Pink Steam

Во мне зима; тебя со мною нет,

И блеск весны лишь отсвет, а не свет.

Сонет 98

      Сначала из серой метели, из сумрака зимнего вечера маяками проступили тёплые янтарные пласты скруглённых окон. На их фоне бледная тень бетонного массива, слившегося с линией берега, показалась дюной: он вырастал из белого снежного покрывала естественно и природно — светлые стены мягко изгибались, повторяя движение береговых холмов, узкие полосы снега очерчивали выступы округлых карнизов и террас. Дом Пэнси Паркинсон, будто обведённый мелом, теперь вплетался в пейзаж океана. Полоса панорамного окна опоясывала стены, разрезала дом на две половины прозрачной горизонтальной линией — по ней продолжала свой путь тень чёрных вод горизонта позади, с одной лишь остановкой на толстую линию каркаса, вокруг которого огибался белый дом, и верх его был продолжением пасмурного неба, низ — снежной земли, а прозрачная середина — их соединением. С подъездной дорожки можно было различить движение внутри и редкие силуэты мебели.       Где-то позади дома тяжёлые зимние волны катились к берегу под низким свинцовым небом — сквозь вой ветра слух улавливал их злобное шипение. Гермиона вдыхала запах соли, ледяных атлантических глубин и пробиралась меж чёрными стрелами восточных белых сосен, крепко сжимая руку Рози справа и руку Хьюго — слева. Погода на Лонг-Айленде оставляла желать лучшего.       На террасе в прозрачной полосе между бетонными верхом и низом зажёгся ореол света, и в нём показалась тонкая женская фигурка. Она соскользнула по ступеням на дорожку и, обхватив себя руками, побежала по холму вниз, навстречу.       — Грейнджер! Хью! Рози! Давайте в дом быстрее! — Пэнси схватила под руку Хьюго и ускорила их шаг в раза три. — Холодрыга-то какая!       — Tante Pansy, ты же в халате! — щурясь и хмурясь под хлёсткими ударами снежного ветра, буркнула Рози. — И в тапочках!       — И это был твой порт-ключ из отеля, — не отрывала взгляда от надвигающегося на них дома Гермиона.       — Граница аппарации и порт-ключей лежит в низине! — перекрикивала вьюгу Пэнси, одной рукой прижимая к боку рвущийся в полёт край халата. — Для безопасности!       Они зашли в дом, хором тяжело выдохнули — укутанные с ног до головы дети тут же принялись стягивать с себя родительскую заботу: перчатки и шарфы оказались на полу. Роза успела взмокнуть и уже расплетала пальцами слипшиеся от снега и пота волосы.       — Ну-ка, всё поднимите, — сказала Гермиона, повесив пальто на чугунный крючок.       — Молюсь Мерлину и Салазару… Да уже и самому Годрику — лишь бы поскорее наступило лето, — Пэнси взмахнула палочкой, отлевитеровала сброшенные вещи на место и высушила волосы Рози и Хьюго, уже развеселившихся при виде красивого, нового пространства, в котором никогда не бывали. — Грейнджер, любишь зиму — знаю! Не начинай! — добавила она в ответ на усмешку Гермионы.       Гермиона подняла руки в перчатках в знак капитуляции и вспомнила, что их тоже хорошо бы снять, как из-за округлого бетонного угла выглянула светлая детская макушка, а затем на неё взглянули большие серые глаза. Она опустила руки, стянула перчатки и приветливо кивнула:       — Как дела, Скорпиус? — улыбнулась она. — Меня зовут Гермиона.       — Я знаю, что вы — Гермиона, Министр, — уверенно произнёс мальчик, прислонившись плечом к стене, его руки сложились на груди, он с любопытством рассматривал не Гермиону, а Розу и Хьюго.       — Скорп! — Пэнси нежно обхватила его плечо рукой: — Познакомься: это Розали, а это — Хьюго. Ce sont nos amis.       Хьюго с радостью протянул Скорпиусу маленькую ручку и угодил в добродушный капкан рукопожатия: Скорпиус приветливо ему улыбнулся и вновь взглянул на Рози, уже приготовившись протянуть руку и ей, но Рози только смущённо кивнула в приветствии, взглянула на Гермиону и ушла, кажется, в гостиную — Гермиона, правда, не знала, гостиная ли находилась в той стороне: она никогда не была в гостях у Пэнси… В общем, ей было достаточно одного румянца на щеках дочери, чтобы понять её чувства. Рози училась в пансионате для девочек, и любой мальчик её возраста был для неё и её подруг как йети: все вокруг о них говорят, но никто их не видел.       — Ничего, — потрепала светлую макушку Пэнси, — скоро к нам заглянет семейство самого Гарри Поттера, там-то ты встретишь мальчишек постарше и девчонку посговорчивее!       Гермиона не успела возмутиться — все дети моментально исчезли из виду, хотя по лестнице перед ними никто не поднимался и не спускался, и теперь она осталась в прихожей с Пэнси совсем одна.       — Это что ещё такое? — развела руками Гермиона.       — Не переживай, они дома, — заверила её Паркинсон. — Тут… как бы это объяснить…       Они прошли в выбранную Розой сторону. Гермиона почувствовала руку Пэнси, обвившую её под локоть.       Прозрачная гостиная широким полукругом уходила вперёд, опоясывала круглую бетонную стену, скрывшую лестницу и прихожую, как опоясывает кольцо палец. То, что обычно называлось стенами, здесь было сплошным окном — невидимое стекло вело взгляд по поверхности океана без единого препятствия. Дом ли продолжал природу или она была его продолжением?.. Гермиона задержала дыхание, приблизившись к окну: рука потянулась к пейзажу, но пальцы врезались в прохладу невидимой границы, и она приложилась к нему горячим лбом почти в отчаянии. Что-то смутно знакомое было в том, что открывалось перед ней, и глаза укутала пелена влаги.       Как нехотя отрывалась ажурная пена волн от чёрного полотнища океана… С какой тоской и мрачной тяжестью они волокли себя под тягой луны к белым берегам, оплакивая столкновение с замёрзшим песком грузным шумом всплесков. Небо темнело, короткий день уступал длинной ночи: где-то там, за этими водами, остался её дом, и отчего-то здесь мысль о нём теперь была излишня и напоминала чёрную кляксу на белой штанине. Всё было далеко, и мир, который она строила, был недостижимым — она таила смутные надежды, что запомнит этот сон и это чувство, когда тело недвижимо, прижато к стеклу и волны вот-вот коснутся его и унесут её в глубокую тишину.       Порывы ветра гнали снежные лепестки и трепали сухие ветви деревьев слева и справа. Внизу, под ногами, спали белые пески с обледеневшими валунами. Холодная рука боли сжала сердце, потянула его вниз — она лишь сильнее вжалась в стекло.       Гермиона обернулась через левое плечо — скруглённый стеклянный угол сверху донизу занимал густой лес, убегавший вниз по склону. Ещё левее он разрезался надвое широкой белой линией спуска — прямо напротив входной двери лежал чистый пейзаж, параллельно которому они поднимались несколько минут назад: прямая, свободная от деревьев снежная полоса текла с холма в низину, затем подпрыгивала у его подножия, снова опускалась ещё ниже и уходила в густой парк. Это был национальный парк штата — Напиг.       — Не закрывай голову, Грейнджер, — тёплая рука опустилась на плечо. — Здесь окклюменция не работает в привычном тебе смысле. Советую расслабиться, если не хочешь испытать всё, от чего бежишь, в самый неподходящий момент.       Гермиона незаметно дотронулась до кольца. Снять его означало остаться нагой перед уродливыми чувствами, уже приготовившими свои камни для броска в мякоть её беззащитного тела. Нет, лучше уж испытать судьбу — она расслабила руки, привычно всплеснула левой, — дрожь подступит чуть позже, — и огляделась.       В гостиной не горел свет, лучи сферы из прихожей облизывали фигуру следившей за ней Пэнси. Это была комната с большим деревянным столом, обрамлённым стульями, — края его были извилисты, а форма далека от обычного прямоугольника. Одинокое кресло стояло у окна, укрытое чёрным пледом. Рядом с ней, на входе между прихожей и лестницей, расположился старый комод с кучей ящичков и волшебным проигрывателем.       — Что за магия здесь? — спросила Гермиона. — Что происходит с пространством?       — Что-то похожее на то, как работает Тайная комната в Хогвартсе, — подобрала слова Пэнси. — В любую часть дома можно попасть, просто того пожелав. Рози хотела уединиться… Наверное, она оказалась в библиотеке       — Ментальная магия прямо в стенах? — нахмурилась Гермиона.       — Только не говори, что это незаконно, — послышался насмешливый мужской голос. Высокая тень плавно вышла из арки в правом крыле, тихими шагами приблизилась к Пэнси со спины. Тёмные руки обвили её талию, поцелуй коснулся её виска. — Привет-привет, Грейнджер.       Пэнси закатила глаза и хмыкнула:       — Обещал вернуться раньше.       — Привет-привет, Блейз, — улыбнулась Гермиона. Блейз выпустил жену из хватки и подошёл к Гермионе с распростёртыми объятиями. — Ну-ну, Сколько лет…       — Зим уже на одну больше, — рассмеялся он. Объятие завершилось, его руки опустились на плечи Гермионы, тёмные глаза из-под густых ресниц вчитывались в её лицо: — Совсем не изменилась… Что за дивный аромат на тебе? Неужели, что-то от Гринграсс? Пахнешь как святая...       — Упаси Мерлин, Блейз, какого же ты обо мне мнения? — усмехнулась она: — Мне кажется, или ты стал выше?       Блейз не стал выше, Блейз выглядел почти как в школе — тот же худощавый, высокий парень, только уже мужчина: как грустно было произносить это даже в мыслях… С чего же Гермионе думать о молодости, когда она так далека и столь забыта? Но чувство уже кольнуло душу.       …уносит буря нежный майский цвет, и лето долго нам служить не хочет…       Щетина на смуглом, вытянутом лице выделялась сильнее, и глубокие морщины обрамляли уголки его карих глаз. Он по-прежнему брил голову и носил очаровательный, дивный аромат — что-то кожаное, что-то отчётливо мужественное было в его запахе, но Гермиона, падкая на ароматы, не могла различить ни одной ноты.       — Или ты стала меньше? — Блейз склонил голову к плечу, обведя её пристальным смеющимся взглядом с ног до головы. — В любом случае этот министерский блеск в глазах с лихвой компенсирует снятые каблуки, — он огляделся и развёл руками: — И где же рыжая бестия?       — В отеле. Будут завтра, — ответила Пэнси и хитро взглянула на мужа: — Давай покажем Министру дом.       За последние пять лет Гермиону мало что впечатляло по-настоящему и глубоко, но последняя неделя отыгралась за это по полной. От живого Нортумберленда до мёртвого Лютного переулка, от подлого иска и не менее подлого Кингсли до впечатляющего гнёздышка Паркинсон… Справедливости ради, Пэнси рекламировала его громко и долго, можно сказать, своего рода предупреждала о величии и красоте, которые теперь встали костью восхищения поперёк изголодавшейся по эстетике гортани. Гермиона, привыкшая к громким описаниям, конечно, совершенно опешила, когда слово и дело сошлись. Ведь всегда своё дитя красивее чужого — что ещё могла бы говорить Пэнси о собственном жилище? Однако её Дитя…       — У нас три этажа, не считая технического, внизу. Там, — Пэнси махнула рукой на спуск — они стояли у лестницы, — кухня, прачечная, кладовые и маленькая лаборатория Блейза. И, конечно, камин. Ни один из каминов отелей не ведёт в дом, но из дома в отель — пожалуйста. Вообще мы помешаны на… кхм… приватности и уединении. Ну, это уже было ясно по границе аппарации… На втором наши кабинеты и гостевые комнаты, ещё мы переделали комнату отдыха в своего рода кинотеатр. Мы с Блейзом большие фанаты магловского кинематографа, — Пэнси с ухмылкой взглянула на приоткрывшийся рот подруги.       — Спасибо, Грейнджер, за «Крёстного отца», — протянул Блейз, поджигая сигарету палочкой. — На третьем — наша спальня.       — И всё? — с недоверием спросила Грейнджер. — Здесь можно курить?       — И всё, — Блейз едва заметно ухмыльнулся. — Разумеется, можно.       — Мне нужно было место, которое бы служило мне и моим потребностям, — говорила Пэнси, проводя Гермиону по коридору второго этажа. Блейз вкрадчиво шагал позади. — Здесь соединены кровная, ментальная, пространственная магия. Дом знает, какие гости мне нравятся, а какие — нет, знает, что я хочу сейчас, что мне нужно. Он даёт то, что нужно. Блейз, ну не дыми этой дрянью мне в лицо! — отмахнулась от настырного колечка дыма Пэнси. — Так вот, я советую тебе наслаждаться этим. И уверена, что ты хорошо отдохнёшь впервые за тридцать пять лет именно в нашей гостевой комнате.       Гостевая комната оказалась большой. Гермиона подумала: если эта огромная спальня и есть гостевая, то что имел в виду Блейз, обозначивший весь третий этаж как спальню… Гермиона переступила порог, её обволокло облако тишины, тонкий трепет внутри прервал все мысли и отрезал внешнее от внутреннего. Тусклая сфера одиноко покачивалась над широким письменным столом и выглядела звездой на ночном небе позади. Взгляд обвёл широкую кровать, окна от пола до потолка — эта комната была угловой, и здесь спать на левом боку означало созерцать лес, а на правом — океан. Гермиона хмыкнула, заметив пушистый белый ковёр, растянувшийся по деревянному полу, приятный ворс расслаблял ступни невидимой магией. Что-то он ей напоминал, и она была уже готова вспомнить, что именно, как вдруг Пэнси сказала:       — Я люблю эту комнату. Я часто тут работаю… Что-то здесь отличается от моего кабинета.       Гермиона подошла к окну.              — Как это работает? — кончики пальцев коснулись невидимого стекла. — Его словно нет.       — Я тоже никогда такого не встречала, — пожала плечами Пэнси. — Да и не особо интересно «как», когда есть «зачем». Ни о чём не думай, все законно. Просто наслаждайся. Напомни-ка, Поттер и Поттересса придут к шести завтра?       — К шести. Гарри сказал, у них будет какой-то… сюрприз, — Гермиона обвила себя руками и развернулась к Пэнси, взгляд её помрачнел: — К слову о «законно»… Извини, Блейз, надо поговорить, — Гермиона по-хозяйски взмахнула рукой, и Блейза, стоявшего за порогом, тут же скрыла захлопнувшаяся дверь.       Пэнси склонила голову и тяжко вздохнула, чёрный срез скрыл скулы и уставший взгляд. Гермиона, вспомнившая неприятную встречу с Кингсли, хотела бы разозлиться, но что-то сдерживало её — ей не нравилось это чувство. Кожей она ощущала покалывания пространства, течение энергии хозяйки дома внутри себя — Пэнси была спокойна или к тому сильно стремилась.       — Я знаю, к чему это идёт.       — Пэнси, твою мать, как это понимать? — прошипела Гермиона. — Ты согласилась?       — Словно выбор есть, — враждебно взглянула на Гермиону Пэнси, голубые глаза сверкнули предупреждением. — Не начинай! Мы ведём дела «Астериона» уже два года!       — Я не знаю, какие документы на их стороне. Я не знаю, к чему готовиться. Все отказы были законны, поэтому я боюсь, что игра будет грязной, — исступлённо качала головой Гермиона.       — Игра будет грязной, — Пэнси уверенно кивнула. — Я боюсь, мы не имеем представления, насколько. Я пока не видела это дело, думала послать одного из партнёров, Дерека. Он взял его изначально, — удручённый и измученный взгляд обратился к Гермионе: — Я не возьму его. Я не могу выступать против тебя. Мерлин знает, что они нарыли, но если всё законно… Либо всё обойдётся мирно, что маловероятно, и ты отделаешься простым пересмотром, либо всё очень плохо, и тебя ждёт…       — Иск о превышении полномочий, из которого вытекает вотум, — закончила Гермиона. — Оба случая потребуют полного состава Визенгамота. Если я что-то упустила… Что, если я что-то упустила?       — Грейнджер, почему ты просто не подписала те чёртовы бумаги?! — взмолилась Паркинсон. — Прошло много-много лет… Твоя гордыня наступает тебе на пятки!       Гермиона сверкнула на подругу строгим, министерским взглядом:       — Есть причины этого хода. Я не знаю, какие, но они есть. Я обещала независимую экспертизу и приложу воспоминания о приеме у Дафны Гринграсс к делу. Если ты думаешь, что это просто вредность — ты не знаешь Малфоя. Он заявил о возвращении открыто, он намерен строить без препятствий. — Она многозначительно посмотрела на встревоженную Пэнси, указывать пальцем на себя при упоминании «препятствий» не было необходимости. — Если ты не будешь его адвокатом, я найду способ обойти твою связь с собственным бюро и вытащу тебя своим свидетелем.       — Грейнджер…       — В любом случае, Пэнси, если ты мне друг — раскрой хотя бы одну карту.       — Твоя победа будет означать моё поражение, — выдохнула Пэнси.       — Твоя победа будет означать моё поражение, — пристально смотрела на неё Гермиона: — Я думаю, прежде, чем мы перегрызём друг другу глотки на заседании, нам обеим стоит задаться одним вопросом: cui bono?       — Вы мои друзья… Вы мне оба родные люди, — голубые глаза прикрыла печаль. — Я вас так люблю, я не могу выбирать между вами. Почему вы поступаете так как поступаете?       — Всё очень сложно, — тонкие плечи Пэнси очутились в тёплом объятии, Гермиона прижалась подбородком к её макушке. — С меня и собственной тоски довольно, А ты участьем делаешь мне больно.       — Шекспир был великим колдуном…       Они обе позабыли обо всех исках и вотумах, стоило им обнаружить Скорпиуса в не менее впечатляющей библиотеке с Розой: за тот час, что Гермиона провела в прогулке по дому под руку с Пэнси и Блейзом, а потом — только с Пэнси, эти двое успели «спеться» — именно такую характеристику дала им внимательная Пэнси, которая предвещала эту дружбу (в мыслях Грейнджер читать: беду) ещё на приёме. Скорпиус сидел на краю стола, болтал ногой и зачитывал какую-то вырезку из статьи о драконах, в то время как Роза то и дело останавливала его и обязательно вставляла, что называется, свои пять сиклей — в драконах-то ей равных не было. Скорпиус, к большому удивлению Пэнси, не раздражался, а впитывал новую информацию с упоением, ему не присущим.       — Как он верит ей на слово! — возмущённо шепнула Пэнси. — Со мной спорит без конца…       Они жались к арке у входа в библиотеку, подслушивая ужасно пылкий и интересный монолог Рози.       — Моя дочь — маленький Кингсли Бруствер, — грустно констатировала Гермиона.       — Отдашь её в политику?       — Никогда.       Они не стали им мешать, пусть Гермионе отчаянно этого и хотелось. Она могла предвидеть, как разозлится Роза, как она затаит обиду на мать за то, что та оторвала её не столько от Скорпиуса, сколько от излюбленной темы. Краем уха она всё ещё слышала воодушевлённый пересказ историй от Чарли, которые она принесла из Норы совсем недавно, и сердце её щемило в груди: она совсем не знала, куда заведёт маленькую Рози этот интерес. В конце концов, она рано или поздно (в таких делах «поздно» не бывает) станет большой и, быть может, пронесёт любовь к детскому интересу через всю жизнь. Сколько ночей придётся провести Гермионе в муках переживаний о её судьбе? Сколько шрамов придётся обработать?.. Гермиона одёрнула себя: это — эгоистичная мысль. Ей же просто повезло поймать влюблённый взгляд энциклопедии и осесть в тихом омуте священных древних текстов… и, сердцем — дьявол, выглядеть святой. Стоит признать: Гермиона радовалась, что Роза — смела и отважна и что эта маленькая встреча, как бывает, забудется через неделю.       Гермиона трансфигурировала стол в кровать и привычным ритуалом готовила левую руку ко сну, когда Хьюго появился в дверях. Весь вечер он провёл рядом с Блейзом и теперь не замолкал о том, что tonton Blaise, вообще-то имеет огромную коллекцию самых разных блестящих машин в гараже и что Джеймсу и Альбусу они тоже очень понравились. На удивлённый вопрос о том, где же они здесь нашли не столько гараж, сколько детей Поттера, Хью просто пожал плечами и сказал, что они «сжали шарик и переместились туда».       «Туда», как оказалось, было отелем на Манхэттене, где как раз остались «Поттер и Поттересса». Гермиона приподняла брови и совсем не нашла на это слов. Пространство плавно направляло течение её чувств — она бы рада разозлиться, но что-то ей мешало…       Хью и Роза уже сопели в объятиях большой кровати, когда Гермиона, лёжа на боку поодаль от них, рассматривала чёрную непроглядную чащу леса. Первобытный, животный страх поднимался в животе и колыхал спокойное сердце, подгоняя его биться чаще — ей казалось, что вот-вот от темноты отсоединится силуэт, прильнёт к стеклу и, стоит ей закрыть глаза, просочится в комнату неуловимой тенью. Она во все глаза смотрела за стекло, которого различить не могла, и пыталась убедить себя в том, что оно есть. По венам, заменяя страх, медленно растеклась приятная истома спокойствия. Гермиона тяжело вздохнула, и вот уставшие веки налились тяжестью. Мысль об окне перетекла к мыслям о доме, спиралью крутанулась по орбите черепной коробки и пришла к «Астериону», а позже и к встрече с Малфоем в Лютном переулке — не может же это не быть дурным предзнаменованием? Он сказал, что вынужден искать другой путь и, как и присуще джентльменам, сдержал своё слово — он его нашёл.       Стены обнимали её, гладили по голове нежно, выравнивали её дыхание и трепетно прикрывали глаза. В доме все спали, и последней её мыслью перед глубокой тьмой бессознательного стала мысль о том, что силуэт, которого она так ждала из леса, был не так страшен, как Пэнси в Визенгамоте. Сидящая не рядом, а напротив.

⍣ ೋ

      Утро погладило веки свежей прохладой, любовно согрело тело — оно было невесомым и парило в тёплых облаках воздушного одеяла. Обычно тяжёлая голова была впервые по-настоящему пуста, Гермионе пришлось приложить усилие, чтобы понять, где она и что именно в жизни казалось ей раньше таким невыносимым — в момент, когда глаза распахнулись и приветственно взглянули на покачивающиеся стволы сосен за окном, всё было легко: и процесс, и возможный вотум (надуманный болезненной тревожностью), и даже вечно выкидывавший тузы из рукава супруг — ничего из этого не имело значения и влияния над её мыслями.       Кольцо едва заметно нагрелось. Гермиона окунула лицо в лужицу ледяной воды в ладонях, провела ими по горячей шее и груди, взглянула на своё отражение в ванной и с грустью отвела глаза от отдохнувшего, но сильно осунувшегося лица. Роза и Хьюго давно встали, она осталась в комнате одна, и теперь ощущения были иными: всё вокруг тянуло её расслабиться, не выходить. Может, набрать горячую ванную и остаться там на целый день…       Гермиона, прокручивая тёплое кольцо, боялась, что что-то обязательно произойдёт, как предвещала Пэнси, — тем не менее кольцо никуда деваться не собиралось. И вообще, поддаваться дому — нет ни времени, ни желания, спасибо.       Впереди день…       Я забыл свою горечь, забыл свой бесплодный крик,       Выжигающий сердце, забыл на единый миг…        Какой день? Что будет в этом дне?       Шелби с отцом ждут их лишь завтра, а сегодня ещё столько времени до ужина… Гермиона впилась ладонями в полукруг мраморной раковины, опустила голову — кудрявые пряди скатились по плечам и упали вниз. Она тяжело дышала, в оцепенении и беспомощности. Взгляд остановился на отблеске золотой полосы, обнявшей безымянный палец.       Один, два, три… Восемь.       И никаких стихов, Цирцея их побери — с чего бы ей, не вспоминавшей рифм с декаду, их вспоминать и впредь?!       Привычным жестом рука собрала непослушные кудри, стянула их и закрепила гребнем с изумрудом. На запястье вернулся серебряный браслет часов-змейки. Левая кисть обтянулась кожаной перчаткой. Она оделась в выходную форму, шею скрыл ворот чёрного свитера, ноги — ткань чёрных брюк: ни одна капля чернил не выведет её сегодня из себя. Сигарета оказалась в губах, кончик с шипением вспыхнул, раздался треск, и по горизонту за окном поползла розоватая дымка. Комнату затянуло гвоздикой — права распоряжаться собственными чувствами были отвоёваны рутинными движениями.       На пороге её ждал измотанный, запыхавшийся джек-рассел-терьер. Серебристая пасть приоткрылась, раздался голос супруга:       — Гермиона! Мне срочно нужно уехать в Эдинбург. Пожалуйста, не переживай и ничего не надумывай — у меня большие проблемы, и я не могу их отложить! Это ставки, дракл бы их побрал! Увидимся в субботу!       — Прискакал через Атлантический океан, большая честь, — оскалилась она.       День шёл гладко, если не считать иногда вспыхивавшей внутренней борьбы с ментальной магией стен и сопровождавших эту борьбу вспышек сентиментальности — часы тикали, в голову изредка лезли забытые строки давно прочитанных и горячо любимых авторов, но Грейнджер упрямо отмахивалась ментальной ладонью от этих электрических, щекочущих душу четверостиший, как от настырных, назойливых мух.       Сообщение мужа и воспоминания о встрече с Кингсли методично клевали её мозги. Гермиона раздражалась, но выразить своего раздражения не могла и раздражалась ещё сильнее — конечно, причина покоилась в окруживших её стенах, высасывающих из глубин её океанически глубокого сундука с чувствами всё то, что ей, по их железобетонному мнению, было необходимо здесь и сейчас, и на её безымянном пальце, в кольце, которое, — нужно отдать ему должное, — всасывало всё обратно с таким остервенением, что эта борьба отражалась на Гермионе странным, позабытым чувством внутреннего конфликта: внутренностями, грудью, сердцем она ощущала треск швов привычного ей контроля. Кожей и холодной (насколько возможно) головой она тщательно сшивала бреши обратно, не пренебрегая не бесконечными окклюментными иглами.       Секунды, однако, мало интересовались её состоянием и продолжали тянуться, как назло, медленно. В этих муках она спустилась вниз и закрутилась в череде событий той жизни, о которой совсем позабыла, которую вытеснила гладкость чёрного полумесяца министерского стола.       Пока дети удивительным образом сами находили себе занятия, Пэнси и Блейз угощали её крепким кофе, привезённым Забини из Бразилии, кормили её свежими бейглами с крем-чизом, копчёным лососем, каперсами и красным луком — что-то было в их желании сделать её завтрак сытным, и Гермиона ненароком подумала о своих брюках, внезапно ставших большими в талии… Они показывали ей альбом с вырезками из «Нью-Йоркской Совы» с каждым выигранным делом Пэнси и с каждым открытым волшебным отелем Забини, сборник колдографий из путешествий с тех времён, когда у Пэнси ещё было время путешествовать. Познакомили с винным погребом, для которого Забини разработал исключительные температурные чары. Водили по залитым солнцем окрестностям, хрустели снегом и сильно хвалили свой защитный барьер — Гермиона не успела вдаться в подробности: в момент прогулки откуда ни возьмись из леса выскочили Роза и Скорпиус. Роза одной рукой поправляла шапку, а другой совершенно точно сжимала самую настоящую, «взрослую» метлу.       — Откуда?! — возмущённо выдохнула Гермиона.       — Это моя, — как сын джентельмена заступился Скорпиус.       Гермиона обвела их суровым взглядом, оба переглянулись и чуть не рассмеялись.       — Не трусь, далеко не улетят, — Блейз выдохнул белый клубок дыма, — барьер не даст. А хищников тут нет.       — А свалиться с сосны барьер даст? — недовольно спросила она.       — Грейнджер, расслабься, — улыбнулся он, тяжёлая рука мягко легла на её плечо. — Покури, выпей… У нас есть отличное вино из Аргентины — был там год назад, до сих пор не попробовал, — он склонился к её уху и, глядя на шепчущихся Розу и Скорпиуса, протянул: — Сделай детям рождественский подарок и отстань.       — Ладно… Скорпиус, где твоя шапка?       Они вернулись в дом, пропустили потрясающий бокал красного вина. Пэнси познакомила Гермиону с их домашним эльфом, Вилли, и пересказала последние два года своих дел, Хьюго крутился под ногами — пришло время выбраться в город. Мальчика настолько впечатлили Статуя Свободы и небоскрёбы, что он пообещал маме стать строителем, когда вырастет. Гермиона хваталась за сердце, пока Пэнси и Блейз от души смеялись. Скорпиус и Роза липли к витринам и не отлипали друг от друга — Гермиона то и дело поглядывала на дочь, тревога внутри нарастала…       Снега навалило много, но магический квартал Нью-Йорка самым волшебным образом отличался чистотой. У коворкинг-лавки «Чернильный Нью-Йорк» (да, Магические Штаты обгоняли развитием укутанную средневековьем Европу) они встретились с семейством Поттеров, и их без того многочисленная кавалерия стала в два раза больше. Таким составом они осели в кофейне «Феникс и Фундук», славившейся своими ореховыми напитками и самым большим камином во всём волшебном мире.       По набережным плыли их фигуры, и Гермиона, не щадившая не-замечай-меня-чар на себе — что бы делать Министру Магии Великобритании в США в «такое» время? — вылавливала из общего шума и смеха отголоски своих мыслей. Что может быть величавей, что может быть прекрасней, чем этот Манхэттен, вздыбленный мачтами… и река, и закат, и кружевные шалящие волны прилива? Как ей нравился Нью-Йорк, его улицы пахли юностью.       О мгновенная юность! о гибкость, которую вечно толкают вперед…       О уравновешенная, пышно цветущая зрелость!       Мои возлюбленные душат меня,       Теснятся к моим губам, тискаются в поры моей кожи,       Волокут меня по улицам и людным местам…       Время близилось к шести, когда Гермиона устало потёрла глаза и отложила «Алхимию вне времени», купленную во время прогулки — ничего нового она не узнала и ни к каким новым выводам не пришла. За окном обширной библиотеки солнце спускалось вниз. Она размялась и решила Патронусом напомнить оставшемуся с семьёй в отеле Гарри, что ужин будет в семь, но с ужасом обнаружила, что кобура на предплечье была пуста. Тревожным движением она ощупала тело и карманы в поисках древка и, стоило ей только подумать о намерении проверить комнату как можно скорее, как в арке выхода из библиотеки появился проход в гостевую спальню.       Гермиона судорожно вздохнула.       Палочка была найдена на полу, рядом с её трансфигурированной кроватью. И что это за внезапная рассеянность? Злость (уже на себя) вновь охватила её, она глянула на кольцо: если магия окклюменции и дома действительно входит в конфликт, она должна его снять…       Гермиона всплеснула рукой и вышла из комнаты, и за дверью её ждала не библиотека, а привычный коридор. Спускаясь, она выглянула в окно. По склону бежали две фигурки. Белокурая голова Скорпиуса то и дело оборачивалась на догонявшую его Рози. Гермиона мгновенно подумала о шапке, которую Скорпиус так тщательно стягивал с себя перед каждым выходом. В прихожей она схватила его шапку, оделась и вышла на улицу. В нос ударил холодный воздух, в пазухах неприятно защипало. Залитая вечерним солнцем полоса спуска искрила серебряными отблесками снега.       Гермиона сделала несколько скрипучих шагов по вытоптанной снежной тропинке, приоткрыла губы, чтобы окрикнуть детей и поскорее натянуть шапку на нового товарища дочери, как вдруг перед Скорпиусом и Рози с треском появилась тёмная фигура. Она замерла, пальцы сами по себе вцепились в ткань шапочки в поисках опоры. Приоткрытый рот закрылся.       Раздался радостный смех: Скорпиус подбежал к отцу и тут же оказался на весу в его объятиях.       — Я к дяде Блейзу, — сказал Драко и опустил его на землю, не замечая оставшуюся в стороне Рози. — Он дома?       — Oui, сидит в кабинете, — улыбнулся Скорпиус. — Где мама? Ах, papa, это Рози! — вспомнив кое-какой этикет, Скорпиус подошёл к Рози и потянул её к отцу. — Elle peut être mon amie, papa? Рози тоже знает французский!       — Скорпиус. Évidemment.Где твоя шапка? — сказал он серьёзно, ещё не взглянув на Рози, а затем обернулся к ней, на мгновение замер и нахмурился. Протянул ей обтянутую чёрной перчаткой руку и едва заметно улыбнулся: — Как дела, Рози?       — Bonjour, Monsieur Malfoy, — Рози незамедлительно, с порывом облегчения, пожала его руку и смущённо встала рядом со Скорпиусом. — Я очень рада познакомиться с вами…       Роза Грейнджер-Уизли сказала это так, будто бы читала о подвигах месье Малфоя книжки перед сном все девять лет своей жизни. Как будто он был Сантой или зубной феей — так, по крайней мере, нарисовалась эта картина Гермионе. Она едва не задохнулась от осознания, что девочка, которую она оберегала всеми правдами и неправдами от взрослого, ужасающего Гермиону мира, только что добровольно пожала этому миру руку и выразила огромную радость, что наконец-то с ним познакомилась, и не просто познакомилась, но и говорила с ним по-французски с большим старанием, что было исключительно само по себе…       Малфой, в свою очередь, пробежался внимательным, почти отцовским взглядом по укутанной шарфом Рози, затем перевёл внимательный взгляд на дом позади неё и вот Гермиона уже смотрела в его наглые глаза на расстоянии пятидесяти футов.       Отблеск серебряного колечка в ухе при повороте головы приветливо кольнул её взгляд. Белые волосы взметнулись порывом ветра, обнажив лоб — яркое солнце и низкая температура выделили бледный шрам, подсветили и без того светлые серые глаза, и теперь Драко напоминал скорее призрака, чем человека. Его лицо сливалось с выбеленным снежными покровами пейзажем, только чёрная одежда очерчивала фигуру острыми углами. Она признала в его пальто работу Луны Лавгуд, что несказанно удивило её — это был точно такой же фасон, что носила Гермиона: ворот-стойка, длина до середины голени, почти шинельный ряд пуговиц… Её взгляд надменно-оценивающе облизал его рослый силуэт от макушки до ног и послал в мозг сигнал, что, к её великому сожалению, выглядел Драко Малфой не дурно.       Она мысленно хмыкнула от осознания, что до последней недели они никогда не виделись в её кабинете — ни на втором, ни на первом уровне Министерства. Ни в Визенгамоте, ни на приёмах: он уехал в Нью-Йорк, как только Гермиона заняла новенькое, склёпанное под изгиб её поясницы, кресло главы отдела пространственного регулирования — словно знал, чего ожидать, словно преклонил голову перед гильотиной и по-английски удалился, лишь бы не наблюдать летящие с плеч головы коллег по крови, масти и грязным деньгам.       Ни разу за девять лет. И вот он — выцветший образ, постепенно наполняющийся красками. Чёрно-белые черты, блёклая плёнка, тусклые полутона полароида. Помутившиеся, размытые, бледные оттенки теперь наполнялись цветом против её воли — морозным румянцем под пощёчинами колючего американского ветра. До прошлой недели она едва могла вспомнить, высок он или низок, но помнила, что её локоть был заведён чуть выше подбородка, когда кулак летел в его ровный любопытный нос на третьем курсе, а её нос, в свою очередь, уткнулся в его галстук при столкновении на лестнице к подземельям — на пятом. Слава Мерлину, она выросла, и, пусть на выпускном он и стоял на ступеньку ниже неё, его макушка сама еле дотягивалась до её плеча. Она с тоской подметила, что совсем позабыла, каким был его взгляд, когда жизнь ещё не развела их по разным материкам, и тут же оборвала этот поток одной только мыслью: «Астерион» подал прошение о пересмотре в Визенгамот.       Внутри неприятно кольнуло, она сжала шапку крепче и сделала шаг вперёд. Шаг и ещё шаг… Всё как было каких-то три дня назад перед домом Арундел — она дышала глубоко, опаляя ноздри морозным воздухом, щурясь от яркого солнца и ослепительной белизны склона, но не отрывая взгляда от него. Подняла руку с шапкой и помахала ей в воздухе над головой как белым флагом на французский манер, когда была уже в нескольких шагах от них. Её левая рука собственническим жестом, жестом защитника, опустилась на плечо дочери. Она протянула Скорпиусу шапку — тот нахмурился и закатил глаза.       — Невежливо, сын. Уши нужно беречь. — Драко взял шапку и натянул на его голову. — Снимешь — приклею. — Он хлопнул Скопиуса по плечу и развернулся к Гермионе и Рози.       Теперь уже обе руки Гермионы лежали на её плечах. Драко сдержано кивнул:       — Ça va, Министр Грейнджер. Где Блейз?       — В кабинете, — ответила Гермиона, уже разворачиваясь к дому. — Розали, бери Скорпиуса и пойдём ужинать.       Дети, недовольные, поплелись следом. Драко пошёл за ними, не спуская взгляда с необычной парочки: какой cauchemar — Скорпиус спелся с дочерью Министра… В любой другой ситуации любой другой отец был бы этому несказанно рад — такая связь облегчит жизнь. Такой контакт будет греть карман в любой непредсказуемой ситуации. Драко — по жизни исключение и никогда — правило, — лишь покачал головой и оскалился злой усмешке рока. Нужно напомнить сыну, что такую подругу обижать нельзя. Никогда и ни за что.       Дом опалил щёки теплом, в нос врезался сладкий аромат корицы и горячей выпечки. Раздевшись, Роза умчалась мыть руки, Скорпиус унёсся следом. В прихожей было слышно, что они боролись за место у раковины. Драко и Гермиона одновременно хмыкнули — оба были очевидно недовольны такой дружбой и оба втайне надеялись на её скорое завершение. Пока Гермиона стягивала с себя пальто, Драко учтиво, отточенной привычкой и деловым движением, прихватил его за плечики и повесил на вешалку. Гермиона прохладно взглянула на него. В каждом его действии она видела усмешку превосходства и предвкушение победы.       Драко молча оставил её в коридоре и отправился наверх, к Блейзу, так уверенно и бесцеремонно, словно он жил здесь, а не заглянул в гости. Гермиона проводила его ровную спину взглядом: он здесь ненадолго и совсем скоро уйдёт… Она потянулась за сигаретой, но запах еды напомнил ей о кухне, в которую она так и не заглянула.       Внизу вовсю орудовала эльфийка Вилли. Над огромным кухонным островом в воздухе озорно крутилась деревянная ложка, сама собой помешивая в тяжёлой медной кастрюле сливочное картофельное пюре — густое, воздушное, с кусочками запечённого чеснока и ароматом масла — он невидимой нитью тянулся по всей комнате прямо в нос проголодавшейся Гермионы. Рядом одна за другой на большие фарфоровые блюда опускалась свежая зелень.       На кухне пахло Рождеством.       Тёплым хлебом из духовки, корицей, запечёнными яблоками, розмарином и мясом, которое медленно доходило до нужной золотистой корочки. Где-то рядом потрескивал огонь, а над плитой лениво кружились специи. Индейка стояла сбоку от плиты, рядом ждала своего часа глазированная мёдом ветчина с тонкой карамельной корочкой — по её краям уже собирался густой золотистый соус, и Гермиона, сама того не желая, задержала на ней взгляд, затем остановилась им уже на другом конце острова, где остывали маленькие тарталетки с клюквой и пряными яблоками, рождественский пудинг под белым сахарным соусом, украшенный веточкой падуба, и несколько аккуратных кусочков минс-пая — сладких пирожков с начинкой из сухофруктов, яблок, специй и чего-то такого, что пахло старой Англией, камином и запертыми глубоко детскими воспоминаниями… Хогвартсом.       Вилли дёрнула ушком, будто уловила её взгляд, и торопливо развернулась к духовке.       — Ещё один момент, мисс Гермиона! Вилли проверяет!       Эльфийка в огромных кухонных перчатках, которые почти полностью скрывали её маленькие руки, осторожно вынула противень. В комнату тут же хлынул новый запах — сливочное тесто, сахар и яблоки.       Штрудель.       — Вилли думает, что чуть-чуть ещё… — пробормотала она сама себе. — Штрудель должен быть идеальный. Миссис Пэнси сказала: «Если штрудель плохой — праздник плохой».       Гермиона тихо усмехнулась.       — Вилли, я хочу тебе помочь, — Гермиона открыла кран и вымыла руки.       Потянулась за фартучком, обвила тонким пояском чёрный свитер и завязала его позади. Вилли огромными серыми глазами наблюдала за «миссис Гермионой», позабыв о пироге, так и оставив створку духовки приоткрытой. Её руки в перчатках медленно опустились на крохотную талию, обтянутую розовым платьем в белый горошек, выражение лица постепенно менялось с шокированного на восхищённое.       — Вилли, разве миссис Пэнси не помогает тебе? — Гермиона улыбнулась ей, толкнула бедром дверку — та инертно закрылась с щелчком.       — О, нет, миссис Гермиона… Миссис Пэнси очень занятая… Миссис Пэнси много платит Вилли, — всплеснула ручками Вилли.       — Это очень хорошо, Вилли, — Гермиона мысленно погладила Пэнси по голове. — Тебе на всё хватает?       — Да, миссис Гермиона, — Вилли уже пришла в себя и обернулась проверить салат. — Вилли видела Париж прошлым летом благодаря миссис Пэнси! — Вилли широко улыбнулась через плечо, ушко её дёрнулось вновь. Она щёлкнула пальцами, и тарелки с салатом полетели в гостиную. — Вилли купила волшебный фотоаппарат и собирает альбом с путешествиями, у Вилли большая коллекция платьев… множество-множество туфель! Вилли коллекционирует перчатки, — она взмахнула тонкой ручкой в огромной розовой перчатке и с гордостью покрутила ей перед длинным носом.       Гермиона улыбнулась, вперив взгляд в окно перед собой, всматриваясь в темневшие к этому часу глубины леса, в лысые ветви сосен. Маленькая Гермиона, организовавшая когда-то движение в поддержку домашних эльфов, вскидывала победный кулачок в воздух где-то глубоко внутри, как Джон Бендер из концовки фильма «Клуб "Завтрак"». Конечно, это не была та свобода, которую она себе представляла тогда, но на такие перемены — на перемены в сознании «рабов» (ужасное слово, но разве они не были маленькими рабами больших бессердечных волшебников?) — тоже нужно немало времени.       Пройдут годы и десятки лет такой небольшой для неё, но огромной для Вилли, свободы, и Вилли, быть может, найдёт себе другое дело. Станет первой среди эльфов фотографом? Или прикупит маленькое помещение и займётся печатью колдографий — может, она вполне захочет взять весь процесс под своё крыло и будет продавать зелье для проявки? Может, она будет делать всё сразу… И постепенно дети Вилли научатся обращаться к себе как к «я». Может, для них будет создан свой собственный город, и они вполне будут так же автономны, как вампиры или оборотни? Кто-то из эльфов станет целителем эльфов, кто-то — учителем или… художником. Почему нет? Может, среди них появится даже свой собственный архитектор? Они хорошо колдуют, они быстро учатся и прекрасно выстраивают коммуникацию.       Гермиона резала мягкую ветчину и думала, что в каком-то смысле стала свидетелем воплощённой в реальность давней мечты — той, которая уже забылась и перестала болью трогать сердце. Той, которая сбывается, когда перестаёшь за неё бороться.       Она отнесла индейку и ветчину к столу через взявшийся из ниоткуда проход — прямиком из кухни. За панорамным окном солнце уже клонилось к горизонту, лучи заката окрашивали потолок и стену гостиной в огненно-рыжий — Гермиона подумала, что завтра Нью-Йорк снова ждёт чистое голубое небо и пробирающий до костей мороз.       — Устроилась домашним эльфом?       Гермиона вздрогнула и обернулась: Джинни стягивала с себя огромный зелёный шарф и с восхищением оглядывала комнату. Расстёгнутое серое пальто обнажало изумрудную волну вечернего платья.       — Вы уже здесь? — Гермиона поставила на стол тарелки. — Где Гарри?       — Застрял в сугробах с детьми. Роза и… Скорпиус тоже с ними, — Джинни одарила Гермиону вопросительно-извиняющимся взглядом: — Так ведь зовут того подозрительно похожего на Драко Малфоя сорванца?       — Да, — ответила Гермиона, а затем упёрла руку в бок: — Стой, они же заходили в дом со мной минут десять назад… Они же мыли руки!       — Ой, не злись, — махнула рукой Джинни и отправила пальто с шарфом в прихожую. — Они как увидели нас в окне тут же выскочили. Кстати, почему Скорпиус без шапки?       Гермиона закатила глаза и вернулась к сервировке стола.       Ужин уже появлялся на столе в сопровождении Вилли, солнце ещё махало прощальным малиновым лучиком из-за горизонта. Гермиона зажгла свечи, наколдовала сферы и пустила их в свободное плавание под гладким высоким потолком, пока Джинни молча обходила комнату. Раздался стук каблуков: обтянутая шёлком Пэнси невесомо прошла в гостиную, руки были сведены к левому уху — она поправляла капельку серьги, когда глаза её расширились, а рот открылся:       — Это что такое? У нас есть эльф… — она лязгнула тяжёлыми гроздьями бриллиантовых браслетов, разводя руками.       — Сегодня ты щедро платишь не только Вилли, но и мне, — усмехнулась Гермиона, не отрываясь от упорядочивания столовых приборов. — Я тоже хочу в Париж.       — Ах, всё выдала!       — Пэнси, дай Министру передохнуть, — протянул доставший Министра за последнюю неделю голос. — Лучший отдых, ты знаешь… Смена деятельности.       Драко с видом хозяина дома, хозяина всего острова, опирался на арку между библиотекой и гостиной. Взгляд его был обращён к окну. Гермиона не обернулась, поджала губы, одёрнула смявшуюся белую ткань скатерти на скруглённом углу стола и теперь намеревалась раздвигать наборы столовых приборов на равное расстояние друг от друга.       — Драко! — Пэнси обернулась к нему. — Вы уже закончили? Где Блейз?       — Скоро спустится.       — Ты… — Пэнси запнулась. — Ты остаёшься на ужин?       — Если вы не против, конечно, — внимательные уши Гермионы различили усмешку, правый висок мог бы поклясться, что почувствовал на себе пристальный взгляд.       — Я не против, Гарри тоже, — тут же ответила Джинни и загадочно улыбнулась. — Так даже лучше.       Рука Гермионы остановилась над тарелкой на долю секунды, но затем продолжила свой путь к вилке. Джинни скрылась в арке.       Она больше чувствовала, чем видела, что Драко обогнул стол и приблизился к окну. Затем на её руки легла длинная тень — его силуэт закрыл часть горизонта, и Гермиона оказалась на тёмном острове среди оранжевого сияния. Не поднимая головы, она взглянула на него: Драко поднял руку к окну, и та мгновенно накрылась кожаной перчаткой. Пальцы легли на стекло и легонько вжались в поверхность.       Пэнси положила руку ей на плечо, поджала губы. Гермиона пустым, ничего не выражающим взглядом обогнула голубой изгиб её радужек в надежде заметить хоть каплю сострадания.       — Если ты против, — прошептала ей на ухо Пэнси, чуть сжав плечо, — я попрошу его уйти. С ним мы живём на одном острове, а с тобой — на разных континентах.       Ласковым жестом, жестом смирения, Гермиона погладила её руку и кивнула.       — Всё хорошо.       Так или иначе, она сама напросилась: какое право она имеет выставлять за дверь друга семьи своей подруги в канун Рождества? И что для неё этот ужин, если не необходимый, неизбежный вечер перед разгадкой тайны Нортумберленда? Гермиона напомнила себе, что они здесь ради дела. Хотя она и очень надеялась провести этот вечер хорошо.       Мгновением позже Пэнси уже опустилась в мягкое кресло у окна, вынырнула из высоких туфель, поджала ноги под себя и накрыла их шёлковым подолом чёрного платья. Из воздуха материализовался вязаный плед и опустился на её свёрнутое клубком тело.       — Не мутнеет по краям? — спросил Драко, ни к кому конкретно не обращаясь.        Гермиона, конечно, поняла, что вопрос был адресован Пэнси, и, позабыв об асимметрии стоявшего на столе букета сухоцветов, озадаченно взглянула на удобно устроившуюся подругу. Пэнси высунула аккуратно уложенную голову из-под пледа и отрицательно покачала ею.       — Нет. А должно?       — Я думал, могут быть проблемы. Местность… Трудная. Но сетка держится хорошо.       Гермиона с ужасом складывала три реплики в один умопомрачительный факт. Её застывшая над вазой рука дёрнулась. Она наспех отвернулась.       Целеустремлённо обвела взглядом сплетающую библиотеку и гостиную арку, повернула голову влево и очертила кольцо окон, скруглённые углы. Каждое помещение имело свои бреши в стенах — из каждой комнаты можно было попасть в любую другую, не совершая никаких лишних действий. Артерии дома соединялись и расходились, непрерывное течение пространства и его удобство начало обретать личность — личность хозяйки: последовательной, иногда ленивой, иногда — специально усложняющей себе жизнь… Отсекающей лишнее, точившей остроты, мягкой и не терпящей излишеств.       Стены цвета её лица, лабиринты комнат — отражение её упорядоченного и неугомонного мозга. Как они расширялись и менялись местами, повинуясь её настроению, пульсировали и дышали с ней в унисон. Соединение бетона и чистого белого мрамора ускользало от невнимательного гостя. Но гармония материалов и линий не утаилась от тщательного анализа, развёрнутого во внимательной к деталям голове Гермионы — не стоит забывать, она провела долгие годы в рейдах и комиссиях, в чертежах и котлованах. Она знала, что такое хороший дом, знала, что за «хорошим» стои́т, и чего оно сто́ит       Температура, которая сама подстраивалась под тело, звукоизоляция — вечно подслушивающее Силенцио, ослабевающее и усиливающееся в зависимости от неозвученных потребностей. Её гостевая спальня, в которой ей было спокойно, когда она оказалась там в лучах собственного гнева — как ей было тихо опускаться на кровать, как чисты были мысли, как ясны были чувства, и как успокоилось нутро, стоило ей испугаться вида за окном. Если бы не кольцо… Что бы она чувствовала, если бы не сопротивлялась? Пространство складывалось в мелодию, обретало ритм, стремилось биться в унисон с её сердцем. Был у неё один живой камень в Нортумберленде. Но самым живым домом в итоге обладала Пэнси Паркинсон.       Гермиона оглянулась через плечо на силуэт Драко в темневшем позади океане — его руки были опущены вдоль тела, расправленные плечи скрыли от неё окончательно севшее солнце. Он стоял на носу бетонного корабля. Рассечённый раскалённой добела леской горизонта: светлые волосы на фоне черневшего небосвода и руки, купавшиеся в отблесках мутных волн. Гермиона удивилась реакции собственного тела: губы разомкнулись, с языка чуть не слетело его имя — она была готова заставить его строить на утёсе в принудительном порядке, пока изнутри поднималась тоска: за что же с ней так жестоко то, что ей хотелось бы превозносить? И в людях-то ценнее честности и чести, ценнее доброты, любви и верности, всегда лишь сила быть самим собой. Смелость, которой ей не хватало — не то ли резало ей душу? И пусть он выбрал грязный путь и им ей угрожал, не был ли он справедлив… Не заслужила ли она своего поражения, своей боли за ношу прошлых обид — так все писали, что злом не срубишь зло, но зло ли он?       Эти равнины безмерные и эти реки безбрежные — безмерно       безбрежен и ты, как они…       Вновь это был несанкционированный литературный процесс. Гермиона проглотила это сиюминутно. Отложила анализ в дальний угол черепной коробки, рвано выдохнула и ушла.       Пэнси незаметно выглядывала из-под пледа, смотрела на Гермиону с лёгким прищуром. Цепкий взгляд ловил все перемены в обычно невозмутимом лице, пробежался по рукам, сжимавшимся в кулаки и раскрывавшимся натянутыми, расправленными пальцами, по тонкой напряжённой шее, дрогнувшему плечу. Пэнси была наблюдательна и знала, что Гермиона Грейнджер не была женщиной, которую можно было легко удивить. И она никогда не видела на лице подруги такой странной эмоции: Гермиона выглядела до глубины души поражённой и совершенно испуганной.       Она видела двух близких ей людей — этот вид каким-то образом отпечатался на её сетчатке как навечно воткнутая в веко колдография: знакомый с детства профиль Драко в алых лучах, его тень, прикрывшая Гермиону щитом от наступавшей ночи. Он смотрел на океан, провалившийся в далёкую дрёму своих мыслей, пока Гермиона медленно переводила на него взгляд, полный неизвестной Пэнси эмоции, и приоткрывала губы, чтобы в следующую секунду их сомкнуть.       Пусть это будет признание, сказала себе Пэнси. Рано или поздно, думала она, Министр Грейнджер подпишет его проект, а затем ещё один и ещё один… Драко просил её об услуге на приёме. Как же он сказал?.. Пэнси вздохнула и решила, что не будет играть ни в какие игры: каждый из них ей дорог, и она не позволит архитектурному яблоку раздора упасть в её тщательно оберегаемом саду. Она не будет просить за него прощения у Гермионы и не будет убеждать Драко остановиться. Она отдаст дело Дереку и уедет подальше на время процесса. Давно нужно в отпуск.       Гермиона накинула пальто и, не застегнув сапоги, ступила на террасу.       Треск сигареты успокаивал мысли, дым прошёл в лёгкие с морозным воздухом и осел приятным туманом в рассудке. Как она не могла догадаться, что Пэнси выберет своего однокурсника, мужа своей подруги, друга своего мужа, строить свой первый в жизни дом? Гермиона почувствовала себя совсем юной, совсем как тогда… Когда они были разделены факультетами и ничто не могло бы соединить змеюк и львят, кроме клетки спаренных занятий. Снова это дурацкое чувство… Маленькая грустная нотка ревности — у них есть история, и Гермиона, со всем её рвением, никогда не сможет затмить совместное взросление совместными вычитками прав и кодексов. Во взрослой жизни было трудно найти хорошего человека, а завоевать его — ещё труднее. Но ведь у неё тоже была история…       Вместе в юности, в зрелом и старческом возрасте, неизменно       друг к другу привязаны, верны друг другу, -       Тогда опускаю я голову и отхожу поспешно — зависть съедает       меня       Гермиона молча проглотила эту иголку негодования и, с треском затягиваясь, подумала о хорошем: она любит Пэнси. Этого достаточно. Дом ей и правда нравился, просто строил его человек, который нравился, мягко говоря, меньше. Если он дорог Пэнси — пожалуйста, но, ради всего святого, она не позволит этим впечатлениям обмануть себя. Он остаётся на ужин? Кстати, с какой стати он остаётся на ужин? Не дай Мерлин он перейдёт на школьное «Грейнджер» — она не только не подпишет проект «Семи Сестёр», не только разгромит его на суде: она вернёт государству дом на Арундел-стрит одним росчерком Прытко Пишущего Пера и глазом не моргнёт! В конце концов, завтра они, наконец, встретятся с Малтисанти и отправятся домой, так что привычная жизнь не за горами. Гермиона надеялась, что хотя бы Шелби проводит время хорошо в родных стенах, потому что в этих… внезапно стало тяжело.       Всплеск тревоги заставил её бесконтрольно приглаживать складку на пальто. Она бесилась — достала палочку и взмахом разгладила ткань.       Семейный ужин предполагал семейные узы. Связь между людьми. Гермиона знала Пэнси, уважала Пэнси, а Пэнси любила и уважала Гермиону в ответ. Гарри хорошо познакомился с Блейзом Забини около семи лет назад на задании по отлову сбежавшего из Азкабана Димиуса Ганнела — тот скрывался по отелям в США, и Забини, как владелец большой сети собственных и знаток всех владельцев остальных, поднял на уши все отели и достал негодяя буквально из-под земли: он залёг в самом дешёвом, почти позабытом местечке, открытом в заброшенной части магловского метрополитена ещё в '95-м году.       Джинни — это Джинни. Она, может, и не так часто контактировала с Пэнси, но часто оказывалась под рукой на встречах Забини и Гарри, когда Блейз и Пэнси ещё жили в Британии. Как знаток магического спорта, уверенный журналист и просто весёлая женщина, она часто присоединялась к ним на Министерском поле для квиддича. Джинни была боевой и беспощадной — после бладжера, прилетевшего прямо между ног, Блейз начал читать её колонки в «Пророке», прожужжав Пэнси все уши о «рыжей бестии Поттера». Пэнси была заинтригована, но совершенно не ревновала: Забини был без ума влюблён в неё ещё с первого курса. Пэнси никогда не ревновала.       И каким боком здесь появился Драко Малфой? Их с Пэнси и Блейзом дружба была обусловлена теми годами, о которых Гермиона предпочитала не думать. Но почему же Джинни! Что на неё нашло?       Гермиона докурила сигарету и налегла плечом на колонну, вглядываясь в мутную синюю даль. По синеве горизонта ползла розовая дымка. Ей необходимо перестать думать о нём как о нежеланном проекте. Это избавит всех от неловкости и не испортит им Рождество — следующее ждать ещё целый год, поэтому это стоит провести хорошо. Она приняла решение просто не говорить с ним. Конкретно с ним. В доме, помимо детей, ещё целых четыре взрослых человека, которые были ей довольно близкими людьми. Нет. Они были её единственными друзьями.       И кстати об отцах и детях… Где была Астория в рождественский вечер?       Гермиона усмехнулась этой мысли: наверное, там же, где был её собственный муж. Конечно, срочные дела… Работа и так далее… Может, тяжбы титула Первой Ведьмы? Хотя она с трудом представляла себе, как в идеальной глянцевой семье может произойти такое вопиющее разделение — она усмехнулась: для кого-то ведь и её семья была своего рода глянцевой…       Теперь она думала о семье, оставленной на Рождество в Норе! Разумеется, чей бы гиппогриф бодался: Гермиона сама ставила на первое место что угодно, только не традиции. Но, поскольку человеческие слабости не были ей чужды, свои оправдания она считала обоснованнее и весомее чужих.       Она не могла сравнить своё дело и дело мужа всерьёз…       Рональд любил спорт — пожалуйста, Рональд купил команду — хорошо, Рональд решил инвестировать в развитие магического спорта — допустим, ведь лишних галлеонов не бывает, если они чисты и непорочны.       Но Рональд решил нажиться на невнимательных лудоманах… Кажется, это именно то, чем он занимался? Но спорт — это же нечто большее, думала она. Это же… это же чьё-то занятие, чья-то жизнь, посвященная тренировкам, турнирам, победам и поражениям. Это чьи-то руки, гордо поднимающие над головой увесистый кубок как знамя. Это чьи-то слёзы, пролитые над сломанной метлой… Это рука, протянутая к золотому снитчу, ловкая и целеустремлённая кисть, продолжающая движением тела мысль, отвечающая на вопрос «зачем?» режущим «заткнись и делай!» — это, думала Гермиона, мне близко, пусть я этого и не понимаю и очень боюсь. А вот они не боятся. И она бы приняла Рона там, над зелёным морем на фоне трёх колец, как она это делала долгие годы до этого. Поддерживала бы его, находя в нём отражение собственных ценностей.       Рональд, конечно же, решил сыграть с ней в другую игру, правила которой она сейчас с хрустом ломала в своём кабинете. Участников которой она ласковой рукой отправляла за чугунные прутья. Это она с ухмылкой дула на игральные кости, это она пыталась играть честно, засыпая под боком у самого главного проходимца. Пока она увольняла Перси Уизли, чтобы не дай бог кто-то обвинил её в кумовстве, под носом её сладко сопел ласковый и рыжий Мавроди-Уизли. Это он обвёл её вокруг безымянного пальца. Она невольно подумала, что стала пешкой в его шахматной партии, ощутила себя грязной, и измена пятилетней давности только сильнее тыкала её носом в эту грязь. Разве не она допустила это? Разве не она сама зашла так далеко?       Пока супруг творил дичь пять лет к ряду, мысли Гермионы крутились по орбите общественного блага, её настроение влияло на каждого волшебника в Магической Британии… Это совершенно другое. Это нечто большое и весомое, думала она, и подбородок сам по себе приподнимался выше, но следом она вернула его обратно, вспомнив мантру In lumine superbia latet. Ей ли судить собственного мужа? А, с другой стороны, кому, как не ей, его судить? Такими, как он, она завтракает, обедает и ужинает каждый четверг на больших открытых заседаниях Визенгамота…       Гермиона совершенно не хотела об этом думать, она даже была бы рада вернуться к мыслям о жене Малфоя, да хоть о самом Малфое, но было уже поздно. Поезд раздражения уже нёсся по рельсам её неугомонной головы. Тот, чьим делом она восхитилась, откровенно её презирал, а тот, кто ничего значительного не создал, конечно, открыто её любил — и то, любил с большим знаком вопроса. Простить, не простить… Подождать весну, сорвать ромашку, погадать — и то надёжнее, чем полагаться на себя в вопросах милосердия. Прощать предательство не входило в её парадигму ценностей, но те с таким натужным скрипом натягивались под общественным давлением, что её личность давно разделилась надвое: о, к этому часу ей не нужно было бы никого убивать, чтобы создать два цельных крестража. Один с её лоснящейся Персоной, другой — с бездонной Тенью.       Она резко выпрямилась и развернулась к двери. Может, эффект дверного проёма сработает сейчас как надо?       Эффект не сработал: проём не вытеснил горечь разочарования, не вернул ей былого наслаждения от созерцания дома подруги, но она перешагнула порог, и ей на помощь пришёл показавшийся из-за угла Хьюго. Он тяжело дышал, словно играл в догонялки: его лицо раскраснелось, а волосы взмокли. Он улыбнулся Гермионе и сказал:       — Tante Pansy говорит, что on doit dîner. Она разрешила нам смотреть фильм в кино-комнате за ужином…       — Не хотите посидеть с нами?.. Я накрыла стол на всех, — не скрывая грусти ответила Гермиона. — Что за фильм?       — Про какого-то… монстра. — задумчиво ответил Хьюго, явно что-то вспоминая.       Гермиона опешила и вопросительно взглянула на сына.       — Tante Pansy сказала, что это её любимый фильм на Рождество. И сказала, что любит того монстра, parce qu’il est… vert.       — Ах, так и сказала? — Гермиона уже догадалась, какую услугу оказала ей Пэнси.       — Oui, — кивнул Хьюго.       — Потом расскажешь?       — Конечно, maman, — он помахал ей и с радостным топотом скрылся где-то в коридоре.       К возвращению все её труды были безвозвратно испорчены: стол был сужен до шестерых и стал круглым, тщательно разложенные под острым глазомером Гермионы столовые приборы тут и там лежали кривовато, скатерть чуть съехала, и букет сухоцветов накренился вновь — Гермиона вздохнула, тяжело сглотнула комок раздражения, кольцо нагрелось снова.       Ужин начинался с рассеянного Блейза, перевернувшего графин с водой неосторожной траекторией локтя («Putain de merde, милый!» — Пэнси). Гермиона обернулась к столу в момент, когда стеклянный носик готовился соприкоснуться со столом. Драко, Джинни и Гермиона взмахнули палочками одновременно и одновременно высушили скатерть так, что она задымилась. Пэнси рассмеялась и охладила ткань, после чего прерванная беседа продолжилась как ни в чём не бывало. Гарри и Драко стояли у окна и о чём-то оживлённо говорили — от Гермионы не ускользнуло и то, что оба изредка смеялись. Она постаралась вернуть отвисшую челюсть на место — прошло много лет, и все они давно переросли давние предубеждения, пусть Гермиона и оставляла за собой право идти в них до конца. Что же, все её львята приняли давно забытую ими змею в свой круг и глазом не моргнули. Моргнут ли они, если его иск лишит её должности?       Джинни плавала по гостиной уже с бокалом вина в руке, пока Пэнси громко нахваливала нью-йоркские будни. Гермиона прислонилась к стене поодаль от закурившего сигарету Блейза. Он притянул к себе золотую сферу и вычитывал под ней какие-то документы рядом с пустым волшебным проигрывателем. Гермиона скользнула взглядом по деревянной полке к музыкальной библиотеке — разноцветные полупрозрачные шарики размером с галлеон были подписаны вручную, и Гермиона с лёгкостью узнала выверенный почерк Пэнси.       Она вытащила первый попавшийся, поднесла его к лицу и вчиталась:       — Пэнс, я не знала, что ты фанат Айс Кьюб… Здесь и Билли Холидей… Alt-j… И Веспера Вейл! Разве она не пропала, когда обнаружилось, что её пластинки щедро сдобрены амортенцией?       — Ой, этот странный рэп — коллекция моего мужа, — ответила ей с другого конца комнаты Пэнси. — Билли Холидей и Аlt-j — мои. Я была на концерте год назад, ты никогда не говорила, что у маглов бывают концерты не хуже, чем у нас…       Забини хитро растянул губы в улыбке:       — Чем-то цепляют эти ритмы и стихи… А у Весперы хорошие первые альбомы. Моё никому не интересное мнение: до мировой славы её талант был неогранённым алмазом среди всей волшебной музыки.       — Я очень люблю музыку маглов, — говорила Джинни. — Думаю, старые чистокровные снобы многое упускают, слушая по кругу «Ведуний»… Я полюбила Мадонну и Майкла Джексона ещё на восьмом курсе.       — «Ведуньи» распались пять лет назад, — протянул Драко. — И многие чистокровные имеют музаболы Майкла Джексона. Есть легенда, что он был волшебником.       — У тебя есть музабол Майкла Джексона? — выгнул бровь Поттер. — Мир сошёл с ума… Может, у тебя над кроватью ещё висит плакат Ланы Дель Рей?       — Нет, но он висит над туалетным столиком Астории, — совершенно искренне ответил Драко. — В Нью-Йорке трудно жить только волшебной культурой. В Магических Штатах в целом все ценят прогрессивность, друг у друга учатся и так далее…       — Волшебники разве что не снимают кино… — грустно сказал Забини.       — Может, я хочу в Штаты? — задумчиво протянула Джинни, глянув на мужа. — А давайте поставим музыку? И вообще, давайте уже есть.       Джинни выбирала музыкальные шарики по обложке. Она опустила ярко-оранжевый в чашечку проигрывателя, не заботясь о том, что услышит дальше, прокрутила громкость до комфортной для диалога, поставила на шаффл и первой оказалась за столом.       Залитая тёплым мерцанием сфер и свечей гостиная наполнилась тихим звучанием седьмого трека с альбома «If You Can Believe Your Eyes and Ears». Бокалы зазвенели, распитая дамами бутылка опустела после первого приветственного круга. С хлопком появилась Вилли с новой, и неугомонная, всё ещё удерживавшая в голове все проблемы земли, Гермиона не нашла, куда деть собственные руки, и предложила мельтешившей вокруг эльфийке помощь. Теперь она раскладывала ветчину по тарелкам под дружелюбные подначивания друзей:       — Присядь хоть раз, Грейнджер, — взмолилась Пэнси.       — Гермиона, я тоже настаиваю, — улыбнулась Джинни, когда на её тарелку опустился сочный кусок мяса. — Пахнет божественно… Вилли, ты просто чудо.       — О, миссис Джинни Поттер, это рецепт миссис Пэнси! — ответила эльфика, левитируя непочатую бутыль вина к столу.       Пэнси самодовольно улыбнулась Джинни, но послала Вилли воздушный поцелуй:       — Ты, Вилли, лучше меня с ним справляешься…       Эльфийка поджала ушки и залилась краской в цвет вина. В дымке, в сладком полумраке медовые лучи на лицах тесно сплетались с запахом медовой глазури. Стол обогатился блюдами, воздух сгустился, на окнах закрутились магические узоры мороза.       О теле электрическом я пою,       Легионы любимых меня обнимают, и я обнимаю их…       — Мне нравится, что Министр Грейнджер такая строгая только на работе, — улыбнулся Блейз. — Всё-таки в кругу семьи не зазнаётся.       — Ох, Блейз, я могу составить протокол ужина, хочешь, будем под розой? — съязвила Гермиона. — Но qui se croit grand se fait petit.       — Даже не старайся, Блейз не знает ни слова по-французски, — махнула рукой Пэнси.       — Зато я отлично говорю по-немецки, — Блейз придвинул тарелку к краю стола, когда рядом показалась Гермиона с занесёнными над блюдом щипчиками. — Нас тут таких двое, да, Драко?       — Я и французский знаю, — тот прокрутил ножку пустого бокала.       — И латынь, — добавила Пэнси. — Не скромничай.       — И откуда у вас столько времени…       — Итак, французский? — Пэнси оглядывала стол бархатным прищуром, — Гермиона, я, Драко… Гарри? Джинни?       — Я честно скажу, что сильно пытался, — хмыкнул Гарри.       — Я знаю, — победно кивнула Джинни. — Я работала целый год в Париже. Когда это было? В две тысячи десятом? — она обернулась на Гарри. — Не важно. Но язык… поганый. Мне немецкий нравится больше, хоть идёт он ужасно туго. Я предложила Гарри тоже нанять своих, хах, месье… — она глянула на Гермиону, прятавшую улыбку за подносом над Пэнси. — Джеймс категорически не хочет ничего учить… У Альбуса шанс есть.       Вилли с плеском разлила вино по бокалам и скрылась на кухне, пока Гермиона снимала кусочек ветчины и опускала его на тарелку Пэнси. Пэнси притянула Гермиону за талию и уткнулась напудренной щекой в чёрную ткань свитера на её бедре. Гермиона, как могла, локтем погладила Пэнси по голове в ответном жесте ласки, но внутренне ощутила укол раздражения: Пэнси, останется пятно…       — Что же, три француза на два немца и одного англичанина, — улыбнулась Пэнси. — Какое счастье, что британцы не колонизируют наш маленький райский островок. Вы в меньшинстве, — она отпустила Гермиону и, взяв бокал, отсалютовала Гарри. — Quelle joie!       — Мы все британцы, — напомнил ей Гарри.       — Какие-то ещё языки? — закатил глаза Блейз.       — Парселтанг засчитывается? — наигранно невинно спросил Гарри.       — И даже тут он особенный… — рассмеялась Пэнси. — Ну и туз в рукаве, Джинни.       Джинни рассмеялась вместе с Гермионой. Драко скрыл улыбку бокалом.       — Я сейчас заговорю по-немецки и устрою вам Вавилонскую башню, — серьёзно пригрозил Блейз.       — О, Забини, в конце-то концов, — Гермиона оказалась между Пэнси и Драко и снимала с подноса кусок ветчины для тарелки Малфоя. — Французы не компания для немцев, но можно пить французское вино.       В непосредственной близости своего бедра к его плечу Гермиона ощущала только недовольство. Сама вызвалась — теперь расхлёбывай. Но оказалось всё совсем не страшно. Драко услужливо отклонился на спинку стула — непонятно, только ли чтобы дать ей пространство или чтобы поглазеть на изгиб министерского бедра? — и, когда она расправилась с нарезкой, огладил её лицо ласковым взглядом: не то в качестве благодарности за открывшийся вид, не то в качестве немого ответа на её фразу.       — Вот! Настоящие ценители немцев! — кивнул Блейз.       — А Гермиона вроде и немецкий знает, — вставил пять галлеонов Гарри, отсалютовав ей бокалом.       — И латынь, — снова подхватила Пэнси. — Ну и время же было. Кажется, мы провели в Визенгамоте половину жизни.       — Noblesse oblige, — отмахнулась Гермиона, вернувшись на место: в голове, кажется, взорвалась библиотека, на всё находилось ёмкое словцо… Она принялась оттирать блёклый след пудры с кромки свитера.       — Для какой работы нужен немецкий? — поинтересовался Драко, покручивая бокал в руке.       Гермиона встретилась с ним взглядом — обещала же не разговаривать! — окклюментные стены заволокли взгляд пеленой, и аппетит мгновенно пропал. Эта мелодия… Эти мечты о Калифорнии в такой зимний день. Действительно, она была бы в безопасности и в тепле, если бы была в Эл-Эй — то есть подальше от Лонг-Айленда, от «Астериона», от него. Она откинулась на спинку в ответ, потянув за собой бокал, щедро отпила, даже не принюхавшись, как делала обычно. Вопрос коварный, вопрос с подвохом. Драко же, будто бы дразня — хотя, конечно, никого он не дразнил — поднёс бокал прямо к носу и вдохнул перед глотком.       — Я общаюсь со многими людьми. Чем больше языков я освою, тем мне будет легче. Сейчас я учу испанский.       Никакого испанского она, конечно, не учила, но происхождение немецкого словарного запаса раскрывать при всех не намеревалась. Она усмехнулась такому ответу: испанский? Почему не китайский? Рональд, оставь меня в покое.       — Насколько я помню, чары перевода отлично справляются с международными отношениями, — безобидно продолжил Драко и сделал глоток вина.       — Что же, Драко, зачем тебе тогда французский, немецкий и латынь? — подначила его Джинни. — Или прогрессивные Магические Штаты настолько освоились в мире маглов, что приходится носить с собой три словаря, чтобы не засмеяли за чары?       — Французский — чтобы лучше видеть. Немецкий — чтобы лучше слышать… — съехидничал он, пародируя детскую сказку. — Я волк с Лонг-Айленда, мне жизненно необходимо говорить на языках моих любимых клиентов… Существуют языковые личности, вы знаете?       — Кусаешься? — толкнула его в бок Пэнси.       — О, да, на немецком я просто невыносим, — кивнул Блейз.       — Я тоже это замечала, — кивнула Джинни, блеснув идеально сложенной волной волос. — На французском у меня просто будто сносит крышу. Я никого не стесняюсь и ничего не боюсь…       — Не то что бы на английском ты чего-то боишься, — припомнил бладжер Забини.       — Да нет же, — она рассмеялась. — Ну как это сказать… Я могу говорить о чём угодно и совсем иначе чувствую вещи.       — Да, конечно, новый язык — новые… границы, — сказала Гермиона. — На английском у каждого слова есть своё прошлое, какой-то контекст: социальный или эмоциональный. Новый язык этого лишён, слава Мерлину. На нём можно нести чушь и не утопать в стыде годы спустя…       — И выстраивать новый контекст и новую личность: всё же границами нашего языка в каком-то смысле обозначены границы нашей личности, — Драко обращался к Джинни. — Приятное чувство — начинать с чистого листа.       — В таком случае, моя личность весьма ограничена…       — В этом нас двое, Поттер, — смиренно ответил Блейз.       Гермиона снова вернулась к Малфою взглядом. Очертила его подбородок, косую ухмылку, казалось, прилипшую к его губам и никогда их не покидавшую, резкий профиль — он смотрел на Джинни очень дружелюбно, но его слова разрезали её сердце надвое.       Зачем бы он говорил о чистом листе сейчас? Чтобы она думала о том, что дома её ждёт грязный, запятнанный, помятый и исписанный пергамент? Конечно, вряд ли он делал это специально, но её границы были весьма широки, и сердце интерпретировало фразеологизм на свой манер, пользуясь своим контекстом…       Гермиона вспомнила, что вообще-то существует палимпсест, и ей вполне приятна мысль о начале не с чистого листа, а с исписанного и знакомого. Она снова отпила вина с мгновенным ощущением детской радости — в нос ударила вишнёвая косточка: наконец, у вина тоже появилась личность.       — А что там с твоей латынью, Малфой? — сказал Гарри, разрезая мясо. — Это писк моды на Лонг-Айленде? Или у тебя есть клиенты с того света?       Все рассмеялись, кроме Гермионы. Острые уголки губ Драко закрутились полуулыбкой, но в глазах не было ни веселья, ни блеска. Он лениво потянулся и забарабанил костяшками пальцев по столу, как бы раздумывая над ответом.       — Латынь весьма полезна в создании зданий, в создании новых защитных чар, в защитной алхимии, в целительстве, — он отклонился, по бледному шраму побежал отблеск света. — И многом другом. Но изначально… Честь обязывала, — сказал он словами Гермионы. — Давным-давно.       Серые глаза в мгновение потяжелели, остановили своё внимание на её запястье, поднялись к сгибу руки и к плечу и ползли всё выше, пока не остановились на невозмутимом, словно выточенном в мраморе лице. Правой рукой Гермиона прижимала прохладный бокал к горячей щеке, поблескивая бриллиантами в широком золотом кольце, обнявшем её безымянный палец — единственный праздничный лоск в далеко не праздничном образе. Драко следил за отблесками — смех вернулся к глазам, они хитро улыбнулись первыми, следом улыбка коснулась и всего лица, словно он вспомнил какую-то нелепую шутку, но совсем не спешил ею делиться.       Подрагивавшие пальцы левой руки на противоположном от него краю стола нетерпеливо забарабанили по поверхности.       — В какой такой службе нужна латынь? — мирно поинтересовалась Гермиона, про себя удивившись своему дружелюбному тону. Это было на неё настолько не похоже, что на последнем слоге растянутая в улыбке линия губ дрогнула и чуть не обнажила враждебный оскал.       — Пришлось преодолевать бурный поток римских пергаментов целителей, чтобы вытащить мою Пенелопу из цепких лап страданий, — Драко наигранно потянулся к сердцу и схватился за воображаемую, вогнанную в грудь, стрелу. — Любовь зла.       — Я слышал об Астории, — сочувственно ответил Гарри. — Мне очень жаль…       Гермиона сомкнула губы плотнее, улыбка покинула её лицо моментально. Левая рука мгновенно соскользнула с края стола, пальцами она вцепилась в ткань скатерти над коленом — слегка сжала и разжала шершавую льняную складку подушечками указательного и большого пальцев, прокатила между ними. Кисть близилась к своему обыкновенному вечернему ритуалу — судорога и агония. Голова непривычно потяжелела под весом ощущений, которые обычно до неё не долетали, разбивались об окклюментный купол.       — Не стоит, Поттер, — невозмутимо ответил Драко. — Не будем об этом.       — Не будем об этом, — кивнул Блейз, занеся бокал над столом. — Главное, что наш Одиссей не угодил по пути в цепкие лапы Калипсо!       — Да, — Драко грустно улыбнулся. — Не угодил…       Может, поэтому она и не пришла? Гермиона не знала, чем была больна Астория, но когда-то давно слышала об этом от Пэнси. Что-то родовое… проклятье или наследственная болезнь — она была слишком занята судебными тяжбами, чтобы разобрать. Зато теперь Гермиона вспомнила сидящего где-то в доме Скорпиуса. Мальчишку, о котором она, скорее всего, будет неустанно слушать последующий месяц: Рози была, кажется, действительно без ума от сорванца.       Пальцы вновь сомкнулись на складке скатерти, сжали её со всей силы.       Что за боль доставала теперь до сердца? Она бросила взгляд на кольцо: так быть не должно…       — За здоровье близких, друзья, за колдомедиков и целителей!       Гермиона взглянула на Драко.       Пока бокал с вином тянул руку вверх, заносил её над столом для звонкого соприкосновения с бокалами гостей, Гермиона смотрела на Драко Малфоя. Он выдерживал её взгляд и не прятал боли: глаза были пусты, полны грусти; на губах застыла тусклая тень улыбки. Хитрый прищур век исчез, их тяжелила тоска — горькое смирение со всеми мёртвыми петлями судьбы. Лицо мужчины, терпеливо сносившего удары плетью долгие годы — но об этом Гермиона могла только догадываться.        Гермиона превозмогла свою боль, свою злость и ужасное, невыносимое раздражение, связанное с его дурным характером и вытекающим из него грядущим заседанием. Переступила через себя, свою гордыню и эго на одно недолгое мгновение: под звон хрусталя, смешки и улыбки она опустила голову, едва заметно кивнула ему, тем самым протянув невидимую руку к его руке — как бы погладив его в знак понимания и искреннего, человеческого сочувствия. Драко ответил ей наклоном головы, его бокал ударился об её целенаправленно и особенно громко.       Всё это неприятно очеловечило Драко Малфоя в её глазах. Она легко представляла себя на его месте: жить с бомбой замедленного действия не просто изнурительно… Любить бомбу замедленного действия — самоубийство. Она была уверена, что memento mori — полная чушь, если дело касается людей, которых любишь, бережёшь и защищаешь. Помнить об их смерти, ещё хуже — знать, что скоро их не станет, — это добровольно пришить к сердцу таймер, который каждым тиком вгоняет в орган кол, и каждым таком его прокручивает. Что же… Она тоже имела такой дома, только он был с рыжим отливом и имел табло с коэффициентом, и смерть его была метафорической…       — Ну, как дела в Министерстве? Тут же собралась его добрая половина, — Блейз метнул взгляд на Гарри, а затем на Гермиону.       — Ужасно, кругом идиоты, — дорвался до своей любимой темы Поттер. — Воюем с Отделом магического транспорта за право пользоваться базовыми правами.       — О, это моя любимая история, — хмыкнула Пэнси, царапнув тарелку ножом. — Уродец Беннет всё ещё не помер?       — Думаю, можем нанять Милисент… Ускорить процесс… — шутливо тянул Забини.       — Я что-то пропустила? — округлила глаза Джинни.       — После ухода Кингсли, — объяснял Гарри, — Главой Отдела магического транспорта стал Беннет. Достать порт-ключ теперь как достать звезду с неба.       — Мистер Беннет — это бутылочное горлышко нашего волшебного мира, — холодно сказала Гермиона, портсигар щёлкнул, сигарета с треском зажглась, пустив цепную реакцию — Блейз закурил следом. — Убивать мы его, конечно, не будем. — Она метнула взгляд на Гарри, не поворачивая головы. — Но запретить фантазии об этом я не могу…       — Лучше бы поставили на его место Перси, — скучающе протянула Пэнси.       Драко Малфой расслабленно, с тенью усмешки следил за Гарри и Гермионой — мгновенно ставшими Главным аврором и Министром. Его это забавляло столько же, сколько и Блейза — тот раскуривал магловский табак с тягучим удовольствием, глаза его были по-кошачьи сощурены, по-кофейному карий взгляд обтекал лица Гарри и Гермионы. До Гарри дошла цепочка ароматов сигарет — он не сдержался и тоже закурил. Над столом волшебством Пэнси образовался поток воздуха, уносивший дымку прочь от её чувствительного, вздёрнутого носа.       — Так-так, моя любимая тема… подтасовка, свои люди на местах, кумовство! — низко рассмеялся Блейз. — Хоть в чём-то я лучше…       — Ну уж нет, Забини, никаких подтасовок, к нам можно попасть только если щедро заплатить… — пошутил Гарри.       Гермиона похолодела: они действительно будут обсуждать внутренние дела за одним столом, у которого буквально есть уши? Любопытные, с колкой серебряной серьгой в мочке! Гермиона кое-как натянула обратно свою невозмутимость, фыркнула и махнула рукой открывшему рот Блейзу:       — Нет-нет, мы не будем обсуждать это. Опять работа? Я устала.       Она выложила карту похуже… карту слабости, которую хранила на самые экстренные ситуации, чтобы прикрыть что-то более весомое — не выдаст никаких подтасовок, своих людей и уж тем более кумовства! Такое было, да, она раскаивается, но вести об этом речь под Люмосом серых насмешливых глаз напротив, которым ещё предстоит как-то объяснять причины отказов, — увольте. Голова ещё тяжёлая…       Гермиона наигранно потянулась, чуть свела плечи, приспустилась на стуле и вытянула ноги во всю длину. Поставила бокал на ногу и как бы возвела очи горе, совсем страдальчески — должно отвлечь, сбить с рельс этот распалённый поезд внутренних интриг. Загривком она буквально ощущала волнение Блейза, готовившегося к этому обсуждению, казалось, с пелёнок… На помощь пришла всепонимающая Пэнси:       — Наконец-то, — она очаровательно закатила глаза и тряхнула головой, пустив преломлённый отблеск капельки бриллиантовой серьги в путь по лицу Драко. — Слава Мерлину, никакой работы. Давайте поговорим о том, о чём говорят все бывшие однокурсники каждый раз, когда встречаются… — выдержала театральную паузу, но, не услышав предположений, шумно вздохнула: — О бывших однокурсниках, конечно…       — А я уже был согласен на розу над столом, — качнул головой Забини.       Гермиона прикрыла глаза и превратилась в призрака. Под веками то вспыхивал, то остывал размытый свет — сфера кружила прямо над её головой, успокаивала привычной формой. Она представила, что это просто её кабинет. Тут не пахло ладаном, не клубился серый успокаивающий дымок, но потрескивала её любимая сигарета. Не было стула напротив, чтобы сложить ноги… Нет, стул был, но он был занят. Да ещё и кем?       Она распахнула глаза, обожглась о яркое пятно сферы.       Ты должен приучить свои глаза к ослепительной яркости       света и каждого мгновенья твоей жизни.       Слишком долго ты копошился у берега, робко держась       за доску…       Ухватила обрывок фразы, брошенной Гарри. О чём они вообще говорят? По венам текло аргентинское пряное вино, по лёгким струился гвоздичный дым — вкупе с кольцом получался привычный триптих, защищающий её от стрел ощущений. Но в рамках ментальной магии дома привычный холст непривычно трескался…       Веки прикрылись вновь. Что-то внутри тяжелело вслед за головой.       Теперь я хочу, чтобы ты был бесстрашным пловцом,       Чтобы ты вынырнул в открытом море, крича и кивая мне,       и со смехом окунулся опять…       — …стала загонщиком. Я просто обалдел, это же Падма, она никогда в жизни, мне кажется, не летала…       — Милисент стала самой крутой из нас, — слышался голос Пэнси. — Торгует артефактами. Я, конечно, десять лет думала, что она переехала в Китай — как же!       — Да, жуть. Никак не поймаем, — усмехнулся Гарри, глянув на Гермиону, но та этого не увидела. — Невилл зато добропорядочный траволог. Стоило покинуть Аврорат — женился…       — На Аббот? Я видела заметку в «Пророке»…       — Да-да, мы виделись на Чемпионате в Аргентине, — бархатный голос Блейза клонил Гермиону в сон. — Помнишь, Пэнс? Малфой, ты, кстати, засранец, так и не сказал, куда так заторопился тогда, а я уж и забыл совсем…       — Дин Томас открыл студию в Эдинбурге. Пишет портреты, живые, — не дала вставить слова Пэнси. — Никогда бы не подумала, что у него такой талант.       — Боюсь представить, насколько он богат. С нынешними-то расценками галлеонов не напасёшься на свою говорящую голову…       — Так он на студию копил с университета. Ты думаешь, само пришло? Это тебе не старые деньги. Он рисовал волшебные плакаты для квиддичных клубов последние пять лет!       Блейз магией разлил вино по бокалам, откинулся на спинку кресла и устало выдохнул:       — Мерлин, мы стареем.       — Это ты стареешь, — заметила Пэнси, тонкой рукой откинув прядь волос от лица. — Мы как-то держимся.       — Спасибо, дорогая…       — Иногда мне кажется, что Хогвартс был в прошлой жизни, — отпив вина сказала Джинни.       — В прошлой жизни мы не платили налоги… — подоспел Гарри.       — И не ходили к целителям из-за спины, — шутливо добавил Блейз.       — И не читали международные соглашения перед сном, — сухо произнесла Гермиона себе под нос.       — О-о-о, нет, Грейнджер, ты читала, — развеселилась Пэнси. — Просто тогда тебе это нравилось…       Гермиона улыбнулась:       — Тогда я была молода и наивна.       Молодость, щедрая, страстная, любвеобильная — молодость,       полная сил, красоты, обаянья,       Знаешь ли ты, что и старость придет столь же красива, сильна,       обаятельна?       — Ты была страшна, — с удовольствием поправил Блейз. — Я до сих пор помню, как ты довела до слёз профессора Бэбблинг вопросами про руническую симметрию.       — То была научная дискуссия…       — Это был допрос с пристрастием. Это была игра на выживание, — воодушевлённо говорил Забини.       — И профессор проиграла, — хитро ухмыльнулась Пэнси.       — А как ты гоняла нас летом перед восьмым курсом? — продолжал Забини. — Никогда не забуду, как ты всучила мне палочку, лишь бы я отстал! Я впервые увидел в тебе человека именно там…       — А как… — Пэнси расхохоталась. — Нет-нет! Это моя любимая история! Как вы выкладывали лестницы и стены голыми руками, а Грейнджер разбивала их Бомбардой, лишь бы насолить!       — Это было задание только для меня, — усмехнулся Малфой.       Гермиона ухмыльнулась. Да, она была такой всегда.       — Да, и я помню день, когда Драко стал старостой после всего этого, — улыбался Блейз. — Грейнджер можно было заливать водой, настолько она полыхала гневом! Во имя всего святого, это был лучший год из всех.       — Надо же, я этого не знал, — смеялся Гарри. — Хотя вообще-то я не удивлён…       — Я была в бешенстве, — не сдержала улыбки Гермиона. — Я думала, вас всех исключат.       — Ты дала мне задание отстроить мостик. Я помню, с какой стороны ни подойду — везде камни, грязь и обломки, а ты стоишь посреди этого кошмара с видом главного инженера и говоришь: «Забини, творческий подход!»…       Гермиона рассмеялась.       — И палочку Грейнджер выдала тебе из жалости, — припомнила Пэнси. — На это было невозможно смотреть.       — Ну, зато ты полюбил копаться в грязи, — хмыкнула Гермиона. — Была же польза?       — О, да. Ты сделала мне карьеру, — он задумчиво добавил: — Я до сих пор вспоминаю запах карьера… Этот минеральный воздух и палящее солнце… Тонна охлаждающих чар. Как Нотт сходил от жары с ума, и мне, единственному слизеринцу с палочкой, приходилось ночами сидеть в библиотеке и придумывать, как сделать чары холоднее и долговечнее. Я клянусь, я чуть не сошёл с ума в поисках рун.       — Зато твои охлаждающие чары отлично дополнили нашу винную коллекцию, mon amour.       Они идут по дороге, и с ними их спутники, их минувшие годы,       С ними бредет их детство,       Им весело шагать со своей собственной юностью, со своей       бородатой зрелостью..       — Моё любимое воспоминание это практическая часть ЖАБА в Кнойдарте, — Джинни задумчиво приложила бокал к губам. — Как мы поймали Драко. Как он бесился, когда Гарри его по ошибке освободил. Это было ужасно смешно, я столько эпитетов в жизни не слышала…       — Я провёл в овраге у львиной палатки два дня, — что-то Драко стало не смешно… — Всё, что я сказал тогда, и на половину не описывает того, что я пережил, Джиневра.       — Ни в какое сравнение не идёт с моей неделей под Петрификусом у «Воронов», — отрезал Блейз.       — Сижу под деревом, делаю арифмантическую карту… — вспомнил Гарри. — Местность подсвечивается, думаю: сейчас-то освобожу Томаса и Патил. Ночь кромешная, глаз выколи… А я иду под дезиллюминацией, листья эти шуршали так, что я потом долго думал, как меня самого не упекли в плен. И вроде пришёл, куда надо. Огляделся — никого. Делаю шаг и как полетел вниз. Чувствую под руками что-то дышит, ну и давай бросать Фините. Встал на ноги — смотрю прямо на Малфоя…       Драко зажмурился, приложил ладонь ко лбу и скрыл не то боль от одного воспоминания, не то улыбку: плечи его сотрясались от смеха.       — Я обалдел, конечно, в темноте было сразу не различить… Он под Петрификусом ещё был. Оглядеться не успел — только пятки сверкали. И чего ты меня не вырубил?       — Чем, Поттер? — усмехнулся Драко, «Поттер» звучало подозрительно похоже на «идиот». — Палочки были у Лонгботтома. Хотя мог бы и кулаком, признаю, но было как-то не до тебя. В лагере меня ждали с распростёртыми объятиями…       — Точно-точно. Гермиона рассказывала, что отправила тебя за златоглазками, а ты просто исчез… Могу только представлять её лицо, когда ты вернулся спустя два дня.       — Жаль, я это пропустил. Эх, мы там жуть как веселились, — качал головой Забини. — Протащили всех возможных порошков — магловских, волшебных. Там уж не разбирали… Как вспомню… Как мы вообще выжили?       — Да уж, мы отделались медовухой, — закатила глаза Джинни.       — А выпускной… — томно протянула Пэнси. — Июль, жара, костёр в Запретном! Я помню, как меня чуть не утащила русалка в Чёрное озеро. Гойл вытаскивал меня чуть ли не за волосы — эта сука прицепилась намертво, думала, я мальчишка с каре…       — А где Гойл? — спросила Джинни. — Я и думать забыла об этом…       — В Румынии, — прервал грядущее оскорбление Драко. — Разводится.       — Опять? — диву далась Пэнси.       — Третий раз.       — Впечатляет…       — Он считает брак интересным социальным экспериментом, — усмехнулся Забини.       — А дети у него есть?       — Теоретически — да…       Смешок прокатился по гостиной.       — Лаванда, слышал, открыла издательство, — Драко, вероятно, смертельно желал её включения в диалог. Хотя она… она не думала, что ему могло быть известно об этой её ране.       Гермиона приоткрыла глаза и прямо посмотрела на бессовестное или… любопытствующее лицо напротив, исследовавшее её реакцию одним брошенным на секунду взглядом в её сторону. Краем глаза она уловила руку Пэнси, стремительно накрывшую и сжавшую ладонь Драко, и её предостерегающий, грозный взгляд следом.       — Да, а Меган Джонс устроилась в «Пророк» привет-ведьмой… — заботливая Пэнси мастерски отбила эту карту.       Гермиона ничего не знала об издательстве. Не знала и откуда Малфою могло быть известно о Лаванде и Роне — и известно ли вообще, или он просто решил включиться в бессмысленное обсуждение, чтобы не выглядеть скучным или высокомерным (в этом не было нужды: он был скучным и высокомерным вне зависимости от молчания или диалога) и выдал единственное, что дошло до него? Могло ли быть такое, что она сходила с ума и во всём видела попытку себя разбить? Выбить почву из-под ног перед процессом?       Выстроенная стена спокойствия треснула, но Гермиона глубоко вдохнула и выдохнула. Собрала последние капли достоинства и демонстративно прикрыла глаза вновь. Тяжесть охватила конечности, электрическое напряжение коротало мозг — если она не перестанет сопротивляться собственным мыслям и чувствам, всё это выйдет ей боком. Но Лаванда… издательство? Неужели это карма? Не мудрено, что люди веруют в богов — с такими поворотами Грейнджер была готова уверовать в дьявола: это было её дело… это была её мечта…       …я простираю грёзы под ноги тебе,       ступай легко, мои ты топчешь грёзы…       Забытая, не достигнутая мечта… Гермиона Грейнджер похоронила её в своем пепле, переродившись, будто феникс, удобрила слезами и оставила там, да-ле-ко… Ну вот, только не воспоминания! Подушечкой большого пальца она погладила обруч кольца, шероховатость камней. Снять или не снять? Что бы случилось, сними она его прямо здесь и сейчас?       — Что там с твоим мужем, Грейнджер? — любопытный Забини ничего о Лаванде и Роне не знал, и по несчастливой случайности посчитал уместным задать этот вопрос следующим. — Даже сюда долетает «Пророк»…       Не снять.       — Всё замечательно, процветает… — смиренно ответила Гермиона.       — Упрашивает маму переехать из Норы, — устало вздохнула Джинни. — Ни в какую. Как вам: родители самого богатого человека Магической Британии отказываются от поместья?       — Поместье — прошлый век, — отрезала Пэнси. — Я их понимаю.       — К слову, как дела в «Астерионе», Драко? — спросила Джинни. Гермиона — давайте скажем мягко — окончательно обалдела, но выдать её мог лишь дрогнувший уголок губ. Когда Джинни начала следить за Драко? Гермиона понятия не имела, что кто-то помимо неё и семейства-хозяев дома знал название его бюро. Джинни продолжила: — Мы с Гарри хотели бы переехать. Ну знаешь, — её рука накрыла руку мужа, Гарри держал на лице улыбку. Они словно делали ему… предложение? — Я присмотрела землю в Порткерно. Точнее неподалёку. Думаем, может, тебе было бы интересно придумать что-то? Я оценила дом Пэнси и Блейза, — она обвела взглядом гостиную, — мне такое очень нужно.       Глаза Гермионы открылись. Она медленно вернула телу ровное, статное положение — настолько медленно, насколько это было возможно, чтобы не привлечь внимание. Как настороженная кошка, почувствовавшая опасность, навострившая уши и шугающаяся каждого звука. Бокал оказался у губ, глоток был сделан щедрый. Она слышала и чувствовала грохот сердца в ушах, кровь шумела. Она не могла поверить в то, что слышала..       — Я буду строить для вас, — искренне улыбнулся Драко. — Порткерно — это замечательный выбор. Потрясающая местность. В Корнуэлле есть ещё много интересных точек. Если захотите поискать ещё — я могу помочь с выбором.       — Мы будем только рады любой помощи, на самом деле, — ответил Гарри, вернув на переносицу сползшие очки. — Это для меня тёмный лес. Хотя я частый посетитель тёмных лесов… Ну, сами понимаете, честь обязывает или как там.       Гермиона мысленно прокляла Гарри, но внешне улыбалась. Вот он, сюрприз. Её руки потянулись к бутылке, она взяла её, звонко ударившись кольцом о горлышко, разлила вино себе, сидевшему справа Блейзу и сидевшему слева Гарри. Она встала. Не могла сидеть. Ей нужно было срочно куда-то деть этот запал. Обогнула стол, чтобы долить вина в пустой бокал Пэнси — та погладила её снисходительным «пожалуйста, расслабься хоть раз» взглядом. Драко она, к её сожалению, тоже не оставила умирать от жажды, и также не упустила его вдруг ставшего хищным лица. Пока вино лилось из горлышка по краям его бокала, он, склонив голову так, чтобы видеть её лицо, ответил:       — Да, конечно. Надеюсь, не возникнет проблем с Законом о Национальном Магическом Наследии, — уголок его рта пополз вверх только с левой стороны — ухмылка была адресована исключительно обслуживавшему его Министру. — Мне отказали раз семь, — он лёгким кивком указал в сторону Гермионы, — за последние полгода. Я боюсь, вам стоит выбрать место подальше от побережья. Новые законы намекают мне, что любой интересующий лично меня берег — волшебный.       Гермиона, закончившая с его бокалом, возвышалась над ним мрачной тенью, закрыв его от Пэнси и частично от Блейза. Он откинулся на спинку стула и открыто взглянул снизу вверх в её помрачневшие глаза. Чёрт возьми, он откровенно смеялся над ней…       — А что не так с побережьем? Это же южный берег Корнуолла, — протянул Блейз с искренним любопытством. — Я там всё объездил ещё в университете. Магического потенциала там мало, лей-линии не пересекаются никаким сверхъестественным образом. То ли дело Нортумберленд…       Блейз, чёртов Блейз — специалист по земле, главный магический геолог и геодезист, прирождённый арифмант, грамотно использовавший данные интеллекта, наследства и запала, — норовил сейчас попасть на первое место в списке самых нежелательных и самых желательных лиц Гермионы Грейнджер одновременно. Ей казалось, её душа расщепилась, и она стояла на двух расходящихся под ногами берегах: спереди в неё вглядывалась серая бездна, в которую ни под каким предлогом нельзя было прыгать, какими бы ухищрениями она ни заманивала, а позади — открытое небо, обещающее крылья и ответы. Ответы на многие вопросы.       Одно «Нортумберленд» звенело в голове эхом, словно она была бокалом, по которому ударили серебряной ложкой на приёме. Что это такое… Прошло всего две секунды между вопросом Блейза и её ответом, но она была готова взорваться от волнения. За эти же две секунды она метнула взгляд на Гарри, который мгновенно нахмурился, немного выпрямился, но тут же обмяк обратно — он чувствовал себя в равной мере заинтересованным и зажатым в тисках непринуждённой беседы: нельзя было взять и накинуться на Блейза с расспросами сиюминутно. Гарри не был дураком, и его методы тесно сплетались с методами Винса Лангсли, как думала Гермиона. Он обладал таким ужасно недостающим ей качеством — терпением. Он умел ждать.       На третью секунду Гермиона поняла: это самое ужасное и самое интригующее Рождество в её жизни. Драко пристально взглянул на Блейза, но Гермиона решила, что Нортумберленд останется на десерт — это не дело его ушей. Ни в коем случае.       Она развернулась к Забини:       — С побережьем всё так. К сожалению, — она оглянулась через плечо на Гарри и Джинни, — это очень долгий бюрократический процесс. Придётся потерпеть, — с лукавой усмешкой она взглянула на Драко: — подождать экспертизу.       — Я с радостью её проведу, — как бы между прочим заявил Блейз.       — Мы подождём, — заверила Джинни. — Всё нормально.       Если бы взгляд был пистолетом, в её виске совершенно точно уже была бы пуля — так пристально и упрямо Драко смотрел на неё. И если кому-то из ужинающих могло показаться, что вопрос закрыт и в гостиной вновь наступило веселье, то внимательная Пэнси одной кожей плеча чувствовала перепад температуры слева от себя. Гермиона обогнула его стул, бокал Джинни наполнился, и стекло зазвенело:       — За дом для Поттеров!       Гермиона старалась дышать и ни о чём не думать. Хоть и чувствовала на коже безымянного пальца неприятное тепло. Она раздражалась тем больше, чем больше думала о поганом шахе, поставленном её королю одним только Драко. Не стоит и говорить, что фигура Кингсли близила дело к нелицеприятному мату. Стоило ей вспомнить о нём, диалог покатился в дебри политической реки:       — Что у вас, кстати, с учениями? — внезапно спросил Забини. — В «Пророке» постоянно ноют о маглах, но у нас тут сильно обеспокоены и в МАКУСА.       — Всё нормально, — пожала плечами Гермиона. Взгляд Драко тут же обвил её цепями.       — Какое определение у «нормально»? — с каким-то странным интересом и резкой прыткостью, не свойственной Драко, прозвучал этот вопрос для Гермионы.       — Нормально это — нормально, — мотнула головой Гермиона в жесте это-же-очевидно.       — Всё сложнее и сложнее купить землю, — удручённый Блейз, завидев Вилли с Шарлоткой, улыбнулся. — Вот и десерт.       — Если ты ещё раз вложишься в магические земли Аризоны, я сама тебя засужу.       — Они перспективны и магически активны, — шарлотка приземлилась в тарелку, и Блейз занёс над ней вилку.       — Блейз, там у трёх инспекторов давление в черепной коробке чуть не размозжило им мозги похлеще Бомбарды…       — Американские инспекторы — идиоты.       Гарри хмыкнул в бокал:       — Никогда не думал, что буду скучать по британской бюрократии.       — Ты просто не видел американскую, — отозвалась Пэнси. — Здесь любой губернатор мнит себя маленьким королём.       — Это называется федерализм, — сухо поправила Гермиона, десерт пах волшебно… В животе скрутило, всё же, внутренняя борьба не дала ей насладиться ни ветчиной, ни индейкой с пюре в должной мере.       — Это называется бардак, дорогая.       — Магические маршруты закрываются. Перевозки через Атлантику дорожают второй квартал подряд. Американцы перекрывают северные порталы под предлогом безопасности. Европейцы отвечают проверками на артефакты. МАКУСА злится на ваши новые законы о лей-линиях, — буднично перечислил Забини и отправил в рот большой кусок шарлотки. — Как думаете, чего порт-ключи в США так неохотно выдают?       — Наши законы касаются только Британии, — ответила Гермиона.       — О, нет, — усмехнулась Пэнси. — Британия давно перестала быть просто Британией, милая. Ты теперь говоришь от лица половины Европы.       Гарри поставил бокал.       — Что говорят американцы?       Пэнси переглянулась с Блейзом.       — Они считают, — осторожно начал Блейз, — что Европа пытается монополизировать магическую инфраструктуру.       — Инфраструктуру чего? — шарлотка смотрела на Гермиону с явным желанием попасть ей в рот, но диалог норовил его занять первым.       — Земли, — ответил он. — Источников. Лей-линий. Старых территорий. Магических пород. Всего.       — Это абсурд!       — Не совсем, — вмешалась Пэнси. — После ваших новых ограничений на строительство в Шотландии и Уэльсе американские инвесторы потеряли миллионы.       — Потому что нельзя бурить магическую землю как нефтяную скважину, — иступлённо рассмеялась Гермиона.       Гарри тяжело вздохнул.       — Прекрасно. Международный кризис из-за камней.       — Камни… Это лей-линии, Поттер, — если бы у Забини были очки, он бы их с умным видом поправил. — США неровно дышат к конфликтам на востоке, — продолжил Блейз. — МАКУСА же, в свою очередь, сильно обозлились на Магическую Европу еще после процесса Тейлора. В Конгрессе и в «Сове» тщательно следят за процессами и взятым политическим курсом. Пока французы, немцы и прочие отмалчиваются и живут своей жизнью, Британия остаётся центром внимания, — он взглянул на Гермиону. — Таким образом, маглы — лишь предлог. Хотя их конфликт, кажется, серьёзный. Но я искренне думаю, что это лишь сотрясение воздуха…       Гермиона взмахнула палочкой, над столом распустилась волшебная роза, и адресована она была исключительно Драко — тот это, кажется, понял и так: на губах ответом расцвела загадочная полуулыбка, и смотрел он на Министра неприлично пристально. Воздух ощутимо сгустился под магией таинства.       — Если и ты обвинишь в этом «Призраки Илфорда», я за себя не ручаюсь, Забини, — Гермиона звонко опустила вилку и отодвинула десерт. — Это идиотизм. Тейлор мог бы выкупить квартал, и никто бы не повёл бровью. Это что, разумно? МАКУСА видят угрозу в справедливости?.. Что же, я готова пожить без плаката Ланы Дель Рей над туалетным столиком, если это сократит коррупцию.       Её острый взгляд был прикован к Блейзу.       — Я всё понимаю, Грейнджер, и я полностью на твоей стороне. Судя по всему, они злятся, что ты не продолжаешь политику Кингсли.       — Что до Штатов, — взволновано говорила Пэнси, — мне кажется, дела действительно клонятся к войне. Учения маглов меня беспокоят.       — Гермиона, разве у тебя не было встречи с Конгрессом в начале срока? — поинтересовался Гарри.       — Была, — ответила она, с интересом взглянув на Пэнси: — Это было совершенно не агрессивное чаепитие. Более того, мы пришли к тому, что конфликты маглов между нашими странами никак не повлияют на взаимоотношения волшебников.       Пэнси посмотрела ей прямо в глаза. Драко тяжело вздохнул:       — Министр Грейнджер, некоторые вещи происходят за отполированной гранью вашего Министерского стола. И некоторые угрозы не приходят через парадную дверь с документами и печатями.       Слова «Министр» и «Грейнджер» в его речи словно существовали отдельно друг от друга: первое произносилось протяжным, откровенно насмешливым тоном, а второе звучало резко и рвано, совсем как в школе… Гермиона перевела на Малфоя такой тяжёлый взгляд, что он прижал бы плечи и ссутулил спину сидевшего напротив! Разумеется, если бы на месте Драко сидел некто менее уверенный в себе. Драко не повёл бровью, склонил голову в ожидании ответа, и серые глаза опасно, надменно блеснули.       — Да, некоторые приходят через адвокатские конторы, — прямо заявила Гермиона.       Пэнси закусила нижнюю губу, брови её приподнялись, и глаза обратились к потолку; она опустила подбородок на сомкнутые в замок руки и, казалось, была готова молиться вслух о мире в своём доме. Гарри и Джинни, ничего не сведущие об обрушившемся на голову подруги прошении, ничего особенного в возражении Драко не заметили, но переглянулись, когда Гермиона ответила. Блейз сверлил взглядом Драко, дожёвывая свою внезапно растерявшую сладость шарлотку.       — Что же, если это может восстановить… правосудие — почему бы и нет? — лениво улыбнулся Драко, откинувшись на спинку стула. Пальцы его остались на краю стола, он едва слышно отбивал ими ломаный ритм, не стремясь попасть в такт звучавшей мелодии.       — Как предусмотрительно, — скопировала его позу Гермиона, сложив руки на груди. — Особенно когда параллельно ведётся разговор о внешних угрозах.       — Предусмотрительность редко бывает лишней.       — Предусмотрительность или давление?       Сфера над столом качнулась, отбросив тёплый отблеск на белую скатерть.       Драко не изменился в лице.       — Удивительно слышать, что законные процедуры воспринимаются как давление.       — Забавно, — Гермиона усмехнулась. — Обычно именно те, кто обладают достаточным влиянием, чтобы не обращаться к процедурам, больше всего любят говорить о законе.       Серые глаза напротив стали холоднее. Драко с чувством и расстановкой произнёс ответ, и тон его напоминал профессорский:       — Так обычно и бывает… те, кто получает власть, начинают считать любое несогласие угрозой.       Воздух в комнате стал плотнее; дом, казалось, уловил перемены внутри себя — энергия Гермионы Грейнджер, которая и так была на взводе весь день и вечер, ополчилась на стены и начала давить на них в ответ. Пространство, может, и пыталось сгладить остроту лезвия, по которому вальяжно шагал Драко босыми ступнями, но выходило это плохо. Сфера замерцала. И Драко, внезапно лицом растерявший пренебрежительность, свёл брови в секундном выражении замешательства — уж не тому ли, кто эти стены возвёл, знать, как они должны себя вести?       — Представить оппонента человеком, который боится перемен, — прохлада дошла и до её тона. — Удобная позиция.       — Разве это не так? — спокойно спросил Драко. — Разве не боятся того, чего не могут контролировать?       Гермиона медленно подалась вперёд, оторвавшись от спинки, и положила руку на стол. Горячей ладонью ощутила прохладу скатерти, но тыльную её сторону мгновенно накрыла ладонь Джинни. Левая рука под столом неконтролируемо дрожала — перчатка потеряла силу.       Забини, закуривший три реплики назад, растянул губы в улыбке и рассмеялся:       — Мерлин… Рождественский ужин. Семья, друзья, дети. И два самых упрямых человека Британии решили устроить судебное заседание вместо десерта… Я живу для этого! Ave, Гриффиндор!       — Я предлагаю вам обоим прошерстить глубины ваших всеобъемлющих сердец и найти в них оливковые ветви. Обменяться ими и забыть обо всём до окончания вечера, — Пэнси была настроена серьёзно.       Веточка омелы внезапно расцвела над столом, заместив собой розу. Воздух разрядился, и Гермиона и Драко взглянули на неё с нескрываемыми эмоциями: Гермиона — с сомнением и недовольством, Драко — с широкой улыбкой, правый уголок рта чуть выше левого.       — Я ставлю музыку, — Пэнси встала, — не просто музыку — Билли Холидей! И вы все забываете о войнах, политике, несчастном Беннете и танцуете со мной.       Довольно твердить о войне! да и самую войну — долой!       Чтобы мой ужаснувшийся взор больше никогда не видал       почернелых, исковерканных трупов!       Что-то приподняло Гермиону со стула — не то рука Джинни, не то улыбка Гарри. Они заманили её в свой вальс третьей лишней, шутливо прокружили и передали в руки Пэнси. Драко и Блейз о чём-то заговорили. Пока клубы дыма от кончика сигареты Блейза улетали к потолку, Гермиона растворялась в странном вихре. Вихрь этот состоял из непростых эмоций, четверостиший, обрывков фраз, брошенных в лицо Драко, и брошенных им ей в ответ. Резкая смена темпа течения вечера вскружила ей голову, и, поднявшись, она ощутила давление выпитого вина в висках. Слава Мерлину, оно не развязало ей руки настолько, чтобы броситься на него с кулаками…       — I'll be… seeing you… — Пэнси нежно прикрыла веки и обернулась в руки Блейза, Драко отступил, и Гермиона спиной ощутила его тень позади.       Рука, протянутая ей, была пуста. Гермиона не сразу поняла, что он протягивает ладонь не чтобы что-то передать: это был жест приглашения к танцу. Она заметила смех в глазах Пэнси и Блейза. Они мягко смотрели на неё и едва заметно кивали, подталкивая к перемирию. Но её лицо, лицо закона и порядка, оставалось лишённым нежности.       — Что это? — спросила она.       — Оливковая ветвь, — ответил Драко, не отрывая взгляда. — Не хотел портить такой хороший вечер, но мне показалось, я его испортил.       — Совсем не показалось.       Гермиона не спускала взгляда с открытой ладони перед собой и смотрела на неё достаточно долго, чтобы различить на ней линии.       — Я знал, что всё не так плохо, — рядом оказался Гарри, покачивавшийся в мечтательном полутанце с Джинни, он вернулся вниманием к жене и уже тише добавил: — Дому быть.       Гермиона взглянула на его воодушевлённое лицо, на счастливые глаза Джинни, уже предвкушающие вид стен на побережье Порткерно… Тяжело вздохнув, она вложила бившуюся дрожью, левую руку в его руку.       Прикоснуться, не больше? и вот я уже другой человек…       Талия сжалась в грубой хватке, спиной она ощутила кончики его пальцев, тёплую ладонь. Многострадальная левая рука мёртвым грузом лежала в его ладони — Гермиона отказывалась переплетать пальцы.       Движение толкнуло её вперёд, она вдохнула J'ose, спускавшийся с его шеи — её нос оказался в той интимной зоне, где округлый пудровый аромат раскрывался сандаловым деревом. Эта грустная нижняя нота резанула не столько ноздри, сколько канат её выдержки. Лезвие гильотины оказалось в свободном полёте: повинуясь приказу гравитации, оно летело вниз к её шее. Её рука силой сжала его руку, пальцы с горем пополам всё-таки сплелись, и открытый, полный неусмирённой злости взгляд встретился с серыми, совсем… совсем не злыми глазами.       Пахнут духами дома и квартиры, на полках так много духов,       Я и сам дышу их ароматом, я знаю его и люблю,       Этот раствор опьянил бы меня, но я не хочу опьяняться…       Грудную клетку прожигали обида и злость: бог с танцем, и да поможет Мерлин Астории, но неужели он действительно не понимает, чем могут закончиться его нелепые игры в справедливость?       Гермиона сглотнула ком, дыхание сбилось на неловком повороте вокруг оси — хотя движение было медленным. Где-то позади слышалось красивое пение Пэнси — как она любила эту песню! Она тенью появлялась в поле зрения Гермионы, парящая в руках мужа, светящаяся опьянённым, выдержанным в аргентинской бочке счастьем. Рыжие волосы едва колыхались где-то поодаль, и при очередном повороте было видно, как Джинни совершает весёлый поворот под рукой Гарри и оседает в его правой руке. Что-то доброе витало в воздухе, что-то невинное и святое окружало её. Нежность кануна Рождества — остров вдали от всего мира…       Что-то сердцебиение зачастило, и злость будто магическим шариком перекатилась от груди к рукам, к глазам — Гермиона не плачет по пустякам и уж тем более не плачет на глазах у Драко Малфоя, но что-то происходило с телом. Что-то осушило рот, и захотелось пить; вся влага собралась под радужками, и вот острые черты лица напротив скруглились — она опустила голову и упёрлась взглядом в шов чёрного свитера.       Что до хватки под её рёбрами: пальцы осторожно гладили спину, едва заметно, в границах, отведённых женатой ладони. Гладили, как гладят бездомную, злую собаку, в попытке подружиться, показать, что теперь ей ничего не грозит. Но Гермионе-то что-то грозило… Она это знала, чувствовала загривком. Безобидный взгляд угрожал ей вполне открыто: за стенами этого дома, через целый океан, на её столе лежала прямая угроза её жизни, подписанная этой притворно ласковой рукой. Что она забыла на изгибе её спины?       Драко внимательно следил за ней, но Гермиона этого не замечала — её взгляд по-прежнему был устремлён в ткань. Рука на талии поддерживающе поднималась под рваные вдохи и сострадательно опускалась с выдохами, ладонью ловила биение сердца где-то далеко, внутри — было же оно у Министра? Он отнял её от изгиба, и совершать поворот под аркой мужской руки предстояло уже Гермионе.       Это совсем не шло ей: когда все леди вокруг, кружась, опоясывали подолом шёлковый блестящий круг, нежно касаясь кончиками волос предплечий любимых мужчин — что могла предложить Гермиона, кроме спины, которая под электрическим натиском чувств, коротающих её мышцы, скоро перестанет быть ровной? Кроме собранных подчистую волос, кроме идеально выглаженных брючных штанин и взгляда, полного презрения и… и много чего ещё — это ведь то, о чём предупреждала Пэнси?       Ей хотелось рассмеяться — стоило послушать подругу. Зря она так… Но невыносимо быть министром — да и просто человеком, связанным с политикой, — имея чувства, сопереживание и рану на сердце. Быть министром и плакать над всеми жалобами уязвлённых слоёв волшебного общества невозможно… И как можно опустить ментальный щит под умелым легилиментным взглядом того, кто точит на тебя зуб?       — Я чувствую как кипит этот большой мозг, столько вопросов… но предпочту не отнимать удовольствия их задать, — тихо сказал Драко.       Внимание отстало от свитера, и голова вновь поднялась. Последовал ровный ответ почти сквозь зубы.       — М-м… Не чувствуется, с каким нетерпением я жду конца этого представления?       Его губы накрыла улыбка, тёплая рука чуть сжала её ладонь:       — Do I not think on thee, when I forgot am of myself, all tyrant for thy sake? But, love, hate on…       — О, так это всё ради моего блага?.. — Гермиона почти задохнулась от возмущения, брови выгнулись в откровенном изумлении.       — В это трудно поверить, — Драко склонил голову, серебряный взгляд добродушно и чуть снисходительно гладил её веки.       — … порок рядишь в пленительную ложь и делаешь милей достоинств всех, — недовольно подытожила Гермиона, взгляд оказался в плену ухмылки на его губах.       Кольцо раскалялось, и как оно не отрезало ей палец? Как не прожгло дыру в его свитере на плече? Странно, что глаза не метали привычных искр. Странно, что вокруг не мерцали сферы. Но в дамбу кольца стучалось цунами гнева. В её голове, кажется, завелись часы, и она отчётливо слышала тиканье бомбы, которая вот-вот взорвётся..       — Не нужно сопротивляться. Единственное, о чём я прошу открыто и бессовестно, — ровно говорил он. — Lutte contre tous, mais pas contre moi       — Для чего же всё? Получить старые земли? — с насмешкой отвечала Гермиона. — Право гуще бесчестия. Всё, что может быть получено — может быть получено честным путём.       — Дело не в земле.       — Принципы? Старые обиды? Кровь? Что-то ещё? — её взгляд совершенно точно заискрил, Драко поймал злой отблеск — на бледном лице проскользнула тень беспокойства, брови свелись, обнажив морщинку меж собой.       — Что-то ещё.       Гермиона следила за своим языком — всё, что она скажет, может и будет использоваться против неё.       Он не дождётся никаких признаний, никаких слов о своей давней с ним войне. И тут она позволяла самой себе обвести себя же вокруг пальца: что сделала она такого недостойного? Причины её борьбы были не только в том, что Драко Малфой — негодяй и бес, каких сыскать. О, она была уверена: он рад бы к чёрту провалиться, когда бы сам он не был чёрт! Но если бы все архитекторы, которым она отказала, подавали бы в суд…       Она бы победила каждого — потому что не было ничего личного в отказах. Личное было только в том, насколько тщательно вычитывалась конкретно его документация. И нет-нет-нет, ничего, что она бы выдумала! Все его ошибки принадлежали ему — и Мерлин с ними: архитектор — не документовед. Она ли виновата в поблажках Магических Штатов? Виновата ли она в том, что «Астерион» привык к закрытым глазам МАКУСА на все кривые формулировки? И что значит "не проигрывали ни одного дела"?..       Ужли так важны для тебя мнимые ценности — политика, споры,       Твое честолюбие или твой бизнес?       Что ж, я не скажу против ни слова, я сам воспеваю все это       О, уйдите, назойливые строки! Её гневало, что она знала, что он знал, что всё законно. Её злило шестое чувство, будто он поставил ловушку, и она ни сном ни духом о её природе! Был у неё боггарт — это был вотум. Казалось бы, чего бояться, если всё честно, но слова о «других путях», просьба бороться с кем угодно, только не с ним…       Да, после дома Пэнси что-то поменялось в её взглядах на его творчество. Будь он умнее, он бы не спешил и увидел бы, как нежен может быть Министр под чарами таланта и потенциала. Как тает чёрствое сердце и допускает возможность искупления…       Строил бы этот дом Волдеморт — его бумаги были бы завизированы и подписаны уже завтра, несмотря на все ментальные ухищрения стен: это уже проблемы Гермионы и её страха перед закрытыми на замок чувствами, а не дома и архитектора. Но Драко Малфой либо был по-художественному беспросветным романтиком (давайте читать: абсолютным дураком), либо действительно делал сложный, тщательно спланированный ход. Гермиона, к её собственному разочарованию, не считала его дураком, хотя это бы облегчило ей жизнь стократно…       — Неужели Паркинсон не предупредила об особенностях магии здесь? — голова его наклонилась, Драко внимательно, едва прищурившись, вглядывался в её глаза. — Всё совсем плохо.       Одно время года идет за другим, и четвертого июля на улицах       несметные толпы (какие салюты из пушек и ружей!)…       Не сейчас, четвёртое июля! Единственное, в чём Драко Малфой безусловно прав — всё совсем-совсем плохо. Это бедствие — все её чувства и мысли. И всё трещало по швам. Рука сжималась всё сильнее, тем сжимая его руку, но Гермиона едва могла следить за телом, когда так старательно пыталась угнаться за собственной головой и душой.       Отблеск улыбки Пэнси за его плечом коснулся её зрачка, краем сознания она слышала смех и возгласы детей где-то далеко в доме. Гермиона решила, что вынесла всё, что могла из этого вечера. И вынесла всё, чего вынести обычно не могла. Нужно избавиться от него, от друзей, от кольца, нужно оказаться в одиночестве. Снять кольцо и… расплакаться? Рассмеяться? Закричать? Что будет, когда она отдастся дому? А может, лучше спуститься к камину и оказаться в отеле? К чему вся эта чувственная ерунда!       Вот она, горловина его свитера, чёрные воды шерсти на белых песках его шеи. Крупная вязка, жилка поднималась и опускалась — сердце билось ровно. Ровнее, чем её. Медленное дыхание изредка касалось её волос, всё же между ними был выдержан приличный шаг. Пол казался слишком твёрдым — как это возможно? И в чёрных окнах отражались призраки их чёрных силуэтов. Неловкое, небрежное движение танца её друзей — они едва старались и были счастливы. Звонкий смех Пэнси, она обращалась к ним. Она обращалась к ним? И вновь кружилась в руках мужа, за ними следовала линия дымка его сигареты.       — Предупредила.       Тепло его руки накрыло её руку тем же жестом, что и в Лютном переулке, но теперь ладонь сжимала ладонь: пальцы обхватили её безымянный. Она не двигалась, парализованная отчаянием. Тысячи мыслей и чувств, неупорядоченных, разбросанных по голове, с шипением выпустили иглы наружу и впились в изнанку тела.       — Нужно снять, — кажется, его губы двигались, и он произносил эти слова. — Станет легко.       Гермиона сопротивлялась. Порыв, которым она отняла руку от его руки, был силён и неукротим, но его пальцы, сжавшие кольцо, остались с ним на том же месте, где и были..       Кольцо лежало в его руке золотым отблеском; он опустил его в её карман, вернул ладонь на её руку, и тепло разлилось от тыльной стороны вниз, к локтю, поднялось к плечу, коснулось ключицы и шеи, растопило оледеневшее сердце. Оно затрепетало, и Гермиона рвано выдохнула. Вьюнок памяти обвил израненное иглами тело, пустил в раны листья. Она огляделась и не поняла, что с ней случилось.       Голова, словно отсечённая лезвием, безвольно опустилась на мужское плечо. Она вдыхала старый аромат, ткань колола щёку. Боль растекалась в сердце и тут же уносилась прочь: всё, что можно было испытать, — испытывалось и обращалось в сон. Всё, что она видела, она видела из глубин своего «Я». Далеко от неё были голоса, далеко был смех. Туманность была приятна, и она едва отпрянула, высвободила руку — та дрожала, но тело было далеко от сознания. Сделала шаг назад и обогнула стену, приблизилась к прихожей. Сквозь материю пробирались остатки энергии в ней; рука опустилась на бедро, нащупала кольцо в кармане, но тут же позабыла, зачем.       Благостна и безмятежна моя душа, благостно и безмятежно все,       что не моя душа.       У кого нет одного, у того нет другого, невидимое утверждается       видимым.       Ноги сами ступили на террасу, мороз накрыл тело, распалённые вином и сокрушительными эмоциями щёки. Дыхание сбилось, пустой взгляд блуждал по синему полотну снега — склон был залит тусклым лунным светом, и сосны мрачно колыхались языками ночного ветра. С губ слетело белое облачко и унеслось прочь, тело опустилось на ступень, голова прислонилась горячим виском к ледяной бетонной колонне. Глаза прикрылись… Были только действия и ни единой мысли. Гора на сердце стала её частью, и без неё было непривычно пусто.       — Дыши глубоко, — раздался голос откуда-то сверху, а затем уже на уровне лица. — Считай. Дыши глубоко.       Непослушно, но сделала вдох. Считать… Как это утомительно…       Раз. Два. Три…       На плечи легла тёплая ткань.       — Так должно быть? — спросила Гермиона, не окрывая глаз. — Я совсем ничего не чувствую. Совсем ничего.       — Не должно. Подсознание просит отдыха, магия дома пытается дать его. Было бы легче, если бы ты не боялась, если бы не была так упряма. Но боятся того, чего не могут контролировать — это мы уже выяснили.       — Вряд ли у тебя есть хоть доля права судить мой страх, — получилось не так отчётливо, как звучало в голове.       — Нет никакого права. Я не осуждаю.       Под прикрытыми веками было темно и спокойно. Сколько прошло времени? Её потянуло в дрёму: чья-то добрая рука обвила теплом её спину от правого ребра до левого, совсем по-отечески обняла и положила ладонь на затылок. Заботливое касание огладило основание шеи, прижимая к плечу сильнее.       Шаги вели её в дом, в прихожую, но вывели в библиотеку; в темноте тело оторвалось от земли, обнятое кольцами рук, опустилось в приятное облако. Она глубоко дышала, покачивалась в чужих баюкающих руках. Оголённая кожа коснулась прохлады: она накрыла сначала ноги, затем бёдра и грудь, и вот уже обволокла плечи. По щеке прошла невесомая рябь, тронула уголок века теплом.       — Ты очень устала.       По левой ладони что-то незаметно постучало, последняя нить реальности разорвалась — дрожь руки стихла, и глубокий сон накинул на ослабевшую шею свою петлю.       Всю ночь она провела в побеге от чего-то, чего не видела. Во сне ветви деревьев хлестали её щёки, и дыхание было тяжёлым, она не могла остановиться и бежала долго, не оборачиваясь. Ей чудилось, что это Грим бежит следом, краем сознание она слышала рычание и лай — она не могла отделить раскаты грома от голоса преследователя.       Внезапно ночь расступилась перед ней, как и лес. Босые ступни встретило туманное побережье, бледная трава и утренняя роса и белеющее густое небо за туманом.       Обессилев, ноги подкосились, словно по ахиллову сухожилию прошлось лезвие — она упала на траву, опёрлась на ладони и с ужасом поняла, что не может чувствовать тело ниже бёдер. Во сне она приказывала себе не оборачиваться, но за спиной не было никого. Ни леса, ни Грима. Только бесконечный бледный луг.       Сквозь туман проступил дом и свод неба. Дом смотрел на неё с утёса, его вид обернул её в глубокую печаль: она хотела бы подойти, но не могла ходить.