящей головы Гарри в камине. После утомительного вечернего ритуала по восстановлению спокойствия левой руки, Гермиона вышла из тёплой гостиной, ступила на пружинистую зелёную траву — та поцеловала босые ступни нежной прохладной росой. Под куполом сохранялось тепло. В нос ударило благоухание сада, запах сирени, тёплой земли и сырости озера. В кромешной темноте она прошла вниз по каменной тропе к изгороди лабиринта, сжала в руке палочку и притянула к груди фолиант «Алхмических сочетаний» (стоило лишь сказать Рону, что хочет почитать в тишине и помахать перед его носом толстенной книгой, чтобы вопросов не было ближайшую ночь), направилась внутрь: высокие стены стриженного тиса слева, справа и впереди. Чёрное небо, укутанное серыми облаками — над головой. В темноте лабиринта прятался животный страх, поднимался снизу живота, плёлся прямо к груди, к солнечному сплетению, охватывал трепетом кисти рук, подкашивал ноги, но она знала это место наизусть — она его придумала. Почему же каждый раз идти дальше было только труднее?       Оттого ли, что все были заняты своим делом, и пропади она тут — никто бы её не нашёл?       Налево, прямо, направо, и так ещё пять раз — и вот скамейка у маленького фонтана. Волшебная сфера света над головой, пространство слева, справа и впереди… Гермиона знала это место наизусть. И этот страх был ей чужд. Она шла дальше, разрезая мёртвую тишину еле слышными шагами. Слышала собственное дыхание и стук сердца где-то в ушах. Пора бы остановиться, но на вечер у неё были другие планы.       В сумке под тканью шёлкового халата лежала её дорожная форма, специально собранная под посещение Лютного.       Узкие коридоры тиса чувствовали её волнение. Лабиринт был очередным творением её ментальной магии и наследовал правила магловских наркотических веществ: состояние, в котором входишь, будет усилено троекратно. Для Гермионы, ищущей пика собственных эмоций (и никогда его не находящей) после сросшейся с сознанием окклюменции, лабиринт был островом свободы — в любой другой день, когда она не намеревалась нарушить закон и не планировала подставить на кон всё, за что боролась. Высокая живая изгородь не пропускала внешний шум и не выпускала внутренний. Здесь не было слышно слёз и смеха, как не было бы слышно и хлопка аппарации… за этим она и терпела сейчас мёртвые петли собственного сердца, за тем же терпела и холодные иглы страха под кожей.       Пять кругов привычных поворотов стали семью кругами ада, но скамейка блеснула в расщелине кустов очень своевременно — Гермиона была готова развернуться и бежать обратно. Наконец, в сердце лабиринта она опустилась на мраморную поверхность, трясущимися руками вытащила одежду, переоделась и закрепила волосы. Пора.       Обручи аппарации выбили из лёгких последний воздух. Чёрная фигура с яростным хлопком появилась на мощёном спуске к «Горбин и Бэркес», оглянулась — в переулке было пусто.       Гермиона накинула капюшон и бросила на себя дезиллюминационные чары. Скользнув вниз к магазину, она свернула за угол и осторожным шагом, держась холодных сырых стен, проследовала дальше. В запахе Лютного не было ничего святого — он смердел затхлостью, серой и неизвестно откуда взявшимся ароматом тины. Гермиона взяла себя в руки, замерла и почувствовала спиной холод — она прижалась к стене, когда резко возникший из-за поворота колдун пошёл в её сторону и чуть не врезался в неё. Походка его петляла, а за ним по пятам следовал режущий глаза ядовитый шлейф перегара.       Замысловатые очертания старинных домов туманили её рассудок — чёртовы чары против воров, но и воровать она ничего не собиралась. Поэтому каждый ускользнувший от острого взгляда поворот был пойман за хвост. У неё была цель, и лежала она в четырёх зданиях отсюда. Редкие волшебники появлялись на её пути. Меж двух зданий лежал узкий тёмный проход — самый короткий путь до «Спини Серпент». Гермиона остановилась перед ним: он пуст, и если она ускорит шаг, если пронесётся по нему так быстро, как только может, — ни один колдун, решивший в полночь пройти тем же маршрутом с другой стороны, не встретится с её рукой на своей шее, а затем и с гневным Обливиэйтом в собственное лицо.       Она натянула перчатку, сжала палочку и взялась рукой за угол дома слева. Он лёг в ладонь холодным влажным ребром. Тени в конце тоннеля редели, расстояние от неё до полосы света на той стороне составляло каких-то тридцать футов. Ладно: волшебник и Обливиэйт — это совсем не страшно. Другое дело, что Гермиона, кажется, страдала клаустрофобией.       Она сделала шаг вперёд, и теперь по оба бока от неё возвышались тёмные стены на расстоянии двух пальцев от каждого плеча. На мантию с крыши падали капли. Вдохнув глубже, она пришла в себя: холодный воздух резанул горло намёком, что всё терпимо, и путь уже выбран. Этот отрезок сэкономит ей семь минут и клубок нервов.       Качнув запястьем руки с палочкой, она ощутила нагретое серебро часов-змейки на коже. В конце концов, если здания решатся сойтись в поцелуе в момент, когда она будет между ними, у неё есть преимущество: она волшебница и бывший аврор. Ловкость рук и никаких размышлений — только примитивная мгновенная аппарация. Гермиона представила собственный сад, затем представила лабиринт, родную сферу света над фонтаном, холодную мраморную скамью — так стало легче. Она шагнула дальше, не отрывая левой руки от стены, словно одной ею могла бы остановить её, если та вдруг пойдёт в наступление.       Шаги были тихими; вопреки намерению быть быстрой, она еле волочила себя вперёд и уже приходила к прискорбной мысли, что эти пять–семь минут потратит здесь, если не соберётся. Где же эта окклюменция… Но невозможно держать в голове стены тиса и одновременно с тем от них избавляться. Полоса света впереди сияла как Кубок Огня: в ней промелькнула тень… или ей показалось? Неважно — впереди никого не было.       Шум улицы напротив нарастал, она была уже на середине. Всё замечательно, думала Гермиона. Решение ускориться было принято незамедлительно, стоило уверенности вернуться в её грудь. Она опустила взгляд к каменной кладке на мгновение, и внезапно её быстрый шаг столкнул её с кем-то. Секунду назад впереди совершенно точно было пусто — так и было, глаза ей не врали! Но теперь она была отброшена столкновением на добрых три шага, впилась рукой в стену в поисках опоры, её палочка угрожающе осталась выставленной вперёд — она с ужасом поняла, что чары дезиллюминации разбились о чары человека напротив. Чёрный силуэт перед ней был в не меньшем замешательстве. Высокая фигура отряхнулась, дёрнула капюшон ниже, но даже не потрудилась поднять оружие против неё. Оба в кромешной тьме; его плечи закрыли её лицо от света фонаря с той стороны улицы, куда она направлялась.       Силуэт напротив неспешно поднял перед собой руки в перчатках и плавно двинулся в сторону. По её лицу медленно поползла полоса света, обнажая её личность. Гермиона не двигалась, пока он отступал к стене, явно давая ей пройти. Никто не говорил ни слова, и прошла недобрая минута — так показалось Гермионе. Но минута — слишком длинный отрезок для неведения. Для Гермионы и минута, и неведение — непозволительная роскошь.       Лёгкий сквозняк внезапно пронёсся в её сторону. Едкий запах дыма и потрохов Лютного подхватил в свой водоворот терпкую ноту жасмина… бергамота… Этого, конечно, не могло быть. Разве что так бывало в плохих романах или на страницах историй о самых изощрённых пытках. Смеет ли жизнь так насмехаться над ней? Каков шанс, что он захотел прогуляться в тот же день, в то же время и в том же месте, что и она? Злой оскал судьбы, каверзная ирония — закон Мёрфи и прочие бесконечные попытки объяснить неприятные случайности.       Она почувствовала, как округляются её глаза. Сердце стукнуло громче. Рука рассекла воздух и опустила его капюшон — белые волосы всколыхнулись и легли на лоб. В её глаза врезался понимающий и открытый серый взгляд.       — Как дела, министр Грейнджер? — шепнул он, с интересом рассматривая её лицо. — Что же меня выдало?       — Верхние ноты J'ose, — прошипела Гермиона, палочка едва не утыкалась ему в кадык. — Кажется, я собственноручно отправила это чеховское ружье совой в качестве подарка на вашу свадьбу. Как замечательно, что оно выстрелило именно сейчас.       Его лицо стало острее, в уголках глаз появились морщинки. Он улыбнулся. Руки его опустились, задели края её рукавов — тут на плечи Гермионы легла тяжесть пространства, узкого коридора, и невозможности отступить. Сзади её поджидала стена, прохладный воздух быстро накалился под давлением нарастающей злости — кажется, дышать стало нечем.       — J’ose espérer que tu ne me créerez pas de problèmes, Granger, — серые глаза недобро сверкнули, улыбка покинула его губы, и лицо стало жестоким.       — J’ose espérer que tu ne me suivez pas à la trace dans l’espoir d’obtenir ma signature sans expertise préalable, Draco, — ответила Грейнджер, не моргая и не двигаясь.       Драко ребром ладони коснулся древка палочки и медленно сдвинул его в сторону от своей шеи. Для начала выбившаяся из пучка прядь во время аппарации колыхнулась горячим дыханием. Сделанный им шаг вперёд нарушил всякие границы, окутал её жасминовым облачком, как объятием; в такой близости знакомый ей аромат на тёплой, живой коже раскрывался глубже, и она едва заметно сжала челюсти, ругая себя за жадный вдох: ещё один шаг, и она узнает, как терпко он раскрывается сандаловым деревом. Но шага не было, и Гермиона не сдвинулась с места. Только вернула палочку туда, где она была две секунды тому назад — к его шее, и кончик уже впивался в кожу где-то над сонной артерией.       Что она могла бы сделать на таком расстоянии? Для колдовства нужен размах — это знал каждый студент. В такой близости к объекту она могла разве что излечить его головную боль или исполнить парочку диагностических чар — для такого колдовства древко должно взаимодействовать с кожей. Но у неё всегда был вариант воткнуть острый кончик прямо в горло, и Драко охотно приближал эту развязку событий: не остановился и не отпрянул, чуть наклонился вперёд, тем самым прижавшись шеей к палочке сильнее. Гермиона не поднимала головы. Разница в их росте не выходила за рамки нормального и составляла каких-то три-четыре дюйма навскидку, но эти дюймы увесисто клонили баланс власти в его сторону. Гермиона выравнивала его взглядом исподлобья.       — Мир не крутится вокруг вас, госпожа Министр, — холодно заметил он. — Хотя вынужден признать, у некоторых моих проблем ваше лицо. Подпись будет получена и без моего непосредственного участия в вашей личной, — он с ухмылкой обвёл взглядом стены, при медленном повороте головы серебряное колечко в его ухе блеснуло в фонарном луче, — жизни.       Гермионе вряд ли было что сказать — госпожа Министр сама попалась в том же месте, что и он. Любые обвинения были бы смешны, хотя узнать, что привело его сюда в то же время, было до ужаса интересно. Читать его мысли она себе не позволит — гиблое дело, в котором ей не победить. Чуть ли не единственный навык, который они делили, в котором могли бы потягаться на равных, если бы она не знала, что равной ему на этом поле она точно не была.       Она сжала палочку сильнее, в пальцах вибрацией отдавалось биение его сердца. Драко смотрел на неё без чувств, и этот окклюментный пустой взгляд отпечатался в её сознании.       — Что-то скрываете? — поинтересовалась она, заметив перемену.       — А вы? Хотя не нужно отвечать, — протянул он, прищурившись на её стеклянные глаза. — Не нужно злоупотреблять даром ментальной магии, — его рука теплом накрыла её руку с палочкой, указательным пальцем он легко постучал по её обручальному кольцу: — Знает ли Визенгамот, какими приёмами пользовался лучший легиллимент Министерства?       Гермиона накалилась вместе с золотом на безымянном пальце. Её рука не дрогнула исключительно благодаря тому самому кольцу, на которое покушалась его кисть — от касания по руке разлился холод, волны мурашек прошлись от кончика среднего пальца до лопатки.       — Tu as toujours été doué pour faire passer tes menaces pour de la bienveillance, — с очевидной насмешкой проговорила Гермиона.       — Et toi, pour prendre la bienveillance pour une menace. — покачал головой Драко. — Кстати, о подписи… — ухмылка вновь тронула его губы: — Я могу предложить ускорить процесс. Мистер Забини остаётся непревзойдённым специалистом по части магического потенциала.       — Бывший однокурсник — не независимая экспертиза, — отрезала Гермиона.       — Я должен предупредить, пусть это и не совсем честная игра: я вынужден искать другие пути, Министр Грейнджер.       Гермиона усмехнулась, горько и иступлённо. Она стряхнула его руку, опустила палочку, сделала шаг назад, спиной встретив грубую поверхность стены.       — Я не стану мешать вашему визиту и не собираюсь использовать его против вас, — сказала она, натягивая капюшон ниже. — J’ose espérer un peu de réciprocité, au moins cette fois.       Они кивнули друг другу, пусть Драко и кивал, казалось, против воли. Гермиона уже позабыла о давлении стен, позабыла собственный страх перед ними. Уверенным шагом она отдаляла себя от ядовитого жасмина, приближала тело к холодному окну света в расщелине домов, к шумной улочке, где за поворотом её ждала всегда закрытая дверь «Спини Серпент». Она приказала себе не оглядываться, но уже на повороте в её сознание врезалась насмешливая, непроизнесённая вслух фраза:       — À bientôt, Granger.       Она остановилась. Обернулась — взгляд встретила лишь темнота под капюшоном тени в противоположном конце. Левая рука прокрутила похолодевшее кольцо, мысленно она ответила:       — Adieu, Malfoy.       Стоило ей оказаться на улице перед «Спини Серпент», на голову обрушился весь прошедший день: Гермиона уже и позабыла, куда шла и зачем… Тяжесть налила веки свинцом, во рту пересохло так, что она вытащила из прижатой к телу под мантией сумки округлый камешек из бокового кармана и трансфигурировала его в кубок. Кубок наполнила водой и осушила до дна. Повторяла она это три раза и все три раза ни разу не подумала о дезиллюминации, которую опрометчиво забыла наложить. К её удаче вокруг не оказалось ни души, да и улица сама по себе затихла, хотя опьянённая адреналином после такой прогулки она смутно припоминала, что ещё недавно будто бы слышала симфонию ночной жизни Лютного: пьяные крики, вопли сумасшедших, развязные смешки престарелых нимф, зазывавших бездельников в бордели. Куда всё подевалось?       Гермиона оглянулась — хриплый полустон осознания сорвался с её губ. Она заметила слабое мерцание купола, окружившего её. Полупрозрачный блик пронёсся прямо над её головой, и тихий смех сам вырвался из груди.       — Сукин ты сын, — обронила она, постучав по макушке кончиком палочки. — Я за это ничего тебе не должна.       Руки её слились с пространством, тело исчезло следом. Гермиона убрала защитное поле, и всё вернулось на свои места — короткий, толстый старикашка возник прямо напротив неё — ничего не замечавший, он кутался в мантию, оглядываясь по сторонам. Гермиона проследила за его взглядом и закатила глаза: он плёлся к молодой полуголой нимфе, наполовину высунувшейся из дверного проёма. Её рука манила его. Будто бы накинув цепь на короткую старую шею, она тянула его жестом, как тянут хозяева собак с прогулки домой.       Гермиона не стала рассматривать другие фигуры, раскиданные по переулку. Время поджимало. Сэкономленные пять-семь минут были потрачены без пользы…       Закрытая дверь лавки «Спини Серпент» со скрипом приоткрылась перед Гермионой. Сквозь пелену дымки проступало бледное строгое лицо Милисент Булстроуд. Она вальяжно раскинулась на диване у камина, в её левой руке, меж пальцев, поблёскивая в свете пламени, прокручивалось серебряное лезвие ножа гоблинской работы. Знакомая комната одним видом согрела Гермиону: напряжённые плечи расслабились, по спине прошло приятное тепло, и во всём теле потекла зыбучая слабость. Её укутало одеяло сухой тёплой древесины, смолистой сладости, захотелось осесть на пол и сладко вздремнуть.       Гермиона мгновенно напряглась обратно, найдя глазами источник своего спокойствия. Медленное горение высушенного пространства, плотная дымка сожжённого впустую времени, никакой ответственности и контроля, свобода действий, внутренняя тишина — волшебное пало-санто, способное вызвать зависимость, если не знать о его существовании. Так к Милисент без особой нужды возвращались многие клиенты. Гермиона была здесь часто по необходимости, знала о грязных приёмах Булстроуд, но каждый раз попадалась в эту ловушку. Милисент ухмыльнулась, сверкнув чёрным взглядом на Министра, нож крутанулся в последний раз, и теперь она указала им на кресло у дивана в жесте приглашения:       — Я уж заждалась, — протянула Милисент, глянув на наручные часы. — Плотная запись сегодня.       — Непредвиденные обстоятельства, которые я еле преодолела, — Гермиона устало опустилась в кресло.              — Снова порт-ключ?       — В Нью-Йорк, — кивнула Грейнджер.       Милисент взмахнула взявшейся из ниоткуда палочкой, и один из сотни ящиков с глухим звуком выполз из тумбы у прилавка. Из него вылетела небольшая ракушка и тихо приземлилась на столешницу перед диваном рядом с ножом.       Острый профиль Милисент очертил всплеск огня, она взяла кожаный блокнот и обычной магловской ручкой принялась что-то записывать. Гермиона внимательно следила за отточенным движением, буквально облизала её взглядом с ног до головы. Милисент была хорошо сложенной, высокой женщиной с густыми чёрными волосами, плотно собранными в конский хвост. Право, долг обязывал её тренироваться много и упорно, и Гермиона видела плоды этого труда в напряжённой крупной мышце передней дельты той руки, которой она сжимала письменную принадлежность — Милисент была в чёрной майке и чёрных брюках, окружённых карманами. Гермиона невольно вспомнила Лару Крофт… Впрочем, Милисент Булстроуд ею в каком-то смысле и была, только в настоящем, волшебном мире.       — Всё, — блокнот захлопнулся.       — Вообще-то, есть кое-что ещё, — сказала Гермиона, откинувшись на спинку кресла. — Есть одна работа. Плачу столько, сколько попросишь.       Милисент с интересом взглянула на Гермиону.       — Да, это не совсем артефакт. Но имеет некоторую… Ценность. Фолиант Фламеля в Арле.       Милисент присвистнула и чуть не рассмеялась.       — Музей рун? — чёрная бровь насмешливо изогнулась. — Я знаю, ты красно-золотой львёнок, но это задача не с обычной звёздочкой, а с Вифлеемской звездой, Грейнджер.       Гермиона поднялась со спинки, уткнулась локтями в колени и раздражённо отмахнулась:       — Да-да, я знаю, руны. Я имею представление о том, какие они в музее…       — Боюсь, здесь ты не имеешь ни малейшего представления, — склонила голову Милисент, прищурившись: — Это древние руны. Старший футарк, тебе ли не знать, насколько это непредсказуемое явление? Слушала что-нибудь о рунах обратного дыхания? Руны лей-линий?       — Я собственноручно вырезала их когда-то в Кнойдарте, это руны trame tellurique…       — Хватит на сегодня французского. Взяли моду! — оборвала Милисент.       Гермиона пристально взглянула на неё:       — Здесь был Драко Малфой?       — Те самые непредвиденные обстоятельства, которые ты еле преодолела? — с усмешкой поддела её Милисент.       — Чего он хотел? — голос её похолодел, пальцы уже приближались к кольцу…       Милисент не была дурой и приметила кольцо ещё в первый визит Гермионы — тогда она заставила её стащить с себя все предметы и одежду, оставив ещё-не-министра в одном белье: настолько уничижительным было таинство вступления в ближний круг тёмной колдуньи и великолепной контрабандистки. Тогда она осмотрела каждый аксессуар, признала в каждом артефакт и обозначила назначение каждого, сняла все чары иллюзий и с восхищением увидела в Гермионе своё отражение. За кольцо она жутко торговалась, но Гермиона была непреклонна. Милисент отступила только когда обнаружила на нём протеевы чары — такое ей было ни к чему, она не знала, с чем и с кем связано кольцо, и Гермиона наотрез отказала ей в удовольствии раскрыть имя второй стороны.       Теперь же взгляд её остро метнулся к руке Грейнджер, она предостерегающе качнула головой:       — Не стоит, Грейнджер. У тебя же тоже есть причины быть здесь. И ты же не хочешь, чтобы о них кто-то узнал?       Гермиона поджала губы, любопытный нос просил не останавливаться, но Милисент она уважала и точно не хотела портить с ней отношения накануне кражи века. Гермиона подумает об этом позже.       — Что там с рунами? — перевела тему Милисент, откинувшись на спинку дивана. — Что вообще интересного в этом фолианте? Насколько я знаю, он в хреновом состоянии.       — Это мягко сказано, — ответила Гермиона. — Но у меня есть план, я намерена его отреставрировать.       — Собственноручно? — усмехнулась Милисент.       — Нет. Я делаю ставку на Теодора Нотта.       — Неужели шлюшка-Тео поумнел? Слышала, он стал затворником после университета. Я по нему даже соскучилась.       — Его лаборатория одна из лучших во всей Европе, — заметила Грейнджер. — Они занимаются раскопками и реставрацией последние десять лет. Я выбираю между ним и одним русским. Яков Ланской. Не знаю, сколько лет он уже занимается археологией и реставрацией, но до Нотта он считался лучшим. Победит тот, кто лучше всего умеет держать язык за зубами.       — Какие планы! — Милисент рассмеялась. — Не гони коней, не говори «гоп» и всё в этом духе… Для начала надо бы изучить планы музея, книжек почитать о нём, не знаю, Грейнджер. Я занимаюсь такими вещами слишком долго, чтобы думать о том, что будет после. Думай о том, что будет сейчас. — Милисент откинула голову на диван и упёрлась взглядом в потолок. — А сейчас будет так: я достану карты, притворюсь посетителем, съем пару томиков древних рун, освежу память. Кстати, тебе советую заняться тем же в перерывах между кабинетом и Уизелом. Я знаю, ты платишь за то, что нет времени разбираться самой, но рун много, а я — одна. Что-то точно упущу, и ищи-свищи мою голову в подземных ходах Арля. В общем, после Рождества, — она открыла блокнот и пригляделась. — Давай-ка назначим это дело на десятое января. Воскресенье, французы отдыхают, надеюсь, вместе со всем французским Авроратом.       — Я иду с тобой, — кивнула Гермиона.       — Это само собой, Грейнджер, — вернула к ней взгляд Милисент. — Если меня поймают, я утащу тебя за собой, и сдеру с тебя три шкуры. И я не о галлеонах.

ೃ⁀➷

      В пятницу девятнадцатого декабря строгий голос Шелби из приёмника передал, что Винс Лангсли просит перенести встречу на январь и желает счастливого Йоля. Гермиона не выдохнула, не испытала облегчения, камень не упал с души — она была бы счастлива разделаться с неведением как можно скорее. В сумраке кабинета снова струился белый дымок от конфетки ладана, переплетался с розоватым от потрескивавшей меж пальцев сигареты.       Гермиона курила как чёрт целый день, так что блестящий пепел едва успевал исчезать. Ценная информация никак не хотела складываться в цельную картину. Рассекая кабинет в новенькой белой мантии с теперь уже утяжелёнными бисерными эполетами, она размышляла обо всём, что переварилось в голове за последние два дня. Подол мантии закручивался у щиколоток при каждом новом развороте, каблуки выстукивали равномерный ритм набатом; Шелби, слышавшая это метание тигра по собственной клетке, не однократно заглядывала узнать, всё ли в порядке — следовавший за её вопросом утвердительный полурык подсказывал, что нет, но спорить с Министром Шелби не хотела. На столе в терпеливом ожидании отпечатка красных губ покоилась фарфоровая чашка с остывшим кофе. Гермионе было не до неё настолько, что она позабыла наложить на неё стазис. Она не ела целый день и впервые после предвыборной кампании купила в ларьке у телефонной будки две банки белого «Монстра». Спустя пять часов живот крутило, а в голове кружилось, но сдаваться под давлением тела её мозг не собирался.       С утра она наколдовала волшебную доску, замаскировала её чарами под окно, и исписала от начала до конца. Итак, что же она имела:       Наблюдаемые эффекты:       — материал проявляет устойчивую реакцию на магическое присутствие       — способен изменять субъективное восприятие пространства — ???       — создаёт эффект, который можно принять за подавление магии, однако магический потенциал субъекта при этом, вероятно, не исчезает — ???       — магия не ощущается телом привычным образом, но, судя по признакам, продолжает существовать внутри !       Последнее = речь идёт не об уничтожении или блокировке магии, а о её перераспределении? Это пока только гипотеза.       Материал проявляет признаки жизни. Как будто «вдыхает» и «выдыхает»: является ли это накоплением, проводимостью? Формой пространственного смещения? Иллюзия?       Неприятная мысль: мы ошибочно рассматриваем магию как свойство субъекта, но что если материал может вести себя как поле, способное менять плотность, направление и форму распределения магии — ?????       Если это так, то сам принцип «подавления» может быть ложным термином.       Предположение:       если существует механизм, позволяющий снижать концентрацию магии в замкнутом объёме, то симметрия процесса предполагает возможность обратного эффекта.       В алхимии Prima Materia всегда подразумевала двойственность состояния вещества. В магловской физике — уравнение Дирака — существование частицы предполагает существование антипартнёра.       E^2 = p^2c^2 + m^2c^4       Опасная аналогия и, возможно, некорректная, но это возможно.       Если магию возможно рассеивать — возможно и концентрировать?              И если материал действительно живой (или имитирует свойства живой материи), то мы можем иметь дело не с артефактом, а с формой магической ткани, способной вступать в обмен с окружающим полем?       Подумать:              1) Алхимические труды, описывающие «дышащие» материалы?              2) Упоминания о веществах, меняющих плотность магического поля без прямого взаимодействия с волшебником?       3) Возможна ли пространственная циркуляция магии вне носителя? Магический потенциал земли — существующее и изученное явление, то есть… существует ли магический потенциал вне материи, не заточенный в живом организме — волшебник, оборотень и так далее? Глупость. Конечно, существует… Но камень?! Алхимические элементы хранят магические отпечатки, поскольку они формируются в почве, среде с магическим потенциалом. Ни один известный элемент в алхимии не обладает свойствами блокировки магии на таком уровне…       Место на доске быстро закончилось, и количество вопросов вызвало в Гермионе приступ паники. Она остановилась напротив, окинула взглядом белые буквы на чёрном фоне и перевернула исписанное поле стороной от стола. Рука с мелом занеслась над поверхностью, когда раздался стук в дверь.       Гермиона опустила мел, скрыла доску чарами и с раздражением упала в кресло.       — Войдите.       Вошёл в кабинет Кингсли Бруствер.       Брови Гермионы удивлённо приподнялись, что случалось крайне редко, но Кингсли и не был рядовым посетителем — экс-министр отошёл от дел, технически оставшись советником министра, но практически Гермиона ни разу его не беспокоила.       Постаревшая фигура в иссиня-чёрной зимней мантии, обшитой золотыми нитями восточных узоров, плавно прошла к посетительскому креслу:       — Министр Грейнджер, — тепло кивнул Кингсли. — Совсем позабыли меня…       Ну почему именно сегодня? Сейчас?       Гермиона не была рада его видеть. В целом её очарование Бруствером закончилось в первый же день её работы в качестве его заместителя. Она помнила тот вторник, как будто это произошло вчера… Помнила собственное разочарование, охвативший её ужас, скользнувший от головы вниз к глотке — ставший комом, тягучий, поползший дальше по шее и ключицам, опустившийся вниз к сжимавшим колени кончикам пальцев — они бы метали искры негодования, если бы её левая рука могла пропускать магию!       Она распахнула дверь своего кабинета, обогнула его радостным, прыгучим шагом, крутанулась на каблуках, подставив лицо искусственным лучам солнца из искусственного окна — морщилась, как кот. В объятиях повышения, в предвкушении победы. Она думала, что весь путь до заветного кресла министра займёт ещё лет десять — куда ей, молодой тридцатидвухлетней? Куда ей, маглорождённой и такой… юной. Сколько рук ещё нужно пожать, сколько светских приёмов посетить, сколько чистокровных предстояло обворожить и обольстить…       Но её ноги были счастливы кавалерийским шагом подниматься по карьерной лестнице ещё лет пятнадцать, и её бёдра были тщательно подготовлены провести в тисках заместительского кресла все дни и ночи за составлением предвыборной программы. Руки были тщательно подготовлены к рукопожатиям и невесомым светским поцелуям — у неё даже были перчатки. Всё складывалось ровно. Она опустилась на стол, вздохнула, и тут же Кингсли вызвал её в свой огромный, роскошный кабинет.       Гермиона метнулась к нему, сбив безупречно выглаженную мантию и подвернув новенький каблук. Постучала. Вернула лицу непроницаемость и привычную деловую прохладу. Кингсли жестом пригласил её сесть и вызвал Розмерту — секретаршу с неприлично большим стажем — приготовить им кофе. Ни о чём её не спрашивая, Кингсли начал длинную и страстную речь, как если бы он выступал перед сотнями волшебников, хотя, кроме них, в кабинете не было никого. Воздух наполнился пламенной риторикой, которая была довольно пуста по содержанию: он ругал оставшуюся далеко позади систему, критиковал внезапно образовавшуюся нестабильность и обещал, что Магическая Британия будет процветать после новой реформы. У него был неозвученный новый план, и он хотел его придерживаться.       После казавшегося бесконечным монолога он сделал паузу, и Гермиона, наконец, смогла задать вопрос, казавшийся ей бесконечно важным:       — Мистер Бруствер, как вы видите систему власти в той Магической Британии, которую хотите создать?       Министр Бруствер наконец развернулся к ней, словно спустившись с небес на землю, и сменил тон речи на более откровенный:       — У нас очень много сотрудников в Отделах магического регулирования, они шумные и плохо организованные: они должны в основном работать со внешними жалобами, вести приём волшебников и отвечать на вопиллеры со всех уголков Британии, фиксировать негодования. Мы создадим Управление магической инфраструктуры: оно должно заниматься всем магическим хозяйством, транспортом, связью, но не выходить за эти пределы. Мы организуем первых, немного «покошмарим» вторых — два полюса должны работать вполне слажено под вашей рукой. Нам не нужны серьёзные перемены, нам важно упорядочить то, что имеется. А я, — он обвёл широким жестом кабинет, — с помощью моего аппарата, — он пристально взглянул на Гермиону, — буду проводить политику в Магическом Лондоне.       Гермиона сдержала планировавшую отвиснуть челюсть: циничный взгляд не был ей нов, но слышать это от Министра, который всё это время слыл символом демократии (конечно, после Пия Толстоватого и вообще, после стариков у власти на протяжении долгих веков… на таком безрыбье и Кингсли будет демократом) и чьё колдо чуть ли не висело в красном уголке в её доме — это оскорбило её до глубины души.       — Так это то же самое… — осторожно проговорила она, — что было при Фадже. Как же демократия?       Кингсли, вероятно, был очень удивлён, что Гермиона задала ему столь наивный вопрос. Он ответил ей чётко, с той интонацией, с которой университетские профессора порой сообщают первокурсниками прописные истины:       — Мы, миссис Грейнджер, у власти. Это и есть демократия.       Гермиона, конечно, знала, что все участники политического процесса — политики, бизнесмены да и обычные граждане — стремятся в политике к максимизации своих выгод и минимизации издержек, и Кингсли, разумеется, не был исключением. Его устраивала полумера, он не был готов к тяжеловесным переменам, он всё ещё держался курса, взятого семнадцать лет назад — его преследовала тень военного времени. Для всей Магической Британии спустя столько лет он и был тенью военного времени.       Магическая Британия, однако, тихо требовала перемен, и его «закошмаренные» и организованные новые отделы стабильно получали сотни жалоб на устаревшие ограничения, отсутствие поддержки молодых колдунов-предпринимателей, только ступивших во взрослый мир с университетской скамьи. Вопиллеры часто обладали молодым голосом — голосом юности, стремительно растущей к потолку, достигающей его и требующей открытого неба над головой. Им приходилось бороться с чёрствыми, пыльными мозгами стариков в проводивших экспертизу изобретений отделах, иссохшие деды в Визенгамоте всё чаще давали осечки на заседаниях, и молодые, распалённые адвокаты стирали их в пух и прах. Гермиона знала это не понаслышке. Плечом к плечу с Пэнси она проворачивала это не один раз. Молодая кровь была. Но её было недостаточно.       Кингсли ушёл добровольно в самый неожиданный момент — никто не ожидал, не было ни единой предпосылки. Гермиона не видела ни усталости на его лице, ни страха перед вотумом, не было и самого вотума! Газеты исправно подчинялись Министерству, стабильно печатали успехи, предприимчиво скрывали провалы. Иллюзия держалась крепко, и решение министра поразило всё Министерство и всю Магическую Британию как гром среди ясного неба. Гермиона, к тому моменту терпеливо нарабатывавшая связи и выискивавшая поддержку, растерялась, но тут же взяла себя в руки: сейчас или никогда!       Это было слишком просто, думала она позже. Подозрительно просто… Словно так быть не должно. Но она целиком и полностью приписала все заслуги себе. Она обещала пламенно и много. Она искренне верила, что справится. Первым делом все отделы, созданные при Кингсли, были расформированы, перепрошиты. Вся структура власти стала напоминать не пирамиду, а нервную систему. Гермиона ненавидела идею единого центра принятия решений: центры ошибаются. Центры стареют. Центры рано или поздно начинают путать собственные интересы с интересами государства — Гермиона из настоящего нервно посмеивается над Гермионой из прошлого…       В общем, полномочия были раздроблены между комиссиями, экспертными советами и специализированными управлениями. Старые отделы получили автономию. Появились независимые арбитражные группы. Визенгамот с её лёгкой руки лишился части регуляторных функций, зато приобрёл новые механизмы надзора, хотя Визенгамот, в общем-то, никогда с Министерством не был связан. Министерство разрослось сетью комитетов, временных рабочих групп, общественных слушаний и экспертных заключений.       Гермиона искренне считала, что усложняет коррупцию, исключает самодуров, таких, как Беннет… На деле же она усложнила всё. Теперь, чтобы провести реформу, требовалось убедить десятки людей вместо одного. Чтобы закрыть проект — собрать сотни подписей. Чтобы построить дом — пройти через множество согласований. Чтобы изменить закон — пережить месяцы слушаний и совещаний. Она была первой жертвой собственных решений, ведь, несмотря на отпущенные вожжи большинства отделов, все важные финальные документы приходили в её кабинет. Казалось: отпусти и делегируй, но Гермиона не смогла. Она держала в голове дело «Призраки Илфорда» и думала, что стоит ей отпустить — какой-нибудь Стиг вляпается в кошелёк какого-нибудь Морканта и ненароком прикроет глаза на выкупленный целиком Бристоль.       Так Гермиона уничтожила вертикаль, но не ликвидировала исполнительную власть. Теперь решение рождалось не в кабинете министра, а проходило через десятки рук, прежде чем попасть к нему на стол. И вишенка на её демократическом белом пальто: в проектах национального значения, спорных прецедентах, инфраструктурных вопросах и крупных земельных решениях первое и последнее слово оставалось за ней вместе с правом вето — чем чёрт не шутит, это лишь капля в море и глубокий реверанс её огромному опыту в вопросах пространства и наследия… так ведь?       Молодые волшебники получили голос. Исследователи получили влияние. Журналисты получили доступ к информации. Предприниматели получили возможность спорить с государством и выигрывать, а не быть отложенными на угол стола для дальнейшего рассмотрения. Организм Министерства едва подчинялся ей, жил собственной жизнью, имел свою собственную экосистему во многих мелочах. Спустя время до Гермионы снизошла прописная истина: любая экосистема умеет скрывать паразитов. Несмотря на её присутствие во всех жизненно важных отделах в качестве финальной подписи, она не могла успевать следить за мелкими вошками — далеко ходить не надо, взять бы только Отдел магического транспорта… Ну, Беннет! Они все будут уволены, как только начнётся Новый год!       Кингсли теперь сидел перед ней, старый, каким он, впрочем, был и восемь месяцев назад, но Гермиона только теперь заметила, как он поседел. Как потускнели его глаза. Неужели от отсутствия любимого дела?       — Здравствуйте, мистер Бруствер, — кивнула она. — Что-то случилось? Шелби не предупреждала о встрече…       — О, я не предупреждал Шелби. Отправил её на перерыв, девчушке стоит проветриться. Выглядела так, словно увидела призрака, — улыбнулся экс-министр.       Гермиона мысленно ощетинилась; если бы у неё была шерсть — она бы точно встала дыбом: в смысле он «отправил» её секретаря на перерыв? Она вонзила иголку с запиской «срочно провести с Шелби инструктаж» прямо в изнанку лба, откинулась на спинку кресла, щёлкнула портсигаром и закурила. Её мало интересовал смол-толк. Винс Лангсли… Теперь Кингсли? Гермиона начала загибать воображаемые пальцы в подсчёте всадников апокалипсиса. Только она до сих пор не понимала, какого рода апокалипсис грядёт.       — Не стоит отправлять моего секретаря на перерыв. У неё есть договор, в рамках которого предусмотрен обед и отпуск. Переработки, кстати, теперь оплачиваются, — укольнула она Кингсли.       — Право, я знал, что при тебе, Гермиона, настанет лучшее время для всех волшебных институтов, — кивнул Кингсли, золотой отблеск серьги в его ухе уколол её в ответ. — Но я пришёл сегодня как самый верный и наблюдательный советник.       Гермиона затянулась, обвела овал его лица взглядом. Выдохнула. Молчание повисло между ними непробиваемой стеной. Чего он ждёт? Она не будет гладить его лысую голову просто за факт его существования, как это делали буквально все до неё. Падение кумиров она пережила, и советы его вряд ли стоили выеденного сикля. Просто из поднявшегося в груди разочарования, из тяжести, снова охватившей её солнечное сплетение от одного его вида, она молчала и не хотела двигать этот разговор вперёд — она хотела толкать этот разговор прямиком к выходу из кабинета. Но Кингсли был мудр и опытен, он упёрся в пол пятками и перешёл к делу, не дожидаясь её интереса:       — Новости плохие, Грейнджер, — мрачно протянул он. — У маглов всё серьёзно.       Гермиона отлепила сигарету от губ и внимательно заглянула в его глаза — давай же, ты, раскрывай карты… Она опустила руку под стол, погладила левой рукой кольцо не безымянном пальце правой руки, мирно улыбнулась и произнесла:       — Не вижу поводов для паники.       Секунда и невербальное Легиллименс отправило её в путешествие по краям его сознания, по самой поверхности, ровно так, чтобы присутствие не ощущалось. В голове её начали эхом отскакивать отблески его мыслей: Розмерта. Запах кофе. Яркая вспышка на экране телевизора. Карта Европы. Детский смех. МАКУСА. Непреложный Обет. Снова вспышка. Золотые нити на руках. Война.       — Я вижу. И вижу отчётливо, — серьёзно ответил Кингсли. Его рука в тяжёлых перстнях легла на стол, камнем одного из колец он звонко ударил по дорогому её сердцу чёрному дереву — лишь бы не осталось вмятины. — Это не игры. Маглы говорят о ядерном взрыве. Я думаю, тебе хорошо известно, что это…       Непреложный Обет? Для кого? Гермиона почувствовала натяжение ткани пиджака на груди — настолько расправились её плечи от напряжения. Она не могла лезть глубже, да и вообще — Непреложный Обет он брал с кого-то или давал сам? Если она будет копать, она может ненароком убить бедолагу… Гермиона стушевалась, растерялась и выскользнула из его головы, пока он продолжал:       — Торговые соглашения сворачиваются. Совместные программы закрываются. Научные обмены замораживаются. Каждый месяц кого-нибудь обвиняют в шпионаже. Каждую неделю кто-нибудь высылает дипломатов. В таких условиях вопрос уже не в том, будет ли конфликт.       Гермиона молчала.       — Я слишком стар, чтобы верить в случайности, — продолжил Кингсли. — Когда государства начинают переносить производство домой, наращивать военные бюджеты и говорить о независимости стратегических ресурсов, они готовятся не к миру. — Кингсли снова посмотрел на неё. — МАКУСА уже несколько лет сокращает обмен информацией. Формально причины бюрократические. Фактически — политические. Они не доверяют нам. И я не могу сказать, что без оснований. — Его голос стал тише. — Спасибо нашей долгой политике по национализации магических ресурсов. Я не обвиняю тебя, Гермиона. Но не могу не отметить, что поворотный момент в магических взаимоотношениях с МАКУСА произошёл после «Призраков Илфорда».       Он тяжело вздохнул.       Сигарета молчаливо тлела, зажатая меж её пальцев. Твою мать, думала Министр Грейнджер, и всё на мою долю?       — Объясните, почему вы решили, что это — не очередной фарс? — Гермиона стряхнула пепел на пол и облокотилась на стол. — Маглы трясут ядерным оружием направо и налево — это не новость. Глобализация останавливается, да. Я склонна видеть в этом кризис: наращивать экономику в стенах собственной страны — неплохо. Кому-то это выгодно, в данном случае — всем, кто на местах.       — Миру нужна очередная встряска, я думаю, это очевидно. И, насчёт выгодно… Война, — он покачал головой, — это самое выгодное, что может быть.       — Для таких вещей мало года. Военные предпосылки видны задолго до начала конфликта. Год — это ничто. Из того, что мне удалось узнать, а я напомню, что времени копаться в магловских новостях у меня нет последние лет пять, я не вижу ничего, что могло бы угрожать нам.       — Я и не говорил, что это началось вчера, — ровно ответил он.       По спине пробежал холодок, сердце упало в живот, словно Гермиона только что скатилась с американской, иронично, горки… Она во все глаза смотрела на Кингсли, пока проглатывала сказанные им слова. Ни один мускул не дрогнул, хотя сжатая в кулак под столом рука зачесалась.       — Я правильно вас поняла, Кингсли? — медленно проговорила Гермиона.       — Я, как и ты, надеялся, что это очередные пустые угрозы, — развёл руками он.       Гермиона прекрасно знала, что ни на что он не надеялся.       — О каких надеждах вы говорите? Вы не в монастыре, — повысила голос она и обвела взглядом кабинет следом: — Вы в публичном доме! Вы ставили на то, что я буду так увлечена перестановками, упорядочиванием вашего хаоса, что не замечу ничего, что происходит вне Магической Британии? О, нет, я знаю: вы были убеждены, что моего опыта не хватит, чтобы испугаться, чтобы просчитать все шаги наперёд, не так ли? — волосы в пучке-ракушке затрещали, пальцы правой руки с истлевшей до половины сигаретой заискрили и испепелили окурок. Она оперлась обеими руками о край стола: — Я не понимаю вас, Кингсли Бруствер. Вы решили, что начнётся война, вы решили, что не справитесь, и вместо того, чтобы гордо уйти под воду с кораблём, убежали с него как крыса?       — Ты думаешь, я ушёл потому, что испугался? — Кингсли слегка покачал головой. — Я прожил войну с Волдемортом. Пережил Министерство Скримджера. Пережил чистки. Пережил восстановление. Страх тут ни при чём.       Гермиона скрыла глаза ладонью, тяжело опустив на неё голову.       — Я ушёл потому, что понял одну простую вещь: следующие десять лет потребуют не меня.       — Трогательная жертвенность, — зло хмыкнула Гермиона.       Он подался вперёд.       — Ты видела проблемы, которые я не видел. Ты понимала вещи, которые моё поколение уже не могло понять. Ты могла разговаривать с молодыми волшебниками, с предпринимателями, с журналистами, с маглорождёнными. Ты могла перестроить систему, — он обвёл рукой кабинет. — И ты её перестроила.       — Благодарю за высокую оценку.       — Я передал штурвал тому, кто хотел его получить.       — Я думала, что главное — победить старую систему, — обречённо говорила Гермиона себе под нос. — Потом думала, что главное — построить новую. Потом решила, что главное — просто удержать систему, уж какую-никакую, от развала. К этому добавились коррупция, международные отношения и половина Министерства. А теперь ещё и война, — перечисляла она, всё ещё буравя взглядом чёрное дерево столешницы под ладонью. — Это несправедливо. Ты оставил мне расхлёбывать свои семнадцать лет у штурвала. Латать бреши в машинном отсеке голыми руками… Ты просто кинул меня в пекло, зная, что корабль летит на айсберг. Что ты предлагаешь делать, когда ракета прилетит в Букингемский дворец? Потушить пожар счёт-фактурами на одни только бокалы из горного хрусталя на ваших «благотворительных» приёмах в главном зале?       Кингсли медленно поднялся с кресла.       — Если случится непоправимое, у тебя только одно решение. И оно тебе не понравится.       — Не смей мне говорить о вмешательстве! — резко подняла голову Гермиона. — Это последний гвоздь в гроб порядка!       — Это необходимый и неизбежный гвоздь, — ответил он.       — Если он был так очевиден и неизбежен, остался бы сам и вбил бы его! — почти процедила она. — Волшебному миру нужна была маглорождённая, которая совершила бы ошибку и разрушила бы всё, не так ли?.. Спустить собак на козла отпущения, станцевать на костях и построить дивный новый мир! Я уверена, ты будешь рядом, когда это случится!       — Мы говорим о спасении человечества. Тебе нужно подумать, и на твоей стороне не только я. Время — тоже.       Гермиона молча метнула острый, яростный взгляд на дверь, намекая, что ему пора. Раздался шелест мантии, тихие шаги, Кингсли уже был у двери, но развернулся и как бы к слову сказал:       — Бюро «Астерион» подало петицию о судебном пересмотре в ответ на твой отказ в застройке берега в Суссексе, — повернулся к ней Кингсли. — Будь очень осторожна. Говорят, они хотят нанять адвокатом Паркинсон. Кто забьёт гвоздь в крышку твоего гроба, так это Малфой. Они не проигрывали ни одного дела.       Гермиона терпеливо смотрела, как он разворачивался обратно, его рука уже легла на ручку. Он сделал шаг за порог.       — Бруствер, — сказала она. Высокая фигура остановилась. Гермиона вытащила сигарету из порт-сигара, кончик затрещал: — Ну и урод же ты.       Дверь закрылась. Гермиона злобно пнула посетительский стул, вытащила зубами сигарету из портсигара, громко щёлкнула им и встала. Доска проявилась. Мел режуще скрипнул. Рука вдавила его в чёрную поверхность — крошки осыпались на пол вслед за блестящим пеплом с сигареты в другой руке:       Главные вопросы:       Кто? и Зачем?