IV. The House That Jack Built
28 июня 2026 г., 22:44
Примечания:
музыка к главе: BPDY - This State of Mine (Mind)
Alicks - I'll Write You
следить за историей: https://t.me/levandovskiwrites
Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.
Пергамент вглядывался в её выспавшиеся, светящиеся глаза ослепительной пустотой. Над ним застыл кончик незнакомого её руке пера, но привычность инструмента, его внешний вид были не столь важны для Гермионы Грейнджер этим утром — если бы пера не оказалось ни в доме, ни в округе, она нашла бы в этом скруглённом храме гвоздь и дробила бы им в бетоне рвущиеся изнутри наружу буквы. Так и было бы, несомненно, если бы она помнила алфавит. Но она… — Грейнджер. Что-то должно открыть эту историю. Какие-то… хорошие слова? Все слова вылетели из головы, скопились где-то на подлёте к горлу, застряли там комом… Мозг подрагивает, напоминает желе. Что-то колотится внутри. Колет под рёбрами. Глаза слипаются, но по-доброму, не от усталости, а от неги, совершенного блаженства. Не холодно и не жарко — как в ванной с подостывшей водой: температура жидкости обтекает кожу второй кожей. Невесомость. — Грейнджер! Было бы хоть что-нибудь в голове! Что-нибудь достойное. Сколько слов уже было написано — где они теперь? Почему сейчас они так далеко? Согреваются ли их буквы подушечками пальцев, ласкает ли их засечки заинтересованный взгляд… Раскрываются ли они предложениями, абзацами, главами под тусклым светом прикроватной лампы? Проскальзывают ли её буквы в чужую голову, прыгают ли в чёрное озерцо зрачка, хватаются ли за канат зрительного нерва, чтобы перепрыгнуть на таламус, примагнититься к затылочной коре мозга новым впечатлением? Кто бережливо смахивает с её Courier'а пыль времени? Смахивает ли?.. Знал бы он или она, что каждое слово стоило ей в среднем пяти минут жизни, а словесное уравнение, собранное скобами, переплётом — долгих и мучительных пяти лет. — Грейнджер, ты совсем рехнулась? Литый металл, бирюзово-зелёные изгибы. Подушечка пальца ложится на чёрный квадрат, придавливает рычажок, отправляя его со стуком в удар по красящей ленте. Отпечаток буквы на бумаге имеет рваные края. Лёгкий наклон, неидеальное совпадение строк. Чем сильнее вжимаешь литеру, тем темнее отпечаток. Они изношены, и краска с букв почти стёрлась — пальцы уверенно барабанят по ним силой памяти. Поднимается крышка, изнутри свирепеет сухой запах тканевой ленты. Пружинистый аромат механизмов, обтекаемый, округлый шлейф масла. Тёплый пластиковый корпус с отпечатками пальцев, свежесть нового листа, гроздья смятых на полу… Распахнутая ладонь с хлопком опустилась на белую бездну. Гермиона подняла глаза. Два голубых блюдца с чёрным суженым кружком в середине, фиалка лучше всех цветов, в любом лесу, в любой долине… Прусский синий. Анютины глазки. Такие глаза, будто в каждом по два зрачка… Из-под бархатных ресниц — их тень спасает синеву от солнца. Тонкие чёрные дуги бережно обводят их полумесяцем. Розовые губы, сжатые требовательной непреклонной полосой, кажется, чего-то ждут. Должно быть, их хочется целовать… Синие глаза — луна, Вальса белое молчанье, Ежедневная стена Неизбежного прощанья. Небосвод, обтянувший острые плечи — шёлк струится по прямому телу. Копья ключиц, ровный срез чёрных волос — их густота, их блеск… совсем как нефть. — Что, твою мать, не ясного в словах «здесь окклюменция не работает»? Что за тайны стоят выше рассудка? — Прекрасное лицо перед ней осветил прекрасный луч праведного гнева. — Знаешь, на Лонг-Айленде есть своего рода Мунго, и если бы не Драко, твой кабинет переехал бы из Лондона прямо туда! — О, «если бы не Драко…» — Гермиона откинулась на спинку кресла, лениво потянулась вместе с пером, улыбка расцвела на губах. Она медленно повторила, с каждым разом меняя интонацию: — Драко, Дра-ко, Драко… Драко. Хорошее имя, но островатое для человеческого рта. Его хорошо бы вложить в уста вампира, проткнуть клычками шарик буквы «о», пусть лопнет, как жемчужный пузырь жвачки, как маленькая оранжевая капелька икры меж языком и задней стенкой передних зубов. Стоит ли препарировать его, как в «Лолите»? Тьма моей жизни, холод моих чресел. Кончик языка упирается в ребристое нёбо, отталкивается совсем нежно, шершаво, челюсти размыкаются, чтобы язык скользнул по нёбу вниз и оттолкнулся вновь — уже резко и кротко. Дра-ко. — Грейнджер, всё нормально? — прохладная рука Пэнси дотянулась до её лба. — Не болеешь. И что ты делаешь? Серые глаза — рассвет, Пароходная сирена, Дождь, разлука, серый след… Плохая история та, что начинается с его имени. Перечёркнуто. Скрип кресла под бёдрами или рассеянное свечение из окна? Белая ириска солнечного диска. Волны, их ребристость… Грани изрубленного перьевыми облаками неба. Сизый купол над угольно-чёрной материей — она движима, и почему волны не поднимаются выше дюн… Почему не накрывают мёрзлый остров одеялом? Снег совсем как сахар: бросить кубик Лонг-Айленда в янтарный чай, смотреть, как он тает вместе с тьмой жизни, холодом чресел… — Пишу, — серьёзно сказала Гермиона. Улыбка исчезла. Она вернулась в боевое положение и занесла руку с мечом-пером над головой-пергаментом. Пэнси обвела взглядом пустой пергамент и недоверчиво прищурилась: — Пишешь… — Да-да. — Что же ты… пишешь? Пэнси опустилась на край стола, с тревогой наблюдая за оцепеневшей Грейнджер: атомный взрыв на голове, горящий взгляд — настолько, что карие глаза как будто налились полутонами золота. Голые ноги? Не до конца застёгнутая большая белая рубашка… — Что это на тебе? — глаза Пэнси увеличились вдвое. — Это… Это рубашка Скорпиуса! Для сна… — О, Пэнси, я проснулась совершенно голой, если не считать белья, — не отрывалась от пергамента Грейнджер. — Чем тебя не устроила, — Пэнси прокашлялась. — Э… — взглядом обвела комнату и наткнулась на чёрную, идеально сложенную у рекамье горку одежды. — Твоя? — Колется. Шлейф напоминал ей розы. Зелёное море, усеянное белыми звёздами ромашек с яично-жёлтым ядром: это были горячие следы, дух Паркинсон, оставшийся невидимым ручейком аромата — дверь в библиотеку хлопнула. В начале были небо и океан. Неотделимы друг от друга: океан был безбрежен и глубок, и небо было ослепительно ярким. Она вспоминала, что есть свет, и свет значит день. А темнота — ночь. И вспоминала, что есть земля под ступнями, и она тверда, и отделена от безбрежных вод. Рука дрогнула, со скрипом пера на пергаменте вывелись слова: ночное небо. За ним последовало утро. К двум часам дня рядом с небом оказалась земля, а рядом с землёй — море. Она смотрела и думала, что это — хорошо, и писала дальше: зелень, трава, дерево плодовитое, семя. Спустя три минуты с пергамента светило солнце, мерцали звёзды и колыхался диск луны. Через четыре над её трудами летели птицы, и она написала им душу. К пятой минуте в её Эдеме появился человек, и это была женщина. Она отняла её ребро и написала рядом мужчину. Перо поскрипывало, и всё вокруг становилось осязаемым. Приятно-понятным. Дышать было легко. Гермиона встала, потянулась. Библиотека была утоплена в холодных солнечных лучах. К её удивлению, никто за ней не пришёл. Ушедшая час назад Пэнси до сих пор не вернулась, и детского смеха слышно не было. Рекамье у окна было застлано пышными одеялами, одежда лежала аккуратной чёрной пирамидкой у ножки. Гермиона лениво натянула брюки. Нехотя стянула с себя рубашку и нырнула в свитер. Часики-змейка обвили запястье холодным прикосновением. Она потёрла веки и подумала, что хорошо бы умыться. Рука сама потянулась к карману, нащупала кольцо и сжала в ладони, но затем сразу разжала. Лёгким движением рубашка бережно сложилась, за ней одеяла трансфигурировались обратно в книги — Гермиона бросила на это кощунство острый взгляд, но злости не было: книги были целыми, ни одна страница не измялась. Свежие и нетронутые, они отправились на свои места. Она вышла из библиотеки и попала в гостевую комнату. Умылась, привела в порядок волосы, кое-как, совсем не заботясь об аккуратности, накрасилась и не утруждала себя чарами красоты. Лицо, смотрящее на неё в отражении, казалось ей чужим. Женщина в зеркале смотрела не неё безучастно, отрешённо, бездумно. Она была уродливо-красива, сонные глаза были темны, кофейны, под ними не лежали тёмные круги, но над ними были тяжелые веки. Карие глаза — песок, Осень, волчья степь, охота… Копна волос к ночи будет нуждаться в душе. Может, стоило принять ванну сейчас? Ей было лень. Было хорошо так: на теле, под колючей тканью, кожа всё ещё была горячей от давно прошедшего сна. Совсем не хотелось раздеваться, трогать воду, смотреть, как подушечки пальцев морщатся, нагреваться и остывать. Было хорошо так. Что мне снилось? Гермиона качнула головой влево, затем повернула вправо — женщина в отражении повторяла за ней, обнажая изгиб челюсти, скулы. Бледные и без веснушек. Гермиона подумала, что ненавистное ей лето на самом деле не так ненавистно. Ей нравились веснушки. Налёт загара на щеках, розовый след на спинке носа. Розовое небо. Часть дня, когда солнце ушло из зенита, находится в часе от заката, и густой воздух становится легче, прохладнее, пахнет готовящейся к ночи землёй, ещё тёплой почвой. Гермиона представила окна своего кабинета: стоит ли зачаровать их и каждый день видеть то, чего больше нет? Оплетать кружевом иллюзий страну, замуровать в иллюзию и себя… Мысль, спрятанная глубоко-глубоко в бездонном колодце, куда бросались отходы непродуктивных озарений, поднялась на поверхность и ударила под дых. Тошнота подступила, чувство вины и стыда обвили колючей проволокой сердце. Она ненавидела свою жизнь. Стоило просто жить, не упиваясь эгоистичной погоней за тем, что ей не принадлежало. Быть собой, не потакать маленькой злобной Грейнджер, сидящей где-то глубоко-глубоко, вьющей из неё верёвки. Гермиона не могла вспомнить, когда в последний раз делала что-то исключительно для себя. Ни одного решения, принятого из чувства «верно», а не «правильно». Не слишком ли ты стара для перемен? Столько лет в тисках контроля внешнего мира, чтобы потеряться во внутреннем замке — как жаль, что он не воздушный. Внутри пусто и темно, окна заколочены, и потолку нет конца — бесконечная чернота. Смотреть на мир через его окна, не лишаясь тёплых стен чувственности, — как давно это было… Когда-то внутри был день и был свет, стены были обжиты, за окнами вниз по склону лился зелёный луг, беря начало от самого порога. Реальность не ранила чувства, её можно было наблюдать сквозь призму пережитого. Распахнув ставни, вдохнуть её суровый воздух и обернуть в свою, чувственную пользу. Её когда-то живой внутренний дом был теперь плесневелыми каменными стенами, могильным камнем на холме: здесь похоронена настоящая Гермиона Грейнджер, вместе со своими сердцем и душой. Реальность, бывшая зелёным лугом, теперь казалась выжженным полем. Во сне я ползла по нему к своему дому. Там я не могла ходить… Кто гнался за мной? К тридцати пяти годам у Гермионы остались только разум и рассудок, и до этого утра она была вполне этим довольна. Мозг не требует надежды, ожиданий и веры, не питается любовью и состраданием, не требует выражения себя созиданием. Голова руководствуется фактами, доказательствами и созерцанием, холодным расчётом и логикой. Подушечкой пальца она очерчивала шершавую ткань брюк, гладила грани кольца. Думала обо всём, чего добилась благодаря отсечению половины себя. О громогласном шаге, белом образе, чёрном кабинете. Кресло Министра. Влияние. Справедливость. Свобода эльфов, рабочие места для сквибов, пособия вампирам, субсидии на жильё для малоимущих волшебников, программа адаптации магглорождённых, даже чёртовы планшеты-фоссеты, наконец-то утверждённые, наконец-то запущенные в продажу — срез бюрократии, кратное сокращение башен пергаментов на министерских столах, переносные архивы… Могла ли я сделать это, будучи собой? Стоило ли это всё одной меня? Шёпот страниц, грязь на щиколотках у котлована, печатные станки издательства, скрип пера, пылинки в солнечном луче, пальцы в волосах, секс в библиотеке, сажа на щёках, вода по пояс, раннее летнее утро… Думала о себе в двадцать. Вспоминала надежду, что края невежества юности сузятся со временем до знания, опыта и предсказуемости. Собственное упование на время, по приданиям расставляющее всё по местам. Как голова хотела отняться от шеи и улететь в облака: это были фатализм, желание больше никогда никого не спасать, намерение забыть ужасы битвы. Сбежать, сбежать, сбежать… Слепая вера в будущую себя и мысли, что жизнь это воронка, сужающаяся опытом, что спустя пятнадцать лет вопросов станет меньше, ответов — больше, а жизнь — спокойной и размеренной. Она ожидала увидеть своё отражение в зеркале своего дома, улыбаться ему и ему. Быть поцелованной в уголок глаза, наслаждаться преданностью, а не сомневаться в верности. Торопиться жить, довольствоваться своим выбором — точно не ставить его под сомнение. Ответы оказались временными, вопросы — бессмертными. В двадцать Гермиона спрашивала себя, можно ли искоренить зло. Теперь же — почему выбирать добро едва ли отличается от зла. Каждая победа была пирровой. Она разменяла львиную долю фигур, пытаясь поставить мат, — и пришла к пату. Её Бессмертная партия стала смертной. Обещанная зрелостью улыбка в отражении — где она? Женщина в зеркале презрительно усмехнулась её мыслям. Стыд, сожаление, жалость. Гермиона провела рукой по волосам. Завела в них и левую — без дрожи, совсем как в семнадцать лет. Пальцы разделили пряди на три равные части, складывали одну на другую. Твой локон, милый сердцу дар… Колпачок от зубной пасты был трансфигурирован в тонкую ленточку, она завязала бантиком отрезок несплетённых волос. Коса доставала до середины спины, оголяла лицо и делала его юным: в этом образе возраст выдавали только уставшие глаза, скопление морщинок в уголках. Лицо осунулось, но это поправимо. Хотя… зачем выглядеть моложе? Все ждут мудрости и опыта, и плевать они хотели на то, что у меня в голове, если лицо кажется красивым, глупым. Гермиона смотрела на себя до тех пор, пока черты не поплыли, и она не ощутила себя сгустком сознания в клетке тела. Коса была распущена. Волосы — стянуты в высокий пучок и закреплены гребнем. Вернувшись в комнату, она взмахом руки собрала разбросанные детьми вещи, уменьшила их и опустила в расширенную сумку. На часах было три. Малтисанти ждал их к пяти. В гостиной за столом сидел Блейз в окружении бумаг. Солнце огибало его прямую фигуру, вплеталось в крупную вязку синего свитера. Гермиону встретили чёрные насмешливые глаза. Черные глаза — жара… — Доброе утро, — Блейз с добрым любопытством оглядел её. — Драко говорил, что тебе нужно было поспать, но я и подумать не мог, насколько серьёзна твоя проблема… Шаг в гостиную, и в голове воцарил порядок. Гермиона не знала, как объяснить всё пережитое за утро, поэтому: — Извини, я совсем не высыпаюсь… — сказала она, но не узнала собственного голоса. — Нет-нет, пожалуйста, — спохватился Блейз и рассмеялся, поняв, с каким укором прозвучали слова. — Спи сколько хочешь! Мерлин, Грейнджер, я могу сделать в библиотеке кровать?! Гермиона слабо улыбнулась, положила руки на спинку стула. Поморщилась от ослепительной белизны гостиной: лучи проходили сквозь западные окна, отражались от белых стен и скользили дальше — к океану на востоке. Гостиная — палуба, плот между западом-лесом и востоком-океаном, линия соприкосновения Блейза и Пэнси: касание неба и земли… — Где все? — С Поттерами. Я отправил их на экскурсию в Ильверморни. Скорпиус сильно напрашивался, — он качнул головой и вернулся взглядом к бумагам. — Я всё же не понимаю, что на него нашло. Смею предположить — чары младшей Грейнджер… — Не надо, — закатила глаза Гермиона. Она опустилась на соседний стул. — Этого я не переживу. — Да брось, не так уж и плохи эти Малфои… — Ты не знаешь? — была надежда в этих словах. Гермиона не заметила, как они сорвались с губ, лишь секунду спустя мысленный хлопок опустился на воображаемый лоб: хватит! Блейз взглянул на неё поверх листов, тяжко вздохнул. — Знаю, Грейнджер. — Рука траурно тряхнула стопкой документов. — Я лицо независимой экспертизы с его стороны. — Ладно, — Гермиона пожала плечами. — Я не удивлена. Конечно, она была удивлена, но вида не подала. С другой стороны: о чём он думает, нанимая бывшего однокурсника в качестве независимого эксперта? Это ещё смешнее, чем мистер Додж, видящий собственный проект впервые. Что-то внутри подсказывало, что всё… просто? Не страх, не парализующая немощность, но немая уверенность, закостенелое чувство превосходства. Гермиона боролась за власть, и нет времени лучше, чтобы ею воспользоваться. Внутри текло вино из одуванчиков — сладость и приторность, пьянящее чувство веры, выходящее далеко за рамки её атомов, клеток, кожи. Прошлое было прошлым, будущее — будущим. Гермиона была точкой, каждым моментом и в каждом моменте происходящего, а всё, что было внутри, — сырыми мыслями и ощущениями. Она дышала полной грудью, и попытки отречься от надежды, веры и ожиданий нещадно проваливались. Хороший дом у Пэнси. Но сгорел бы на кострах Салема его создатель. — И всё? Гермиона слабо улыбнулась: — Забини, я намерена… победить. Мне кажется, я бы никогда не заставила Гарри или Пэнси идти против близких им людей. Если Малфою угодно подбираться ко мне через вас… Я не думаю, что будет правильно позволить ему достичь цели. Заставить меня чувствовать себя одиноко. Блейз изучал её лицо долго, обычно хитрое снисходительное выражение сползло, обнажив искреннее участие. Поджав губы, Блейз кивнул. — Я рад, что ты думаешь так. Мы не хотим занимать стороны. Пэнси и я… мы делаем свою работу. — Он тепло улыбнулся. — Я могу надеяться, что профессиональное не растопчет личное? — Я не могу ничего обещать, — ответила Гермиона. — Если профессиональное растопчет то, что я строила, постараюсь звучать в письмах из Азкабана помягче… Блейз усмехнулся, плавным движением подхватил новую стопку бумаг, несосредоточенно пробежался взглядом по буквам и как бы вскользь, совсем невинно, поинтересовался: — Надеюсь, ты знаешь, что в выбранном участке в Суссексе нет никаких особенных магических узлов? — Да. — Неужели тебя это не беспокоит? — Не беспокоит. — Гермиона лукаво улыбнулась. — Что-то мне не нравится в этой улыбке, — прищурился Блейз. — Вижу, чёрт столь же чёрен, каким его малюют… Но ладно. Я не должен ничего знать. — В его глазах определённо плясали пресловутые черти. — Как и не должен ничего говорить. Вилли! Эльфийка с хлопком появилась в солнечном островке перед столом. Тонкие ушки окрасились в красный, просвечиваемые ярким лучиком: — Мистер Блейз? — Вилли, сделай нам, пожалуйста, кофе. Грейнджер, — обратился он к ней. — Колумбия? Эфиопия? Бразилия? — Блейз прищурился на неё, а затем закатил глаза: — Ну, конечно… Индонезия. — Понятия не имею, мистер Олливандер, — усмехнулась Гермиона. — Кофе выбирает волшебника. — Боже правый, — покачал головой Забини. — Надеюсь, вчера ты пила кофе без молока, потому что сама того хотела, а не потому что не знала, как отказаться? — Я люблю чёрный кофе, — сквозь любезный смешок ответила Гермиона. — Но не настолько. — Ты любитель вина, значит, должна различать вкусы, полутона… Я привёз совсем недавно кофе из Индонезии, — начал Блейз. Он определённо находил в этом удовольствие. — Был на Суматре, и в провинции Ачех мне отсыпали целый мешок зёрен на волшебном рынке за сущие копейки. Крадут у маглов — не иначе. Я знаю, ты бывала на Суматре, но ни одна пальма не сравнится со вкусом тёмного ликёра и вишни! Вилли, — обратился к эльфийке, — давай тогда его. — Конечно, мистер Блейз. — с улыбкой поклонилась Вилли исчезла. — Да, — Гермиона приобняла себя руками. — Бывала. Чёрно-белые пальмы над головой, руки в холодном песке… — Тёмный ликёр, вишня… Да, думаю, это — Грейнджер, — самодовольно подытожил Забини. — Горьковат. Я думаю, тебе понравится. На что-то другое ты точно не похожа. Ты слишком напористая, по глазам вижу — не перенесёшь что-то сладкое, что-то… кислое… Гермионе казалось, что перед ней Забини-Трелони: это чтение предпочтений по лицу походило на очень сомнительное прорицание. Дымка в голове окончательно расступилась, теперь перед ней лежала реальность. Конечно, это было не прорицание: Блейз знал о Суматре. Знал ли он, как она не хочет туда возвращаться? Делал ли он акцент на острове специально? Прохлада стола приятно нагревалась под ладонями, океан за стеклом бликами слепил зрачки. Гермиона слушала и слушала: его голос был таким бархатным, гармоничным, низким, что не смысл слов доходил с опозданием. Энергия, с которой Блейз вдавался в обсуждение своего хобби, била ключом и передавалась ей. К концу лекции об обжарке и влиянии погоды на вкус зёрен Гермиона уже сама была готова рассказывать что угодно о чём угодно, лишь бы выплеснуть из себя весь накопленный запал… — …Эфиопия по вкусу как, хм, помидоры? Что-то овощное. Честно, терпеть такое не могу. Я люблю горечь, люблю, хм… когда чувствую шоколад или карамель. Пэнс вечно разбавляет молоком — я считаю это кощунством. Вот мы, англичане, занимаемся этой хернёй с чаем, файв-о-клоки и прочее — разве мы чем-то лучше твоего муженька, разбавлявшего огневиски водой на выпускном? Гермиона внезапно расхохоталась. — Ты жу-у-уткий сноб! Блейз гордо кивнул: — Я ужасный сноб. Вилли с хлопком появилась вновь. Две белые чашки с чёрной бездной Суматры расположились на столе. — Спасибо, Вилли, — улыбнулась Гермиона. Когда Вилли исчезла, Гермиона обхватила пальцами горячую чашку и решила сделать первый шаг к возможной разгадке: — Расскажи мне о Нортумберленде, — перевела тему Гермиона. — Вчера мы говорили о Корнуэлле, и ты сказал, что в Нортумберленде какой-то особый магический потенциал. Мне интересно узнать, в чём это выражается. Я была там… года два назад, — врала она и не краснела. — Но ничего такого не заметила. Враньё. Магический узел был ощутим, очевиден, но Гермиона тешила надежду, что Забини, как самый настоящий сноб, знает что-то специфическое, чего она не могла бы нарыть в книгах или найти на картах. Гермиона знала, что Блейз, конечно, далеко не дурак, и вряд ли купится на её скромное «ничего такого не заметила» — все знали, что Гермиона только и делает, что что-то замечает. Но Забини внезапно подался вперёд, чёрные глаза загорелись огнём, чуть ли не заискрили, тень улыбки стала улыбкой, и он мгновенно пустился во все тяжкие: — О, такое не заметишь в простом походе… Я испробовал целую стопку заклинаний обнаружения магии, прежде чем одно смогло подсветить края линий верно. Проблема была в том, что работали все, но масштаб… Масштаб места, масштаб магии в нём настолько огромен, что заметить линию просто невозможно. Я стоял на ней и не видел её краёв. Я встречал такое редко. Последний раз — в храме Кайласа… В пещерах… — В пещерах Эллора? В Индии? — Внутри Гермионы маленькая Гермиона нетерпеливо притопнула ногой. — Да, но там… есть своя история, — бумаги взмахом волшебной палочки отправились наверх, прямо сквозь потолок. Блейз заговорил с невероятным нетерпением: — Была большая стройка. Есть мнение, что он вырезан сверху вниз одним только долотом, — он усмехнулся: — Охотно верю! Конечно. Базальт и долото! Но то, сколько магии хранят те земли, непостижимо даже для меня. То есть, либо было много жертв при строительстве, либо воздвигали храм волшебники — что могло бы полностью объяснить магический узел. — Я не думала об этом так. — задумчиво склонила голову Гермиона. — Я знаю, что существуют магические узлы в местах… с множеством жертв. Аушвиц-Биркенау в Польше или Башни-близнецы. Колизей. Но это негативные узлы, питательные для тёмной магии. А строительство… Разве что Саграда Фамилия — и я всё ещё до конца не понимаю этого феномена. Единичные случаи смерти, а магический узел есть. Строили волшебники? — Ну, знаешь… — протянул Блейз. — Строительство… Важно намерение. Ритуал. Энергия, с которой воздвигается произведение искусства, а воздвигается оно обычно большой ценой. Это не всегда что-то светлое: не все хотят строить — это, знаешь ли, опасно для жизни, — он многозначительно взглянул на неё и хитро усмехнулся. — Не припоминай, Забини, — предостерегла Гермиона. — Одно лето построил мостики Хогвартса, ещё и с палочкой! — Ты знаешь, под Хогвартсом ведь тоже есть магический узел, — покачал головой Блейз. — Столько лет непрерывного волшебства. После битвы за Хогвартс там было особенно неприятно находиться. До того, как магия окончательно впиталась в землю. — Я помню. Гермиона с грустью взглянула в окно. Безмятежное небо, рябь океана — совсем как тогда… Густой плотный воздух июля девяносто восьмого. Точёная фигура в море травы — стоит штиль, и зелёные волны вокруг неподвижны. Непрожитая жизнь и многообещающая юность всё ещё впереди. Надежда быть свободной. Взмокшая спина прижата к горячей земле, дрожащие пальцы нежно перебирают травинки, плетут недолговечные зелёные косы. А Нотт битый час точит камень и напевает одну и ту же строчку «I believe the sting proves heart to me…». По кругу, как назойливая муха, как заевшая пластинка: притащил с Гласто — и как его отпустили?.. Как же жарко. — Конечно, волшебная кровь сильнее неволшебной, — Забини выдернул Гермиону из побега в себя. — Но там, где волшебная кровь просто отдаёт волшебство, магловская кровь отдаёт как бы… эмоцию. Намерения. — Звучит неубедительно, — подметила Гермиона. — О, Блейз… Столько веков мы живём на этой земле, столько лет волшебники используют лей-линии как ни попадя, а толку нет. Никаких нормальных исследований. Ничего, что раскрывало бы геометрию земли в полной мере. — Палец обвёл край чашки, Гермиона всматривалась в танцующие спирали пара. — Только подключаем к линиям камины, да пускаем Патронусов, чтобы сообщить, во сколько будем дома. Искренняя улыбка расцвела на смуглом, вытянутом лице. Забини отпил кофе и опустил взгляд на стол: — Но мы умеем использовать ресурсы магических узлов, даже если не знаем их происхождения, — не поднимая глаз, говорил он. — Можно ли сказать, что лей-линии — волшебная кровь волшебного мира? Как у маглов нефть — чёрное золото. Какая разница, какие истоки, если это существенно сокращает ресурсы и повышает прибыль? Из нефти выходят прекрасные пакеты и трубочки. В нашем же случае не нужно лететь на метле через океан, например, можно просто заказать порт-ключ. Не нужно отправлять сову из убежища и ждать, пока её перехватят: Патронус прячется в лей-линии и пересекает землю незаметно, пока не найдёт ближайшую точку к волшебнику-получателю. Что ещё нужно-то? Ах, ну и о попытках подмять питательные лей-линии… — Блейз задумчиво постучал пальцем по ручке чашки. — Архитекторы получают больше всего выгоды. Если дом стоит на пересечении линий, то есть, на узле, — владельцам не нужно использовать магию крови, задействовать ветхие заклинания родовой магии, чтобы поддерживать поместье живым. Это всё встаёт им в кнат, но экономит жизненные ресурсы. Кстати… — чёрный взгляд вернулся к её лицу. — Есть редкие случаи, когда лей-линии стягивались под поместья чистокровных. Это к слову об эмоции и намерении. Гермиона недоверчиво покосилась на Забини. — В смысле, вы, чистокровные, настолько много думаете и так много чувствуете, что земля буквально прогибается от тяжести ваших терзаний? — недоверчиво выгнула бровь Грейнджер. — Я знаю, ты думаешь, мы все бессердечные… — смеялся он. — Шутки шутками, Грейнджер, а дом питает энергия хозяев. Их волшебство. — Почему тогда магические узлы не под каждым чистокровным поместьем? — продолжала она. — Что за выборка? Блейз лишь пожал плечами: — В этом и вопрос. Лей-линии могут менять направление, пересекаться сами по себе, как вздумается. Причины часто находятся ретроспективно, когда проходит время, чтобы заметить изменения. В Нортумберленде, к примеру, было множество битв, — он развёл руками: — Что поделать, это граница с Шотландией. В местах узлов часто была смерть, битва, жертвоприношение, скажем, ведьм? Ритуалы или даже стройки. Салем, Трентино — Альто-Адидже, Ватерлоо, хребет Муста-Тунтури… Я могу составить список. — Он откинулся на спинку и закурил. Гермиона отпила кофе. Что-то напоминал этот первый глоток… Смутно. Секундная попытка сконцентрироваться на обещанном вкусе провалилась. — Пей как вино, — посоветовал Забини. — Всё то же самое. Закрой рот и выдохни носом — первое, что я чувствую… — он сделал глоток следом: — Совершенно точно горечь ликёра. Знаешь, есть зёрна, выдержанные в бочках из-под бурбона или хереса? Зелёные зёрна засыпаются в бочку из-под алкоголя, впитывают вкусы и ароматы, после чего обжариваются, и вот, — он кивнул на чашку, — ты пьёшь ликёр без алкоголя. Гермиона не могла думать ни о зёрнах, ни о бочках. Она сглотнула, постаралась насладиться вкусом, сделав глоток вновь: да-да… что-то, конечно, горчит. Но её бодрил не вкус, не терпкость, а собственное возбуждение от запущенного мыслительного процесса. Портсигар щёлкнул, раздался треск. Розовый дым растёкся по океану в окне. Гермиона подняла чашку к губам и застыла: — Есть узлы, у которых нет причин? — Конечно есть, — изумился Забини. — Ты даже бывала в таком местечке. Это же наш Кнойдарт. — Кнойдарт? — чашка звонко опустилась на блюдце. — Да-да, а мы провели там два месяца на восьмом курсе. И что там? Сражения? Ритуалы? Ничего, — он шумно выдохнул клубок дыма. — Просто полуостров. Узел на ровном месте. Учитывая, что практики ЖАБА проходят каждый год в разном месте, наш курс совершенно точно не был причиной магического узла. Гермиона затянулась. Запила затяжку кофе. И ликёр, и мёд, и гвоздичный привкус, и блестящий пепел — всё стало ослепительно ярким вслед за мыслями. — Тоже вопрос, не так ли? — продолжил Блейз. — В местах битв маглов есть магические узлы. В местах, где не было ни души, ни сражения, — тоже есть узлы. Это просто данность, — пожал плечами он. — Дитт считал, что магические узлы могут мигрировать. У вод есть течение, и у лей-линий тоже. Сеть, обволакивающая землю, может смещаться, и всё такое. — Это ничего не объясняет… Блейз тихо усмехнулся. — Не начинай, — Гермиона затянулась, откинулась на спинку и вытянула ноги. Тело стало натянутой тетивой. — Ты сказал, что там есть аномалия. Я хочу понять природу этой аномалии, физику. — Физику, — повторил он, будто пробуя слово. — Хорошо. В Кайласе, например, ты не видишь «битвы», но видишь экстремальную концентрацию магии: там были строительство и жертвы, и они не дотягивают по драматизму до Нортумберленда. Гермиона резко кивнула: — Да. Есть событие. Контекст, — она сморщилась и недовольно добавила: — Намерение? — А в Кнойдарте нет, и ничего ты с этим не поделаешь, — выражение его лица как будто говорило: «что и требовалось доказать». — Вот именно, — Гермиона вернула телу положение сидя и наклонилась вперёд. — Вот именно это меня и раздражает. Три варианта, — ткнула она сигаретой в невидимую доску над столом: — Первый — накопление энергии через события, даже если они не «магические». Его мы отметаем. В Кнойдарте никто не сражался и ритуалов не проводил. Второй — магические поселения. Его мы тоже отметаем: в Кнойдарте никто не жил, кроме бедных маглов, которых то и дело ссылали оттуда пачками. Никаких чистокровных поместий, намерений и волшебства. Третий… — Она остановилась, рука замерла. Блейз приподнял бровь: — Кажется, третий ты не любишь. — Третий мне не нравится, — согласилась она. — Но он математически возможен. — Ну? Она тихо выдохнула: — Что узел — это не последствие скопления волшебства, а причина… Гермиона подумала: может ли быть источник магии помещён в банку? Условно, конечно… Может, в Кнойдарте, среди того разнообразия алхимических элементов, которые она умудрилась найти в одном только лесу, — а что могло бы её ждать за хребтами? В расщелинах? На полях? — где-то есть нечто, напоминающее чистую магию? Весь мир сосредоточился в чёрном круге Суматры. Она смотрела в зеркальную гладь, и чёрная-чёрная бездна всматривалась в неё в ответ. Пар, поднимавшийся над чашкой, завитками переплетался с дымкой сигареты — спирали, полукруги, кружево никотина с кофеином, H₂O и CO₂, угарный газ, меланоидины, маленькие cambré и плавный pirouette… О, тело, как познать, где плоть, а где узор? Как отличить, где танец, где танцор? Блейз не сразу ответил: — Причина чего? Гермиона постучала пальцем по чашке. «Появления магической материи» — прогремело в голове. А рот выдал следующее: — Если узлы «плавают», значит, у них нет фиксированного источника. А если нет источника — нет первичного условия. Такого не бывает. Значит, они не плавают. Они просто есть. И узел в Кнойдарте там был всегда. Может, узлы, это истоки… — Это вопрос о курице и яйце, — покачал головой Блейз. — Что было раньше: магический узел или событие, питавшее его? Гермиона на секунду замолчала, но не уступила: — Кнойдарт остаётся магическим узлом без исторического события. Если узлы возникают без событий, значит, событие — не причина, а усилитель. Триггер. Блейз прищурился: — То есть, по-твоему, узлы уже существуют до крови и намерения? — Возможно. — То есть, всё же у них есть своя воля, — Блейз рассматривал её смеющимися глазами поверх чашки. — Давай не забывать, — заговорщицки добавил он, уголок его губ поднялся в ухмылке. — Мы не знаем всего, что было в Кнойдарте. Ты не можешь быть уверена, что там не было намерения, магии или крови. Гермиона задержала взгляд в чашке. Жаль, в чёрном кофейном озере можно было увидеть отражение ответа. К этому моменту она была уверена: ей совершенно точно нужно обыскать каждый дюйм каждого магического узла: где же этот маховик времени, когда он так нужен? Для начала нужно вернуться в Нортумберленд и найти лей-линии на карте. Нужно выяснить, где именно находится дом, стоит ли он на узле. Стоит ли на линии или между линиями. Затем… Она подняла взгляд на Забини. Её глаза не могли бы выразить ему благодарность в полной мере… Могла бы она разделить с ним тяжёлую ношу Нортумберленда? Посвятить его, может, просто взять Непреложный Обет? Блейз действительно подарил ей важную мысль. Теперь путь напоминал тернии лишь отдалённо, теперь есть направление — призрачная география. Я четырежды должник*ೃ༄
Синий, синий и синий. Синие руки, тень на чёрном пальто. Синее световое загрязнение в расщелине крон. Электрический синий растёкся хрустящим ковром снега. Лимонные дольки синего лежали отражением в стёклах очков. Гермиона и Гарри пробирались по тропинке меж стволов синих сосен, дыханием пели электрически-синий нью-йоркский воздух. Вдали уже виднелся иссиня-чёрный силуэт дома Шелби на фоне засыпающего вечернего неба. Богиня Никта, вероятно, желала продолжить путешествие Гермионы по хребтам безумия, отправить её в царство Эриды, а затем прямиком к Танатосу — это было то сумеречное время, когда свет ещё не уступил темноте и всё вокруг походило на болезненный сон, хотя кольцо вернулось на её безымянный палец, едва нога переступила порог дома Пэнси. Хруст под подошвой, вой ледяных ветров, морозные иглы на изнанке щёк. — Что это, ради всего святого, было, Гарри? — раздражённо спросила Гермиона, ощутив прилив жизненных сил. — «Мы с Гарри хотели бы переехать»? «Может, тебе было бы интересно придумать что-то»?! Вы не могли мне сказать? — Гермиона, не понимаю, чего ты злишься, — Гарри нахмурился. — Всё же нормально. Он бросил на неё обеспокоенный взгляд: — Всё же… Нормально? — Гарри, он подал прошение о пересмотре в Визенгамот, — ветка под сапогом треснула. — Нанял Блейза в качестве независимого эксперта, взял Пэнси, вернее, её бюро, в качестве защиты. Открыто мне угрожал через тупоголового Доджа, отказался ждать пересмотра без суда! — взгляд Грейнджер мог бы поджечь дом, показавшийся меж стволов. — Что?.. Во-первых, рот её приоткрылся от восторга. Во-вторых — мгновенно прикрылся от ужаса. Дом возник не сразу. Сначала казалось, что впереди просто обрывается лес и начинается берег, затем между тёмными соснами собирались очертания холодного бледного массива: только выйдя из-под крон, Гермиона поняла, что смотрит не на скалу. Перед ними, почти касаясь воды, стоял дом — огромный, ослепительно светлый даже в наступающих сумерках, сложенный из белого известняка и мрамора с едва заметными серо-голубыми прожилками, похожими на застывшие русла рек. Морской ветер отполировал камень до такого состояния, что тот отражал последние остатки света не блеском, а мягким внутренним сиянием — в его толще был заточён холодный зимний полдень. Дом не был симметричен. Одни объёмы медленно вытекали из других, массивные стены неожиданно расступались перед высокими стеклянными прорезями, затем снова смыкались в глухие плоскости, чтобы через несколько пластов раствориться в очередной россыпи окон. Ни один фасад не был главным фасадом. Стоило сделать несколько шагов влево или вправо — весь силуэт перестраивался. Казалось, дом постоянно поворачивался к морю разными сторонами. Широкие консоли без видимой опоры нависали над прибрежными валунами, террасы выступали далеко над водой, их нижние плоскости отражали синеву снега и моря, и Гермиона казалось, будто строение едва касается земли. Окна были повсюду. Узкие, широкие, уходящие от пола к потолку, угловые, врезанные в камень глубоко. Ни одно не выглядело случайным. Стены словно существовали лишь затем, чтобы между ними возникала тень, необходимая ради акцента на свете. В дневное время этот дом, вероятно, почти исчезал бы, растворяясь в отражениях облаков, но сейчас в стекле жил только густой вечерний синий цвет. В каждом окне лежало отдельное море. Одно отражало лес, другое — снег, третье — полоску горизонта, и создавалось впечатление, будто весь берег разобрали на десятки картин и вставили в обрамление белого камня: вечная экспозиция. Торжество природы. Ни колонн, ни карнизов, ни лепнины, ни чего-либо, за что взгляд мог бы ухватиться, чтобы назвать стиль. Здесь чувствовалась дисциплина классической архитектуры, суровость северного модернизма, пластика органики, даже что-то от монастырских построек. Дом существовал вне привычных категорий. Не эклектика — слишком цельный. Не минимализм — слишком сложный. Огромный кусок берега, вырванный с корнем из земли… Эти мысли сложились в пазл. В голове щёлкнуло. — Твою мать… — почти благоговейно прошептала Гермиона. В голосе смешались восхищение профессионала и совершенно искреннее желание совершить убийство. Гермиона медленно обвела взглядом белые плоскости, бесчисленные окна, каменные уступы. — Твою мать. Твою же мать… — цедила она. — В смысле, в Визенгамот? — озадаченно спросил Гарри, совершенно не замечавший ни дома меж стволов, ни восторженно-испуганного взгляда Гермионы. — В смысле… Разве… Иссиня-чёрный ворон сорвался с чёрной-чёрной ветки и низко облетел синюю территорию. — А это, весёлая птица-синица… — проигнорировав Гарри, усмехнулась Грейнджер. Шаг стал пружинистым от злости. Они пробирались по вытоптанной, но всё ещё плотно устланной снегом дорожке: — …которая часто ворует пшеницу, которая в тёмном чулане хранится, в доме, который построил Джек. — Прищурившись, она оглядела дом и выплюнула: — Кретин! — Почему ты не сказала мне? — Гарри тщательно игнорировал её запал, а затем, когда смысл сказанного догнал его, изумился: — Я? Кретин? — Потому что, Гарри, я и подумать не могла, что вы хотите себе дом? — воскликнула Гермиона. — И подумать не могла, что в Нью-Йорке, в деловой поездке, вы решите сделать ему предложение?! — Гермиона без промедления вернулась вниманием к дому: — Нет, не ты. Гарри, смотри в оба, — она обхватила его за плечи со спины. — Это — побережье. А это, — указала на дом, — груда окон и никаких признаков принадлежности к какому-либо архитектурному стилю. Давай-ка запросим у Малтисанти документы. Ставлю сто галлеонов, что это дом, который построил Малфой. Поттер недоверчиво оглядел территорию. — Во-первых, мы запросим документы. Потом сделаем выводы, — аврор был аврором и не вёлся на провокацию. — Во-вторых, — Гарри обернулся к Гермионе, на его лице читался непомерный ужас: — Почему это началось изначально? В смысле… Отказы были обоснованы, — он смотрел на неё с уверенностью, но чем дольше она молчала, тем больше его глаза окрашивала синяя-синяя тоска надежды: — Отказы же… были обоснованы? — Агрх, — Грейнджер закатила глаза и направилась дальше. — Конечно, были. От этого совершенно не легче. Предлагаю сразу спросить его о Малфое и поскорее с этим закончить. — Ну уж нет, — отрезал Гарри. — Сначала мы запросим документы. Дверь распахнулась, Шелби приветливо улыбнулась Гарри, обняла Гермиону, и вот они стояли на пороге огромного дома. Снова стеклянные стены, снова открытый горизонт (синий). Но никакой ментальной магии — Гермиона недоверчиво оглядывала минималистичную планировку, высокие потолки и изнурительно пёструю обстановку. Внутри совершенно точно взорвалась Рита Скитер. Мистер Малтисанти был коренаст, одет в шёлковый бордовый халат, крупные черты преуменьшали и без того маленькие чёрные глаза. Густые чёрные волосы блестели в медовом свете ажурных ламп, Малтисанти лукаво улыбался, но очень грубо говорил. Он встретил их, сжимая толстыми пальцами жирную сигару. Гостиная была кощунственно устлана аляпистыми персидскими коврами и обвешана недвижимыми портретами одной и той же неприлично красивой женщины. В просторной комнате с панорамными окнами стоял густой запах пряностей и табака. Тут и там, отражаясь в стеклянной синеве россыпью золотых искр, хаотично плавали ароматные свечи — их низы не были запаяны чарами, поэтому плавленный воск оседал на все открытые поверхности: разноцветный ворс в воске, горка воска прямо на мортаделле, застывшие бисерины воска на носике кофейника… Парафин капнул и в чашку горячего шоколада Гермионы, и это была последняя капля: когда Малтисанти отвернулся, чтобы отчитать Шелби за её внешний вид (Шелби была в строгом деловом костюме), Гермиона решительно махнула рукой, запечатав все свечи. Гарри с немым укором взглянул на неё: — Это не мракоборческие методы, а самоуправство, — шепнул он, едва шевеля губами. — Вот и давись парафином, — Гермиона магией опустила кусочек воска с мортаделлы в его чашку эспрессо. Раздалось бульканье — Малтисанти повернулся к ним, по лакированным волосам пробежал блик. Старик перевёл недоумевающий взгляд с Гермионы на Гарри, с Гарри — на чашку. Постепенно на его лице расцветало негодование. Гермиона держала лицо, смех разрывал её изнутри. — Что вы, молодой человек… Сахар?! — возник Малтисанти, взмахнув сигарой. — Это святотатство! Гарри врос в красную бархатную обивку дивана, слился с ней, покраснев до кончиков ушей. Аврорская уверенность покинула его тело. — Мы… Э-э… Мистер Малтисанти, мы пьём кофе с молоком и двумя кубиками сахара. — Гарри с умным видом поправил очки. — У нас это, так сказать, традиция. — Традиция, — укоризненно всплеснул руками Малтисанти. — Maledetti britannici! Senza gusto, senza cultura! Откуда вы, мистер?.. — Поттер, — Гарри нахмурился. — Мы из Великобритании. — Так я и думал, так я и думал… — На столе нет сахара, — грустно шепнула Шелби. Старик, смачно затягиваясь сигарой, недовольно взмахнул палочкой, и в гостиную ворвались тарелки с шоколадными кексами. Они бесцеремонно водрузились поверх ещё не съеденных прошутто ди Парма. Стол ломился от угощений: между серебряными блюдами теснились ломтики тончайшей мортаделлы с фисташками, выдержанный пармиджано реджано, куски пекорино и мягкой бурраты, политой густым изумрудным оливковым маслом. Ещё на пороге Шелби шепнула Гермионе, что отец редко принимает гостей и помешан на итальянской кухне. — Ему важно вас накормить, напоить и произвести впечатление, — объясняла Шелби, когда Малтисанти показывал им дом. — Ждите экскурсию в винный погреб… В Италии у нас есть виноградник. Поэтому между всеми и без того роскошными яствами на мраморной доске лежали тёплые ломти фокаччи с розмарином и морской солью, рядом — корзины с чиабаттой, баночки с трюфельным мёдом, инжирным джемом, пастой из чёрных оливок и кремом из артишоков… Из пузатого медного кофейника тянулся густой аромат свежесваренного эспрессо, рядом дымилась небольшая турка с горячим шоколадом такой плотности, что ложка наверняка могла стоять в нём самостоятельно. Вода в хрустальном графине тоже была не из простых: в ней плавали лимонная цедра, можжевеловые ягоды и золотистые лепестки календулы. Гермиона была ужасно голодной, поэтому совсем не стеснялась пробовать всё и сразу. Горячий шоколад был тягуч и пился как мёд, сыры таяли на языке… Гермиона начинала забывать причину своего визита, попутно думая, что зельеварение для такого человека, как Малтисанти, было отличным подспорьем для его таланта к готовке: всё сочеталось идеально. Министр наелась так, что стало тяжело дышать. Брюки, вчера бывшие большими в талии, сегодня стали по размеру. Спустя час светской беседы они узнали, что на картинах изображена Жозефина Стром-Малтисанти. Жена Малтисанти. Американка (экс-шведка), маглорождённая светская львица Манхэттена с пятидесятых по семидесятые годы, поклонница Формулы-1 (то есть пламенная возлюбленная Кэрролла Шелби ещё в 1947 году, и этим фактом Малтисанти откровенно гордился!), бурлеск-танцовщица и певица, обошедшая по красоте и обаянию саму Дикси Эванс. Туллио Малтисанти был пятым мужем «Жозе» — именно таким образом Малтисанти называл свою жену в приступах нежности, рассказывая, что Жозе могла бы совершенно точно поцапаться со знакомой ему Лилей Брик, будучи «архетипом Клеопатры или Маты Хари». На старости лет за её спиной возвышался «Апофеоз войны» Верещагина, репродукция которой венцом украшала гирлянду лиц Жозефины — гора разбитых сердец, несколько убитых неразделённой любовью мужчин, горсть сошедших с ума любовников. Малтисанти гордился тем, что остался её последним мужем. Неоднозначный факт одновременно развеселил и раздосадовал Гермиону: она смотрела на острые черты лица на портретах и думала, как Шелби похожа на мать. Те же точёные скулы, тонкие губы, огромные томные глаза. Тонкая шея и удивительно широкие плечи при невыразительных бёдрах. Чёрные блестящие волосы определённо достались Шелби от отца, имевшего густую шевелюру, завязанную в меленький низкий хвост на затылке — у Жозефины же были дивные золотые кудри. Гермиона думала о женщинах, использовавших свою красоту как оружие — только сегодня она распускала косу, размышляя о красоте как о помехе. Могла бы Жозефина стать Министром? Теперь Гермиона вспоминала письма Наполеона Жозефине. Эта страсть должна быть изучена… — А вы, — внезапно Малтисанти махнул Гермионе. — Mangia. Poi pensi! — Он хочет, чтобы ты поела, — шепнула ей на ухо Шелби. — Но я уже поела! — возмутилась Грейнджер. Гарри уже пружинил от нетерпения. Его пальцы то и дело постукивали по коленке, зелёные глаза частенько метались к Гермионе, намекая ей поторапливаться, но Гермиона выжидала. В конце концов, он не выдержал и в окошко между историями о Жозе выпалил пламенный комплимент дому Малтисанти, нагло повернув диалог в сторону архитектуры. Спектакль, который разыграл Гарри, стоило показывать в волшебном театре на Бродвее. — Совсем ничего не можем найти, мистер Малтисанти. Мы объездили все бюро. Даже в Нью-Йорке. И никто… Ну вот совсем никто не может нам дать то, что мы хотим. Моя Джиневра очень своенравна — ей хочется, чтобы дом передавал её… характер. Вот ваш дом ей бы очень понравился… — Конечно-конечно, мистер?.. — Поттер, — Гарри постарался сдержать раздражение. — Si, мистер Поттер! — воскликнул Малтисанти, наматывая ус на палец. — Женщины такие. Их нужно только слушать и выполнять приказы. Ничего не смыслят в прикладных делах, а больше всех мешают! То им не такая крыша, то стены! Безумство, совершенное безумство… Женщина никогда не знает, чего хочет. Она прекрасно знает только одно: то, что предложил ты, ей уже не нравится! — Да, — уверенно кивнул Гарри. — Как же я вас понимаю… Гермиона сдержала свой язык за зубами. Губы плотно сжались. Шелби обменялась с ней взглядом, разделила незаметный тяжёлый вздох. — Я всё никак не могу прийти к компромиссу с моей Джиневрой, — театрально вздохнул Поттер, продолжая. — Иногда мне кажется, что архитекторов создали, чтобы строить дома, а женщин — чтобы объяснять архитекторам, почему всё построено неправильно. Так мне это видится спустя столько лет поисков! «Не перегибай», — прорычала в голове Гермиона. — Sì, sì, certo! — поддакивал Малтисанти. — Но мне кажется, ваш дом… — задумчиво огляделся Гарри. — Это то, что нужно… Не подскажите ли вы, кто его спроектировал? Малтисанти изумлённо взглянул на Гарри, чёрные глаза выползли из-под густых бровей: — Мистер… Как же вас? — Поттер, — обиженно повторил Гарри в третий раз за вечер. — Si, si, каждый раз забываю… Как мне помнить, кто строил, когда я не могу запомнить вашего имени! — Малтисанти активно жестикулировал, раздражаясь от собственной забывчивости. — Может, есть… документы? — предложил Гарри. — Ma via, amici miei! Я уж точно не храню такого хлама, как документы на строительство! Юнец тот был откуда-то с ваших краёв. Да-да, — ворчал он, размахивая рукой. — Я притащил его в Нью-Йорк чуть ли не силой, но, Madonna santa! Совсем не помню ни имени, ни лица, хоть убей! — О, мистер Малтисанти, — вежливо встряла Гермиона. — Я… я могу только догадываться… Но этот… — она невинно огляделась, на глаза ей попался ядовито-зелёный персидский ковёр, — этот стиль напоминает мне одного архитектора. Как же его зовут, Гарри? — её хитрый, намекающий на подыграй-мне-сейчас-же, прищур впился в его левый глаз. Гарри торопливо собрался и разыграл эту сценку до конца: — Да-да, я думаю, ты имеешь в виду, хм, Лорки? Мистер Лорки строит в… кхм… Италии, может, вы знакомы? Дурак! Что ты творишь! — Нет, — выплюнул Малтисанти. — Madonna santa… разумеется, нет! Мистер Лорки, чтоб его… Эклектическая архитектура совсем не нравится моей придирчивой… не совсем, конечно, разбирающейся Жозе… совсем глупа, жуть как придирчива! Чтоб её… Гермиона моргнула. Обвела край чашки большим пальцем, нервно по нему постучала… Тут она уж хотела бы расхохотаться. …Ты — мерзкая, глупая, нелепая женщина. Ты мне совсем не пишешь, ты не любишь своего мужа. Ты знаешь, сколько радости доставляют ему твои письма, и не можешь написать даже шести беглых строк… — …она так утончённа, так внимательна, — внезапно нежно продолжал Малтисанти, его седые длинные усы искривились полумесяцем от улыбки. — Ей, конечно, хотелось быть ближе к воде, к небу, воздуху… Какая эклектика? Какая готика?! Она свет мой, ангел! Гермиона поджимала губы сильнее. Под столом дёргалась её нога. Однако чем Вы занимаетесь целый день, сударыня? Какие неотложные дела отнимают у Вас время, мешают Вам написать своему очень хорошему любовнику?.. Жозефина, берегись: в одну прекрасную ночь я взломаю твои двери и предстану пред тобой! — Ну тогда, эм, — Гарри взглядом метнулся к потолку. Гермиона уже тёрла веки в нетерпении. — Мистер Салливан? Хватит, Поттер! — Может, Генри Людо? — предложил Гарри снова, едва на лице Малтисанти пробежала очередная тень отвращения. — Этот идиот? — вскинул брови Малтисанти, туша сигару в опустошённой чашечке. — Это… — он тут же растерянно склонился над столом: — Кто же это? Шелби поджала губы, её бледные скулы порозовели, глаза метались между Гермионой и отцом, она покачала головой: это бесполезно. — Мо… Моркант? — Гарри, очевидно, уже устал. Он сверкнул недовольным взглядом на Гермиону, уже готовый выдать «Малфой» следом. — Мистер Моркант тоже строит у нас… Малтисанти напрягся, подумал, и его суровое лицо тут же просияло: — О, конечно! — воскликнул Малтисанти, чуть прихлопнув себя по лбу. — Конечно-конечно! Моркант! Так его и звали. Гермиона чуть не потеряла дар речи. Гарри тоже — он играл в русскую рулетку и совершенно не ожидал, что при слепом метании имён он… попадёт точно в цель? Он глянул на Гермиону, сложил большой и указательный палец вместе и потёр их друг о друга с хитрой ухмылочкой: — Сто, не забудь, — тихо сказал он. Они прошлись к винному погребу. Лестница уходила глубоко под дом, и с каждой ступенью воздух менялся. Здесь пахло известняком, влажной древесиной, старой пробкой, пчелиным воском, сладковато-терпким ароматом. Небольшие латунные бра с матовыми стеклянными колпаками разбрасывали по белым сводам густые золотистые пятна. Погреб был огромен. Не вырытый под домом подвал — настоящий каменный зал с арочными потолками, выложенный тем же белым известняком, что и особняк наверху. Длинные ряды дубовых стеллажей расходились веером, образуя целые улицы бутылок. Их были тысячи. Одни лежали горизонтально в индивидуальных нишах, другие покоились в массивных деревянных сотах, третьи прятались за тонкими металлическими решётками, запертыми на крошечные серебряные замки. На пожелтевших карточках каллиграфическим почерком значились годы, регионы, сорта винограда и короткие заметки хозяина: «к юбилею кончины Муссолини», «Жозе просила пить в её день рождения», «Жозе сказала оставить». Среди бутылок попадались предметы, совершенно неуместные для винного погреба. Старый медный ареометр, стеклянные реторты с остатками янтарного налёта, весы аптекаря, несколько алхимических тиглей, вычищенных до блеска, и тяжёлый дубовый стол, поверхность которого покрывали кольца от бесчисленных дегустаций. Всё это выглядело так, словно граница между погребом и лабораторией давно стёрлась. Для Малтисанти выдержка вина и выдержка зелья были одним и тем же искусством — искусством ждать. В глубине зала возвышались исполинские дубовые бочки, каждая выше человеческого роста. На одной серебряной краской было выведено Barolo, на другой — Brunello, третья носила лишь короткую надпись: «Per quando il mondo finirà». — Вино, — неожиданно сказал Малтисанти, проводя ладонью по бутылке так осторожно, словно здоровался со старым другом, — моя любимая жидкость после Веритасерума. Но ведь в состав последнего раньше входило немного этанола… — А что у вас здесь? — поинтересовалась Гермиона, указав на небольшую деревянную дверь. За дверью оказалось помещение, удивительно не похожее на то, что Гермиона ожидала увидеть. Никакого беспорядка, никаких дымящихся котлов или шкафов, грозящих обрушиться под тяжестью ингредиентов. Лаборатория была почти монашеской. Вдоль белых каменных стен тянулись высокие шкафы из орехового дерева, за стеклянными дверцами ровными рядами стояли сотни склянок с порошками, маслами, смолами и высушенными растениями. В дальнем углу тихо булькали два небольших котла, рядом мерно тикали зачарованные весы, сами отсчитывавшие доли гранов. Воздух пах спиртом, воском, сушёной полынью — контраст с погребом был ошеломителен. Гермиона поморщилась и начала оглядываться. Посреди комнаты возвышался длинный рабочий стол из тёмного дуба, отполированный до матового блеска тысячами приготовленных зелий — над ним медленно покачивались медные реторты, стеклянные холодильники и тонкие серебряные трубки алхимических перегонных аппаратов… Если до этого она с ужасом смотрела на Гарри, не веря ни Малтисанти, ни тому, что Гарри принял его слова за чистую монету (и её нечистые галлеоны вместе с ними), то теперь с ужасом смотрела на лампу над столом. Камень, который они видели в Нортумберленде, камень, который она назвала творением либо бога, либо дьявола… Этот камень сейчас был перед ней в количестве одной штуки. Он служил мистеру Малтисанти… лампой. — Мистер Малтисанти, — Гермиона сглотнула комок неверия и повернулась к старику: — Что… Что это? Откуда это у вас? Мистер Малтисанти, тараторивший без умолку что-то о Веритасеруме и своих правках, внесённых в его состав в далёких пятидесятых, удивлённо взглянул на Гермиону. Взглянул так, словно она задала самый нелепый вопрос, словно спрашивала, почему плачет тучка или что такое безоар… — Дитя моё, это — Натурвивант, — в его тоне появилась учительская строгость, граничащая с разочарованием. — Вернее, имитация Натурвиванта, — уточнил он. — Неужели вы никогда об этом не слышали? Это подарок моего ученика. Давным-давно… — его маслянистые глаза ностальгически сузились, он взглянул в окно. — Когда он был ещё жив… Шелби, молча следовавшая за ними, удручённо покачала головой: — Гермиона, прости. — Ну уж нет, Шелби, мы с этим разберёмся, — недовольно говорила Гермиона в ответ. Она иступлённо смотрела на лампу: камень не двигался, но выглядел точь-в-точь как камень в лесу Килдер. В груди зарождался ком ярости. Чем больше Малтисанти говорил о нём, как о погоде, как о чём-то, что разумеется само собой, тем больше Грейнджер хотела ударить его этой лампой по голове и просто посмотреть, что случится. Это просто уму не постижимо! Гермиона потянулась левой рукой к кольцу, дотронулась до грани, но остановилась, встретив хмурый взгляд Шелби на себе. Остановилась. Нехотя. Скрепя сердце. Ну хотя бы потрогать предмет обсуждения можно? Теперь рука понеслась к светящейся грани, но по тыльной стороне тут же пришёлся шлепок: — Не нужно это трогать, миссис, — предостерег Малтисанти. — Здесь всё обработано, всё выверено! Всё стоит на своём месте! Гермиона и Гарри переглянулись, пока Малтисанти продолжал: — Это — то, как выглядел бы камень Живой Природы, — продолжал Малтисанти, не спуская восхищённого взгляда с «лампы». — Моя Жозе всегда твердила мне, что Фламель шарлатан, но это же совсем по-скотски — думать, будто создатель философского камня, великий алхимик, живший… Шеше, душа моя, где мой кофе? — он растерянно обернулся к дочери и сбился с мысли. — Знаете ли вы, что парижские горгульи никогда не были каменными? Каменными они стали после одного весьма неудачного собрания французского Визенгамота в 1793 году. Мадам Клотильда с Нотр-Дама…ೃ⁀➷
— Блять, это немыслимо, — взбесилась Гермиона, когда они аппарировали в отель Забини. — Моркант? Серьёзно? Ни за что не поверю! Перерою всю документацию… всех подрядчиков! — Всё ли у вас хорошо? — поинтересовалась молоденькая привет-ведьма из-за стойки, когда Гермиона и Гарри ввалились в вестибюль. — О, да, — огрызнулась Гермиона — это привет-ведьму обидело. Мгновением позже они уже были в красном роскошном коридоре. Гермиона поспешно расстегнула пальто, чтобы дать больше места грудной клетке для отчаянного дыхания. — Если МАКУСА тебе разрешит, — буркнул Гарри, провожая взглядом оглянувшегося на них старикашку в дорогом официальном колпаке. — Вопрос не в том, кто мне разрешит, — сверкнула на него глазами Грейнджер, следом звякнул прибывший лифт. — Кто меня остановит? Они молча добрались в золотой клетке лифта до минус пятого этажа, преодолели светлый коридор, устланный красным ковролином. Минуя вычурно разодетых волшебниц и напыщенных волшебников, свободных и работающих за деньги эльфов, фонари с феями внутри (разумеется, встретивших грустный грейнджеровский я-обязательно-вас-вытащу взгляд), они, наконец, добрались до номера 605. Карта прокатилась, дверь открылась, Хьюго набросился с вопросами. Неприлично роскошный номер — о, ублюдское рококо… лучше бы Блейз общался с аскетичным Драко потеснее! — встретил их выкрученным на максимум звуком детской ругани. Гермиона была готова взорваться. Едва тяжелая лакированная дверь за ними закрылась, Гарри заговорил: — Я не понимаю одного: если этот… Натур… Как его? — Натурвивант, — Гермиона погладила голову сына и жестом отправила его к остальным. — Да-да, если Натурвивант сейчас в Нортумберленде, чем он там полезен? — Гарри махнул рукой: — Привет, Джинни, нам нужно ещё пару минут. Так вот, — он обернулся к Гермионе. — Что там сказал Малтисанти… Это чистая энергия? — Первоматерия, — с видом я-же-говорила прервала его Гермиона. — Неразделённые магия, материя и энергия. Первичное состояние всего, что есть в нашем мире! — она удручённо плюхнулась в кресло в углу отрезанной от общей зоны спальни и уронила голову на ладони. — Это ужас! — Что такое? — спросила появившаяся в дверном проёме Джинни, а затем тише спросила Гарри: — Что с ней? — Ничего. Мы нашли… э-э… что-то… что-то отдалённо напоминающее зачаток Вселенной? — полувопросительно поднял брови Гарри. Гермиона проскулила что-то невнятное сквозь пальцы. Джинни нахмурилась, Гарри кивнул ей немного… выпроваживающе. — Так… ладно. Я пойду проверю, что у детей всё готово. Портключ в Лондон через десять минут, — Джинни ретировалась со скоростью света. Гермиона тяжело вздохнула: — Помнишь, на восьмом курсе, на уроках Ватарвы, мы возвращали камни, перья и пергаменты в первичное состояние? Материю. Это — возможно. Вернуть энергию в первичное состояние — тоже, пожалуйста! Да даже магия существует в чистом виде в, не знаю, лей-линиях, в земле! Вон, я говорила с Забини сегодня. Оказывается, в Кнойдарте нет ни одной причины для магического узла — а он, чёрт возьми, там есть! Магия вытаскивается из камней, из алхимических элементов… Но чтобы всё было вместе? Чтобы так, что материя, энергия и магия — да ещё и в неразделённом состоянии? Я слышала об этом, я догадывалась, но я так надеялась, что это просто заколдованный булыжник… — Спокойно, — Гарри присел и накрыл ладонями её руки. — Всё нормально. Мы подтвердили догадку. Это очень маленький шаг для спасения волшебного мира, но очень большой шаг для нас. Булыжник не опасен — это тоже очень и очень хорошо. Может, спасать ничего и не нужно… — Не опасен, — хмыкнула Гермиона. — Всё расходится… всё ужасно не сходится! — она вскочила на ноги, заложила руки за спину и принялась наматывать круги между Гарри и кроватью. — Малтисанти сказал: он не забирает, не блокирует, никак не влияет на магию, но мы буквально её лишились у дома. Малтисанти сказал, что Фламель пытался создать Натурвивант, но не успел закончить начатое и умер! Кто? Кто, Гарри? И вообще… — она крутанулась на каблуке и уставилась на занявшего её кресло Гарри. — Как это так совпало, что в подозрительно похожем на стиль Малфоя доме нашёлся Натурвивант? Вернее, его копия… — Но дом строил Моркант, — отрезал Поттер. — Не нужно видеть то, чего нет. — О, это мы ещё узнаем, — как-то зловеще улыбнулась Гермиона. — Я знаю каждый аспект, по которому он выбирает землю под застройку. Это я ещё не знаю, что за потенциал лежит под тем холмом! А я уверена — там магический узел, — тараторила она, вновь приступив к расхаживанию по комнате. — Я уверена, что Малтисанти просто слишком стар, очевидно, склонен к альцгеймеру, хотя это и странно, ведь он… нет, это вовсе не странно! — она резко развернулась к Гарри. — Ведь он — полукровка! — Ого, — усмехнулся Гарри. — Ну… Эм… Спасибо… — Ой, не начинай, — огрызнулась Гермиона. — Я умру раньше вас всех только от того, что родилась в семье маглов. Что-то знали эти дебильные Пожиратели, не так ли? — она вновь отвернулась. — Я хочу понять, каким образом вышло так, что светильник в его доме — имитация Натурвиванта. Шелби говорила, он… что он служит целям! Она говорила… — она снова внезапно остановилась и тут же обернулась к Гарри. — Гарри! Она говорила, их было несколько… Он… вот же… Боже, Гарри, он делает вид, что забыл! Он надурил нас! Гарри во все глаза глядел на Гермиону, и что-то в ней напоминало ему его самого на шестом курсе, когда он был одержим идеей Малфой-Пожиратель-Смерти. Её глаза горели и метались по бордовому ковру, сама она выглядела как чёрная натянутая между полом и потолком стрела, как готовая взлететь ракета. — Гермиона, — мягко начал Гарри. Он устало потёр веки и совсем не знал, с какой стороны подойти. — Не ты ли отговаривала меня от предвзятости на шестом курсе? Не ты ли убеждала меня, что… — Нет, Гарри, не смей мне ничего припоминать, — прервала Гермиона. — Кстати, возвращаясь к Визенгамоту, — её потемневшие глаза встретились с его встревоженными. — Его прошение может привести к вотуму, если я вовремя не узнаю, к чему быть готовой. Гарри обомлел. Побледнел. Замер. — Что? — как красноречиво, аврор! — Портключ через минуту! — прогремел голос Джинни. — Подождите с домом, — шепнула она в спину Гарри, когда тот поднялся на ватных ногах: они направлялись к коридору, к шуму детей, к рыжей вспышке волос, мельтешившей в дверном проёме. — Процесс получит дату после Нового года. — Гермиона, ты всё мне незамедлительно объяснишь, — почти цедил Гарри, улыбаясь подбежавшему к матери Хьюго. В коридоре толпа детей и Джинни уже схватились за странной формы тарелку. Руки Гарри и Гермионы легли на фарфоровый краешек за пять секунд до активации. Гермиона взглянула на готовых к холоду Лондона детей и с ужасом воскликнула: — Роза, где твоя шапка?! Портключ сработал. Рождество закончилось..ೃ࿐
Всё смешалось в доме Грейнджер-Уизли. Жена узнала, что Натурвивант существует в магическом узле, и с того момента считала любые часы, проведённые вне библиотеки, преступлением против науки. Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи. Все домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, Грейнджер-Уизли, связанные лишь дефисом между буквами «р» и «у». Жена не выходила из витражей библиотеки, муж третий день не появлялся дома. Дети бегали по всему дому, как потерянные; месье Этьен поссорился с миссис Уизли и написал записку приятельнице, прося приискать ему новое место; домовой эльф Толли ушёл ещё вчера со двора, во время самого обеда; взбешённая разлукой со Скорпиусом Рози и неугомонный Хьюго вечно отвлекали Гермиону. Пол, стол и все горизонтальные поверхности усыпаны окурками. Пятно чёрной дорожной мантии прямо у двери — первый штрих картины маслом, последний свободный порыв перед вхождением в восьмой круг ада. Продвигаясь выше, к стеллажам, стремящимся к бездонным потолкам, под горой трансфигурированных одеял и одной подушки — кое-где в слюнях и следах туши — можно было заметить ножку погребённого кожаного рекамье. В глянцевом пространстве паркета виднелся смятый белый «Монстр» — его жестяное горлышко было вытянуто навстречу коробке из-под пиццы. В затхлом воздушном пространстве чуть выше книги молили о пощаде. Раскрытые на разных страницах, они парили в воздухе как забытые на эшафоте повешенные, символизируя созидательное разрушение. Сквозь их силуэты прослеживался потёртый корпус ноутбука, пред которым застывшим ручьём со стола стекал свиток. Брал он своё начало от бледной дрожащей руки, прижавшей его как пресс-папье, и оканчивался не столь далеко от пресловутой мантии в нижнем углу. Рядом с ноутбуком виднелась прозрачная банка с бабочкой-махаоном. Под витражными осколками солнечных лучей — красных, синих, жёлтых — в зажатой позе, сгорбив спину на манер горгульи, в чёрном кожаном кресле над чёрным деревянным столом угадывалась истощённая фигура Гермионы Грейнджер: министра, потенциально бывшего министра, возможно, будущей матери-одиночки, а может быть — вполне вообразимо — жительницы палаты Януса Тики, будь он неладен. «Злые щели» — восьмой круг ада. Этот круг представлял собой гигантскую каменную воронку, разделённую на десять концентрических рвов (книжных стеллажей). В них подвергались изощрённым вечным мукам обольстители, взяточники, льстецы, лицемеры, воры,
Примечания:
титры к главе: Trent Reznor & Atticus Ross - Technically, Missing
арты, музыка и комментарии к главам: https://t.me/levandovskiwrites
буду рада вашим отзывам....
