Strawberry Milk

***

Молоко стояло на столе двадцать минут. За это время оно успело нагреться до комнатной температуры — ровно настолько, чтобы не обжигать, но быть ощутимо тёплым. Хёнджин провёл пальцем по горлышку бутылки, снял выступивший конденсат и лизнул палец. Феликс следил за движением. С кровати. С голыми коленями, поджатыми к груди. С полуприкрытыми глазами, в которых уже не было ни капли наигранной невинности. — Иди сюда, — Хёнджин даже не повернул голову. Просто позвал. Тихо. Слишком спокойно. Феликс сполз с кровати. Босиком по полу — три шага. Остановился в сантиметре от чужой спины. Запах клубники ударил в нос — тарелка с ягодами стояла рядом с молоком. Крупные. Красные. С прожилками, которые темнели к плодоножке. — Руки за спину, — Хёнджин повернулся. — Быстро. Феликс скрестил запястья за поясницей. Грудь приподнялась от резкого вдоха — он ещё не знал, что будет дальше, но тело уже подчинилось. Повинуется. Дрожит мелкими толчками. — Хороший мальчик. Хёнджин взял верёвку с тумбочки. Шёлк. Розовый — в тон фону на картинке, которую он представлял последние три дня. Первая петля легла на запястья — мягко, почти ласково. Вторая — туже. Третья зафиксировала узлы так, что дёрнуться было невозможно, но кровь текла свободно. Феликс выдохнул — не от боли, от того, как кожа отозвалась на трение. — Теперь на колени. Феликс опустился. Мгновение — и он уже сидит на пятках, руки за спиной связаны, грудь подана вперёд. Хёнджин смотрел сверху вниз. Оценивал. Молчал ровно столько, чтобы Феликс начал закусывать губу. — Открой рот. Феликс послушался. Хёнджин взял клубнику — не самую крупную, ровную, идеальную — и провёл ею по нижней губе. Сначала медленно. От уголка к уголку. Феликс дёрнулся — хотел прикусить. Хёнджин отдёрнул руку. — Нельзя. Я не разрешал. Глаза Феликса потемнели. Он посмотрел снизу вверх — как просил Хёнджин в своих черновиках, как представлял сотню раз. Влажно. Покорно. С искрой безумия, которая заставила Хёнджина сжать челюсть. — Хорошо, — прошептал Хёнджин. — Теперь покажи язык. Феликс высунул язык. Хёнджин раздавил клубнику прямо над ним — пальцами, с усилием, так что сок брызнул на подбородок, на шею, на ключицы. Красное по розовой коже. Феликс вздохнул — резко, со всхлипом. Язык ловил капли, но больше падало мимо. Стекало по губам. Смешивалось со слюной. — Вкусно? — спросил Хёнджин. — Да… — голос Феликса сел на полуслове. — А так? Хёнджин взял бутылку с молоком. Открутил крышку. Наклонил. Белая струя легла на грудь Феликса — на сосок, который уже стоял от холода и возбуждения. По животу — к пупку. По рёбрам. Молоко смешалось с клубничным соком, потекла розовая дорожка вниз, к резинке трусов, которые Феликс всё ещё был в них — белых, простых, которые теперь промокали насквозь. — Хёнджин… — Феликс дёрнулся. Верёвка натянулась. Запястья заныли. — Тише. Я не всё собрал. Хёнджин опустился на колени перед ним. Взял лицо Феликса в ладони — грубо, пальцы вжались в скулы. Провёл большим пальцем по губе — собрал остатки клубники. Сунул палец в рот Феликсу. — Соси, сладкий... Феликс послушался. Язык обвил палец. Влажно. Глубоко. Хёнджин замер — на секунду, глотая собственное дыхание. Потом отстранился. Отодвинул бутылку. Наклонился к груди Феликса — к месту, где молоко смешалось с потом и клубникой, где кожа блестела в тусклом свете. Первый длинный лизок — от соска до ключицы. Феликс выгнулся. Запястья рванули верёвку. Всхлип — громкий, неприличный, похожий на тот звук, который он издавал только когда не мог больше терпеть. Хёнджин слизал молоко. Медленно. Смакуя. Язык собирал каждую каплю, каждый раз проходя по соску — и проходя мимо, оставляя Феликса дрожать от предвкушения. — Пожалуйста… — прошептал Феликс. Хёнджин поднял голову. В глазах — ни капли жалости. Только голод. — Я сказал: не двигайся. Я не всё собрал. Он взял новую клубнику. Раздавил её зубами — прямо над ртом Феликса. Сок капал на язык. На подбородок. На грудь, которую Хёнджин только что вылизал дочиста. — Теперь заново. Он наклонился снова. И Феликс понял — это только начало. Ленты были нежно-кремового цвета. Хёнджин достал их из ящика медленно, почти церемониально — чтобы Феликс видел каждое движение. Шёлк скользил по пальцам, переливался в тусклом свете, пах — смутно, едва уловимо — ванилью и чем-то сладким. — Ты дрожишь, — Хёнджин не спрашивал. Констатировал. — Холодно, — солгал Феликс. — Врёшь. Хёнджин взял его за подбородок — резко, заставляя поднять голову. Посмотрел в глаза. Феликс не выдержал первым — опустил ресницы, закусил губу, и этот жест был настолько неприличным в своей наигранной невинности, что Хёнджин почти зарычал. — Открой рот. Феликс открыл. Хёнджин запустил пальцы в ящик — достал конфету. Raffaello. Белая кокосовая стружка облепила подушечки, когда он взял её двумя пальцами. Круглая. Нежная. С хрустящей начинкой внутри, которая ломалась от одного прикосновения зубов. — Прикусишь — накажу, — тихо сказал Хёнджин. — Ты понял? Феликс кивнул. Конфета легла на язык — сладкая, маслянистая, слишком большая для того, чтобы просто лежать во рту. Феликс закрыл рот. Сглотнуть не получалось — комок сладости давил на нёбо, кокосовая стружка прилипала к внутренней стороне щёк. — Не глотай. Пусть тает. Хёнджин взял ленту. Первая петля — на левое запястье. Шёлк лёг на кожу, как второй слой эпидермиса — гладкий, прохладный, опасный. Феликс дёрнулся, когда лента прошлась по внутренней стороне руки — там, где кожа тоньше, где пульс бьётся так сильно, что видно невооружённым глазом. — Тише, — Хёнджин потянул ленту на себя. — Тише, малыш. Второе запястье. Феликс сидел на пятках, связанный розовым шёлком, с конфетой за щекой, которая таяла слишком медленно. Во рту было влажно. Сладко. Голова кружилась от нехватки воздуха — дышать приходилось через нос, короткими хриплыми вдохами. — Помнишь, — вдруг сказал Хёнджин, завязывая узел. Голос изменился — стал тише, ниже, почти интимным. — Помнишь месяц назад? Феликс поднял глаза. — Твоя анкета на сайте знакомств, — Хёнджин усмехнулся, не глядя на него. — «Ищу того, кто не испугается моей души». Серьёзно? Ты правда думал, что это сработает? Феликс хотел ответить — но конфета мешала. Издал только сдавленный звук. — Я не думал, что найду тебя, — продолжил Хёнджин. Второй узел. Третий. Лента обвивала запястья Феликса, как корни — нежно, но мёртво. — Думал: встретимся пару раз. Кофе. Кино. Может быть, секс, если повезёт. А потом разойдёмся, как все нормальные люди. Он замолчал. Пальцы замерли на узле. — А теперь я здесь. Связываю тебя шёлком. Кладу тебе в рот Raffaello. И не могу… — Хёнджин запнулся. — Не могу от тебя оторваться. Тишина. Феликс сглотнул — конфета наконец-то растаяла достаточно, чтобы можно было проглотить. Кокосовая стружка царапнула горло. Сладкая слюна потекла по подбородку — он не мог вытереться, руки за спиной. — Хёнджин, — прошептал Феликс. Голос сел. Влажный. Хриплый. — Что? — Поцелуй меня. Хёнджин замер. Смотрел секунду. Две. Потом наклонился — медленно, не отрывая взгляда от губ Феликса, перепачканных кокосом и слюной. Поцелуй был грязным. Не тем нежным «я-тебя-обожаю», который показывают в фильмах. А тем, от которого сбивается дыхание, от которого ленты на запястьях натягиваются до скрипа, от которого Феликс издаёт звук — громкий, неприличный, похожий на всхлип утопающего. Хёнджин лизал его рот изнутри. Собирал остатки Raffaello. Кокосовая стружка хрустела на зубах. Сладкое мешалось с солью — Феликс плакал? Или это просто слюна текла так сильно? — Я тоже, — выдохнул Хёнджин ему в губы. — Я тоже не могу. Ты даже не представляешь, как сильно. Он отстранился. Феликс сидел с мокрым лицом, с лентами на запястьях, с припухшими губами. В глазах — та самая искра, из-за которой Хёнджин три недели назад не смог нажать «заблокировать». — Сейчас будет больно, — сказал Хёнджин. — Но ты попросил. Он взял новую конфету. Положил себе в рот. Раздавил зубами — громко, с хрустом, чтобы Феликс слышал. И наклонился снова. — Я нашёл тебя случайно, — шептал Хёнджин, целуя шею Феликса. — Пролистывал сотни анкет. Твоя была сто тридцать седьмой. Поцелуй в кадык. Феликс задыхается — от сладости, от сжатых за спиной рук, от того, как шёлк врезается в кожу. — «Люблю рассветы и кофе с корицей». Серьёзно? Это лучшее, что ты придумал? Феликс смеётся — и смех обрывается, когда Хёнджин кусает ключицу. Нежно. С прикусом, от которого останется след. — А теперь ты сидишь передо мной связанный. С конфетой во рту. И я не хочу ни рассветов, ни кофе. Я хочу… Пауза. Хёнджин проводит языком по месту укуса. Собирает соль и сладость. — …Я хочу, чтобы ты кричал моё имя. Так громко, чтобы соседи вызвали полицию. А когда они приедут — я буду всё ещё внутри тебя. И даже тогда не остановлюсь. Он берёт бутылку с молоком. Наклоняет. Белая струя льётся на грудь Феликса — на соски, на живот, на шёлковые ленты, которые промокают и становятся тяжелее. — Сладкий, — шепчет Хёнджин. — Ты такой сладкий. Даже без клубники. Он наклоняется. Начинает слизывать молоко — с груди, с рёбер, с пупка, ниже, ниже, туда, где ткань трусов промокла насквозь, и не от молока. Феликс выгибается. Ленты натягиваются. Конфета во рту давно растаяла, но сладко всё равно — от поцелуев, от языка, от того, как Хёнджин говорит его имя. — Хёнджин… — выдыхает Феликс. — Я здесь, — отвечает тот, не поднимая головы. — Я никуда не уйду. Пауза. — Даже если ты попросишь. Молоко на коже остывает за три минуты. Хёнджин знал это — считал про себя, пока язык скользил по ложбинке между рёбер. Одна минута: молоко ещё тёплое, смешивается с потом, становится солоновато-сладким. Две: появляется липкая плёнка, которая тянется за языком, как жидкий шёлк. Три: холод пробирается под кожу, и Феликс начинает дрожать — не от страха, от температуры. — Терпи, — бросил Хёнджин, не отрываясь от груди. Феликс замер. Дыхание сбилось на полувдохе. Он привык слушаться — не потому, что боялся, а потому что в голосе Хёнджина была частота, на которую резонировали его собственные кости. Низкая. Вибрационная. Та, от которой внутри всё сжималось в тугой узел. — Ты думал, я не замечу? — Хёнджин поднял голову. Провёл большим пальцем по нижней губе Феликса, собирая остатки растаявшего Raffaello. — Ты напрягаешь бёдра каждые три секунды. Словно пытаешься что-то сжать. Феликс дёрнулся. Не отрицать — просто инстинктивно попытался расслабиться, но тело не слушалось. Верёвка на запястьях держала надёжно, но проблема была не в ней. Проблема была в том, что член стоял так сильно, что касался живота, и каждое движение Хёнджина — каждый вдох, каждое прикосновение языка — отзывалось пульсацией где-то в основании позвоночника. — Я не… — начал Феликс. — Врёшь, — перебил Хёнджин. Без злости. С усталой усмешкой, от которой Феликсу захотелось провалиться сквозь пол. — Ты всегда так врёшь. Даже когда не нужно. Он отстранился. Сесть на пятки напротив Феликса — так, что их колени почти касались. Шёлковые ленты на запястьях Феликса промокли насквозь, потемнели, впились в кожу при каждом движении. — Помнишь нашу первую встречу? — спросил Хёнджин. Феликс кивнул. Кокос на губах давно высох, но сладкий привкус остался — въелся в язык, в нёбо, в горло. — Ты заказал чёрный кофе и сказал, что не ешь сладкое. А я смотрел на твои губы и думал: «Врёт. Эти губы созданы для сахара». Хёнджин взял новую конфету. Не предложил — просто положил себе в рот, раздавил зубами, медленно прожевал. Кокосовая стружка прилипла к уголкам губ. Феликс смотрел, как двигаются челюсти, как язык собирает крошки, и чувствовал, как член дёргается в такт каждому движению — без спроса, без контроля. — Разделся бы ты тогда? — вдруг спросил Хёнджин. — Если бы я предложил? В туалете кофейни, через десять минут после «приятно познакомиться»? Феликс сглотнул. В горле пересохло. — Нет, — ответил честно. — А сейчас? Хёнджин наклонился. Провёл носом по шее Феликса — от уха до ключицы, втягивая запах. Молоко. Пот. Клубника, которую они так и не съели. — Сейчас — да, — выдохнул Феликс. — Почему? Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый. Не из тех, на которые отвечают первым пришедшим в голову словом. Феликс закрыл глаза. В темноте под веками тело чувствовалось острее — где лента врезается в запястье, где капля молока засохла на соске, где трусы настолько мокрые, что ткань прилипла к головке и каждый микроскопическое движение отдаёт искрой в живот. — Потому что я устал врать, — сказал Феликс. Голос сел на последнем слове. — Всем. Себе. Тебе. Тишина. Хёнджин не двигался — замер с губами у чужой шеи, дыша в кожу. — Я захожу на сайт знакомств, когда не могу уснуть. Листаю анкеты. Думаю: «Вот этот — нормальный. С этим можно сходить в кино, потрахаться, забыть на следующий день». — Феликс открыл глаза. Посмотрел в потолок, потому что смотреть на Хёнджина было невыносимо. — А потом появился ты. С фотографией, где ты держишь котёнка. И с текстом: «Ищу того, кто не испугается моей души». — Глупо звучит, — тихо сказал Хёнджин. — Очень. — Феликс попытался усмехнуться, но вышло похоже на всхлип. — Я хотел пролистать. Палец завис над экраном пять секунд. Потом написал: «А что не так с твоей душой?» — А я ответил: «Она хочет того, чего боится моя голова». Феликс дёрнул связанными руками — не чтобы освободиться, просто чтобы почувствовать сопротивление. Шёлк натянулся. Запястья заныли. — Теперь я здесь, — продолжил Феликс. — Голый. Связанный. С конфетой во рту. И я не хочу в кино. Я хочу, чтобы ты сломал меня. Чтобы я перестал контролировать каждое своё движение, каждое слово, каждое дыхание. Потому что я устал. Он замолчал. В комнате было слышно только два дыхания — его, частое и рваное, и Хёнджина, глубокое, ровное, почти пугающее в своём спокойствии. — Знаешь, что я понял за этот месяц? — спросил Хёнджин. Голос изменился — стал мягче, но не нежнее. Глубже, что ли. Как будто он говорил из места, куда не пускал никого. — Что? — Что я тоже устал. — Хёнджин поднял голову. Встретился взглядом с Феликсом — впервые за этот вечер прямо, без игры, без маски всезнающего доминанта. — Устал быть тем, кто всегда контролирует. Устал выбирать музыку, заказывать еду, решать, когда трахаться. Я захожу на сайт знакомств, потому что хочу, чтобы кто-то один раз — всего один гребаный раз — взял ответственность на себя. Он усмехнулся. Горько. — А нахожу таких, как ты. Которым нужен кто-то, кто возьмёт ответственность на себя. Феликс смотрел на него. Ленты на запястьях натянулись — он не заметил, как напрягся. — Мы оба ищем не то, — сказал Хёнджин. — Я ищу того, кто меня сломает. Ты ищешь того, кто сломает тебя. И мы оба притворяемся, что нашли это друг в друге. — А на самом деле? — голос Феликса дрогнул. Хёнджин медленно, очень медленно провёл рукой по своим волосам. Затылок. Шея. Ключица. Остановился на груди — там, где сердце билось слишком сильно для человека, который только что говорил с такой отстранённостью. — На самом деле я впервые за пять лет не знаю, что делать. Феликс дёрнулся. Ленты впились в кожу. — Ты — первый человек, которому я сказал это вслух, — продолжил Хёнджин. — И это страшнее, чем любой секс, который мы могли бы придумать. Он подвинулся ближе. Убрал мокрые волосы с лица Феликса. Провёл большим пальцем по скуле — сухо, почти клинически, но от этого прикосновения у Феликса перехватило дыхание. — Я не сниму верёвки, — сказал Хёнджин. — Не сегодня. Потому что если я сниму, ты сбежишь. А я не хочу, чтобы ты сбегал. — Я не сбегу, — прошептал Феликс. — Сбежишь. — Хёнджин усмехнулся. — Я знаю твой тип. Ты делаешь вид, что хочешь отдаться, но в критический момент закрываешься. Уходишь в себя. Я видел это в твоих глазах, когда мы целовались в прошлый раз. Ты испугался, что потеряешь контроль — и отключился. Феликс открыл рот, чтобы возразить — и не нашёл слов. — Поэтому сегодня я буду делать только то, что ты разрешишь, — сказал Хёнджин. — Каждое моё движение. Каждое прикосновение. Ты скажешь «да» — я продолжу. Скажешь «нет» — я остановлюсь. Даже если ты будешь на грани оргазма. Даже если ты будешь умолять. Он взял тарелку с клубникой. Выбрал одну — самую крупную, тёмно-красную, с мясистой текстурой. — Я хочу, чтобы ты впервые за долгое время почувствовал, что у тебя есть выбор. Хёнджин поднёс клубнику к губам Феликса. Не коснулся — замер в миллиметре. — Можно? Феликс смотрел на ягоду. Красное на розовом фоне губ. Сок уже выступил на кожице — блестящий, липкий, обещающий сладость. — Да, — выдохнул он. Клубника коснулась губ. Мягко. Феликс открыл рот — Хёнджин положил ягоду на язык. Целиком. Феликс прикусил — сок брызнул на нёбо, смешался с остатками Raffaello, потек по подбородку. — Ещё, — попросил Феликс. Голос был чужим — низким, хриплым, не своим. Хёнджин взял вторую клубнику. Провёл ей по соску Феликса — влажно, холодно. Феликс зашипел. Член дёрнулся, ударил по животу, оставив влажный след. — Сейчас я возьму твой член в рот, — сказал Хёнджин спокойно, будто обсуждал погоду. — Ты можешь сказать «нет» в любой момент. Я остановлюсь. Феликс закусил губу. Вкус клубники и кокоса смешался с кровью — он прокусил кожу, не заметив. — Да, — выдохнул он. Хёнджин опустился ниже. Убрал мокрые трусы — одним движением, рывком, от которого ткань треснула по шву. Феликс дёрнулся — от стыда, от возбуждения, от того, что стоял полностью открытый перед человеком, который смотрел на него так, будто читал книгу. — Ты дрожишь, — заметил Хёнджин. — Да, — согласился Феликс. — От холода? — От тебя. Хёнджин усмехнулся — коротко, одними губами. Наклонился. Выдохнул на головку — горячо, влажно. Феликс замер. Внутри всё сжалось в точку — от предвкушения, от страха, от того, что он никогда не чувствовал себя таким живым. — Последний шанс сказать «нет», — прошептал Хёнджин. — Не хочу, — ответил Феликс. Голос сорвался на писк — детский, испуганный, настоящий. Хёнджин взял его в рот. И мир перестал существовать. Феликс не мог думать. Не мог дышать. Не мог смотреть — глаза закрылись сами, ресницы прилипли к мокрым щекам, слёзы смешались с клубничным соком. Было только ощущение. Полное. Тотальное. Рот Хёнджина был горячим — намного горячее, чем Феликс ожидал. И влажным. Язык двигался так, будто знал каждую точку на члене лучше, чем сам Феликс. Головка упиралась в нёбо — мягкое, бархатистое. Хёнджин взял глубоко — так глубоко, что Феликс почувствовал горло. Сжалось. Расслабилось. Сжалось снова — в такт движениям, в такт его собственному сбитому дыханию. — Хён… — выдохнул Феликс. Рука Хёнджина легла на бедро — не для того, чтобы держать, для того, чтобы напомнить: «Я здесь. Я контролирую. Но ты всё ещё можешь остановить меня». Феликс не хотел останавливать. Он хотел кричать. Хотел извиваться на шёлковых лентах, хотел, чтобы запястья стёрлись в кровь — от сопротивления, от которого не было смысла. Хотел, чтобы Хёнджин смотрел на него снизу вверх, пока берёт в рот, и видел, как Феликс рассыпается на куски. Язык прошёлся по вене — снизу вверх, от основания до головки. Феликса трясло. Бёдра двигались сами — он не мог это контролировать, не мог остановить толчки, которые посылали член глубже в горло Хёнджина. — Изви… — начал он. Хёнджин замер. Отстранился ровно настолько, чтобы сказать: — Не останавливайся. И взял снова. Феликс закричал. Не громко — сдавленно, через зубы, через слёзы. Звук вырывался из груди помимо воли — низкий, горловой, похожий на рычание раненого зверя. Верёвка на запястьях держала. Шёлк впился в кожу — будет синяк, будет след, который не сотрётся неделю. Феликс хотел этого следа. Хотел просыпаться и видеть — розовые полосы на запястьях, память о том, что он был здесь, был живым, был чьим-то. Хёнджин ускорился. Ритм сбился — стал хаотичным, жадным. Феликс чувствовал каждое движение языка, каждое сокращение горла, каждый раз, когда нос Хёнджина упирался в его лобок. — Я сейчас… — выдохнул Феликс. Голос был чужим — высоким, почти женским. Хёнджин замер. — Можно? — спросил он, отстранившись. Губы блестели. Подбородок был мокрым. Феликс смотрел на него — на человека, который только что держал его член во рту и спрашивал разрешения. Который мог бы просто взять, просто закончить, просто сделать так, как делают все. Но не делал. — Да, — прошептал Феликс. — Пожалуйста. Хёнджин кивнул. Наклонился. И Феликс кончил — в тёплый, влажный рот, под язык, который продолжал двигаться, собирая каждую каплю, не останавливаясь, пока спазмы не прекратились. Он плакал. Открыто, громко, с всхлипами, которые вырывались из груди вместе с последними толчками оргазма. Не от боли. Не от стыда. От облегчения — такого сильного, что кости, казалось, превратились в воду. Хёнджин поднял голову. Сглотнул. Вытер губы тыльной стороной ладони. — Сладкий, — сказал он. — Даже здесь. Даже так. Он потянулся вверх. Развязал ленты — быстро, привычными движениями. Запястья Феликса освободились — кожа горела, ныла, хотела прикосновений. Феликс упал вперёд — без сил, без мыслей, просто телом. Хёнджин поймал его. Прижал к груди. Провёл рукой по спине — медленно, успокаивающе. — Я здесь, — прошептал он. — Я никуда не ушёл. Феликс уткнулся носом в шею Хёнджина. Вдохнул — молоко, клубника, пот, что-то ещё, неуловимое, пахнущее домом, которого у него никогда не было. — Не уходи, — прошептал он в ответ. Хёнджин поцеловал его в макушку. — Никогда не уйду. *** Солнце пришло не через шторы — оно пролезло сквозь щель между тканью и стеной, тонкой золотой полосой разрезало пол, добралось до кровати и легло Феликсу прямо на лицо. Хёнджин не спал уже час. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел. Просто смотрел — как чужой человек спит в его постели, на его подушке, дышит его воздухом. Запястья Феликса покраснели — там, где шёлк врезался в кожу, проступили розовые полосы. Хёнджин провёл по ним пальцем — не касаясь, в миллиметре. Тёплые. Следы вчерашнего. Вчерашнего. Хёнджин закрыл глаза на секунду — и увидел: Феликс на коленях, связанный, с конфетой за щекой, с клубничным соком на подбородке. Увидел — и открыл. Потому что реальность оказалась страшнее. В реальности Феликс сейчас спал, и его ресницы дрожали во сне, и губы были приоткрыты, и из груди вырывался тихий, почти не слышный свист — нос заложило, наверное, от слёз. Слёзы. Хёнджин помнил вкус. Солёный. Смешанный с клубникой. Когда он целовал щёки Феликса после — не страстно, не голодно, а так, будто пытался собрать его обратно по кускам. — Ты пялишься, — сказал Феликс, не открывая глаз. Хёнджин не дёрнулся. Не отвёл взгляд. Просто ждал. Феликс открыл глаза — мутные, опухшие, красные. Краснота не от недосыпа — от слёз, которые он не мог остановить вчера. От истерики, которая накрыла его после оргазма, когда Хёнджин держал его за затылок и шептал: «Дыши. Просто дыши. Я здесь». — Сколько времени? — голос Феликса был низким, простуженным. Ночью он кричал. Не от боли — от того, что Хёнджин делал с ним языком после того, как кончил. Когда член уже не стоял, но тело всё ещё требовало. Когда каждый лизок по головке заставлял бёдра дёргаться, а рот — издавать звуки, которых Феликс не знал за собой. — Восемь утра, — ответил Хёнджин. Феликс поморщился — от света, от голоса, от того, что утро существовало. Он попытался сесть и замер — спина затекла, запястья болели, внизу живота была странная пустота. Не боль. Онемение. Как будто что-то вынули, а положить обратно забыли. — Иди в душ, — сказал Хёнджин. — Я сделаю завтрак. Феликс посмотрел на него. Долго. Так, что Хёнджин почувствовал на себе вес этого взгляда — не злой, не благодарный. Оценивающий. Как будто Феликс видел его впервые. — Ты остался, — сказал Феликс. Не вопрос. Утверждение. — А должен был уйти? — Хёнджин приподнял бровь. — Все уходят. — Феликс отвернулся. Посмотрел в стену, на которой не было ничего — ни картин, ни полок, ни следов чужой жизни. — После такого. После того, как видели меня таким. Уходят. Не сразу. Через час. Через два. Но всегда. Он замолчал. Комната наполнилась тишиной — такой плотной, что можно было резать ножом. — Ты не в моей квартире, — сказал Хёнджин. — Ты в моей постели. Я не могу уйти из собственной квартиры. Феликс усмехнулся. Горько. Так, что уголки губ опустились вниз, а в глазах мелькнуло что-то — боль? Злость? Усталость от вечного ожидания удара? — Ты понял, что я имел в виду. — Понял, — Хёнджин кивнул. — Но ты ошибся в одном. Он протянул руку. Коснулся подбородка Феликса — не нежно, не грубо. Твёрдо. Так, что Феликсу пришлось повернуть голову обратно, посмотреть в глаза. — Я не «все». И мне плевать, как ты выглядел вчера. Плевать на слюни, на слёзы, на то, как ты кончал и плакал одновременно. Я видел тебя настоящего. И мне понравилось. Феликс дёрнулся. Хотел отстраниться — но рука Хёнджина держала крепко. — Не убегай, — тихо сказал Хёнджин. — Хотя бы сейчас. Хотя бы сегодня. Дай мне приготовить тебе завтрак, посмотреть, как ты жуёшь, и не думать о том, что через час ты соберёшь свои вещи и исчезнешь навсегда. — Откуда ты знаешь, что я исчезну? — голос Феликса дрогнул. — Потому что так делают все, кого я не отпускаю, — ответил Хёнджин. И отпустил подбородок. Встал. Направился к двери, не оборачиваясь. — Душ направо. Полотенца в шкафу. Я буду на кухне. --- Вода была горячей — на грани терпимого. Феликс стоял под струёй и смотрел, как красные полосы на запястьях темнеют от пара. Он не плакал. Не сегодня. Но внутри было странно — пусто и полно одновременно, как будто кто-то открыл в нём дверь, за которой тридцать лет хранился хлам, и теперь всё это барахло вывалилось наружу, а назад запихнуть не получалось. Он провёл ладонью по груди — там, где вчера было молоко. Где язык Хёнджина собирал капли с сосков, где зубы оставили след — не глубокий, но заметный. Синяк? Феликс нажал — кожа отозвалась тупой болью. Хорошо. Он хотел, чтобы болело. Чтобы напоминало. Потому что если не будет напоминания — он начнёт сомневаться. А сомнение — это его территория. Его привычная, удобная, такая знакомая зона — сомневаться во всём: в себе, в других, в том, что вчерашнее вообще было. Феликс выключил воду. Вытерся. Полотенце пахло — не парфюмом, не кондиционером для белья. Пахло Хёнджином. Тем самым — глубоким, низким, вибрационным. Феликс замер на секунду, уткнувшись носом в махровую ткань, и позволил себе один-единственный слабый вдох. Потом надел трусы — Хёнджин оставил на стиральной машине чистые, чёрные, на размер больше — и вышел. Кухня оказалась маленькой. Не тесной — маленькой. Стол на двоих, плита, холодильник, окно, в которое лезло солнце. И Хёнджин — стоял у плиты босиком, в одних серых спортивных штанах, низко на бёдрах, и помешивал что-то в сковородке. Феликс замер в дверях. Смотрел на лопатки Хёнджина — кости выступали под кожей, когда он двигал рукой. На позвонки — каждый можно было пересчитать. На то, как штаны сидели на талии — без ремня, на честном слове и узких бёдрах. — Если будешь так смотреть, я сожгу яичницу, — сказал Хёнджин, не оборачиваясь. Феликс усмехнулся — первый раз за утро. Криво, одними уголками губ, но усмехнулся. — Ты всегда готовишь завтрак для тех, кого трахал всю ночь? Хёнджин обернулся. В руке — лопатка. В глазах — спокойствие, которое Феликс ненавидел и обожал одновременно. — Только для тех, кто остаётся до утра, — ответил Хёнджин. — А ты остался. — Потому что ты не дал мне ключи от квартиры, — парировал Феликс. — Я дал. Они в твоих джинсах. Левый карман. Ты не проверял. Феликс замер. Пошёл к креслу, где вчера бросил джинсы. Пошарил в левом кармане — пальцы нащупали холодный металл. Два ключа. Один — от подъезда. Второй — от этой квартиры. Он повернулся к Хёнджину. В руке — ключи. На лице — вопрос, который он боялся задать вслух. — Зачем? Хёнджин выключил плиту. Поставил сковородку на холодную конфорку. Вытер руки о штаны — жест такой бытовой, такой нормальный, что Феликсу стало больно. — Чтобы ты мог вернуться, — сказал Хёнджин. — Не звонить, не писать, не ждать, пока я открою. Просто прийти. Когда захочешь. Если захочешь. Он подошёл ближе. Остановился в шаге. Взял Феликса за руку — ту, в которой были ключи, — сжал пальцы так, чтобы металл впился в кожу. — Это не предложение остаться. Это предложение выбора. Ты можешь уйти сегодня и больше никогда не возвращаться. Можешь прийти завтра. Можешь через месяц. Можешь в три ночи, потому что тебе приснится кошмар, а ехать больше не к кому. Феликс смотрел на их сжатые руки. На свои пальцы — белые от напряжения. На пальцы Хёнджина — длинные, с идеальными ногтями, с выступающими венами. — А если я потеряю ключи? — спросил Феликс. — У меня есть запасные. — А если я вскрою квартиру, пока тебя нет, украду все твои футболки и сбегу в Мексику? — В футболках тебе будет тепло. Феликс поднял глаза. Встретился с Хёнджином взглядом. В чёрных гладах не было ни шутки, ни жалости, ни игры. — Ты ненормальный, — сказал Феликс. — Давно знаю. — Ты не можешь давать ключи от квартиры человеку, которого знаешь месяц. — Могу. И дал. — Почему? — голос Феликса сорвался. — Почему ты не боишься? Почему ты не думаешь, что я сделаю тебе больно? Что я исчезну? Что я использую тебя и выброшу, как все? Хёнджин молчал. Смотрел. Потом взял лицо Феликса в ладони — обеими руками, как вчера, когда Феликс плакал у него на груди. — Потому что я уже сделал тебе больно, — сказал Хёнджин. — Вчера. Связал. Трахал твой рот. Довёл до истерики. И ты не ушёл. Ты уснул у меня на плече. Ты остался. Он провёл большим пальцем по щеке Феликса — сухо, там, где вчера были слёзы. — Если ты сделаешь мне больно — я переживу. Но если я не попробую — я никогда не узнаю, могло ли это быть чем-то настоящим. Феликс закрыл глаза. В темноте под веками он видел веснушки — свои, на руках, на плечах. Которые ненавидел всю жизнь. Которые называл «грязью». Которые Хёнджин вчера целовал — каждую, одну за другой, пока Феликс дрожал и не понимал, за что ему такое счастье. — Я голоден, — сказал Феликс, открывая глаза. Хёнджин усмехнулся — коротко, одними губами. Повернулся к плите. — Яичница с помидорами. Хлеб поджарится через минуту. Кофе — чёрный, без сахара, ты же не ешь сладкое. — Врун, — тихо сказал Феликс. — Кто? — Ты. Вчера. Сказал, что мои губы созданы для сахара. А сам делаешь мне чёрный кофе. Хёнджин замер с хлебом в руке. Повернул голову — посмотрел через плечо. — Хочешь сладкий? Феликс подошёл к холодильнику. Открыл. На нижней полке стояла банка — клубничное варенье. Домашнее. С целыми ягодами. — Ты купил его для меня, — сказал Феликс. Не спросил — утвердил. — Купил, — согласился Хёнджин. — Когда? — На второй день после нашего знакомства. Когда ты сказал, что не ешь сладкое, а потом заказал десерт в кафе, думая, что я не вижу. Феликс достал банку. Поставил на стол. Посмотрел на Хёнджина — на его спину, на лопатки, на талию, на штаны, которые сползали всё ниже. — Ты следил за мной? — Я влюбился, — ответил Хёнджин. — Это разные вещи. Тишина. Феликс открыл банку. Запах клубники ударил в нос — такой сильный, что закружилась голова. Или не от клубники. — Хёнджин. — М? — Я не уйду. Сегодня. Хёнджин обернулся. В глазах — вопрос. — Я останусь на завтрак, — продолжил Феликс. — И на обед. И, наверное, на ужин. А завтра посмотрим. — Звучит как план, — Хёнджин кивнул. — Но я не обещаю, что не украду твои футболки. — Не украдёшь. — Почему это? Хёнджин поставил тарелку с яичницей на стол. Рядом — тосты, масло, чашки с чёрным кофе. Потом подошёл к Феликсу, взял его за талию — просто положил ладони, не прижимая. — Потому что я надену их на тебя сам. И сниму. Когда захочу. Феликс выдохнул — резко, как будто его ударили под дых. Член дёрнулся в трусах — без спроса, без контроля. — Ты невыносим, — сказал Феликс. — Я знаю. Хёнджин наклонился. Поцеловал — не в губы, в уголок рта. Туда, где вчера засохла клубника. — Ешь, — сказал он. — Потом будет ещё. Они завтракали молча. Не напряжённо — спокойно. Как будто делали это сотни раз. Феликс мазал варенье на тост — щедро, не жалея. Хёнджин смотрел, как ягоды давятся под ножом, как сок впитывается в хлеб, как Феликс откусывает и закрывает глаза от удовольствия. — Ты пачкаешься, — заметил Хёнджин. — Знаю, — Феликс облизнул палец. Медленно. С вызовом. Хёнджин положил вилку. Наклонился через стол. Провёл большим пальцем по щеке Феликса — там, где прилипла капля варенья. Сунул палец в рот себе. — Сладкий, — сказал он. Феликс покраснел. Не от смущения — от того, как это прозвучало. Не как комплимент. Как факт. Как констатация. Как приговор. — У тебя веснушки здесь, — Хёнджин коснулся переносицы Феликса. — И здесь. — Плечо. — И здесь. — Ключица, выглядывающая из ворота чужой футболки, которую Феликс всё-таки надел. — И здесь. — Ниже, туда, где футболка заканчивалась. — Хватит, — сказал Феликс. — Не хочу хватит. Хёнджин обошёл стол. Остановился за спиной Феликса. Положил руки на плечи — большие пальцы на шею, остальные — на ключицы. Начал мять — нежно, профессионально, как будто знал, где у Феликса зажимы. — Ты напряжён, — сказал Хёнджин. — Я всегда напряжён. — Вчера не был. — Вчера я кончил три раза, — Феликс усмехнулся. — После третьего я вообще не знал, как меня зовут. — Тебя зовут Феликс Ли Ёнбок. Тебе двадцать четыре года. У тебя аллергия на пыльцу и слабость к клубничному варенью. Ты боишься темноты, но никогда в этом не признаешься. Ты спишь на правом боку, поджав колени к груди. Ты плачешь, когда смотришь мультфильмы, но говоришь, что это просто пыль в глаза. Ты называешь свои веснушки грязью, хотя это самое красивое, что я видел на человеческом теле. Феликс замер. Руки Хёнджина всё ещё лежали на плечах — тёплые, тяжёлые, реальные. — Откуда ты… — начал Феликс. — Я смотрел, — перебил Хёнджин. — Всю ночь. Пока ты спал. Ты бормотал во сне. Ты просыпался от кошмаров — каждые два часа. Ты проверял, рядом ли я. И когда убеждался, что рядом — засыпал снова. Он наклонился. Губы коснулись макушки Феликса. — Ты говорил «не уходи» во сне. Восемь раз. Феликс сжал челюсть. В груди что-то разрывалось — не больно, не сладко. Так, как будто стены, которые он строил тридцать лет, начали трескаться. — Я не помню, — сказал он. — А я запомнил. Хёнджин развернул его к себе. Взял за подбородок — как вчера, как тогда, в первый раз, когда они целовались в кофейне, и Феликс чуть не сломал ему нос, потому что испугался собственных чувств. — Я не знаю, что будет завтра, — сказал Хёнджин. — Я не знаю, проснёшься ли ты завтра в моей постели или в своей. Но сегодня — сегодня ты здесь. Ты ешь мой хлеб, пьёшь мой кофе, носишь мою футболку. И я хочу, чтобы ты запомнил это утро. — Зачем? — прошептал Феликс. — Чтобы если ты решишь уйти — ты знал, от чего отказываешься. Хёнджин поцеловал его. Глубоко, медленно, не торопясь. Без игры, без контроля, без желания что-то доказать. Просто — язык в рот, руки на талии, дыхание в дыхание. Феликс ответил. Сначала неуверенно — как будто боялся, что Хёнджин исчезнет, если он ответит слишком сильно. Потом — жаднее, глубже, с тихим стоном, который вырвался из горла помимо воли. — Я боюсь, — прошептал Феликс в губы. — Чего? — Что ты — не настоящий. — Я настоящий, — Хёнджин усмехнулся. — У меня есть ипотека, хроническая боль в спине и привычка забывать выключить свет в ванной. — Это не то. — А что? Феликс отстранился. Посмотрел Хёнджину в глаза — впервые за утро без защиты, без брони, без привычной усмешки. — Ты слишком хорош, — сказал он. — Слишком понимающий. Слишком внимательный. Слишком идеальный. И я жду, когда ты ошибёшься. Когда покажешь, что ты не бог, а просто человек, который тоже боится, тоже сомневается, тоже не знает, что делать. Хёнджин молчал. Долго. Так долго, что Феликс уже пожалел о сказанном. — Я боюсь, — сказал Хёнджин. — Больше, чем ты думаешь. Я боюсь, что ты исчезнешь. Боюсь, что это всего лишь секс для тебя. Боюсь, что завтра ты проснёшься и поймёшь, что я — не тот, кто тебе нужен. Боюсь, что ты останешься из жалости. Боюсь, что я влюбляюсь в тебя быстрее, чем ты готов это принять. Он провёл рукой по своим волосам — жест нервный, не свойственный ему. — Я не знаю, что делать, — продолжил он. — Я умею связывать, трахать, доводить до слёз. Но я не умею… это. Готовить завтрак и не думать о том, что ты можешь уйти. Смотреть, как ты жуёшь, и не хотеть запереть тебя в квартире, чтобы никто не украл. Феликс смотрел на него. На человека, который вчера держал его связанным и говорил: «Не двигайся». На человека, который сейчас стоял перед ним в серых спортивных штанах и боялся. — Ты идиот, — сказал Феликс. — Знаю. — Ты не должен бояться. Я никуда не уйду. По крайней мере, пока у тебя есть клубничное варенье. Хёнджин рассмеялся — первый раз за утро. Громко, открыто, так, что морщинки появились вокруг глаз. — Я куплю ещё. — Купишь, — согласился Феликс. — А сейчас довари кофе, он остыл. — Он и так был холодным. Ты слишком долго его пил. — Потому что ты отвлекал меня разговорами. Хёнджин взял чашку, допил остатки кофе залпом. Поставил на стол. Посмотрел на Феликса — на его спутанные волосы, на чужую футболку, которая сползла с плеча, на веснушки, которые светились в утреннем солнце. — Знаешь, что я понял сегодня? — Что? — Что «Strawberry Milk» — это не про секс. Феликс приподнял бровь. — А про что? Хёнджин подошёл. Обнял — просто, без подтекста. Положил подбородок на макушку Феликса. — Про то, что сладкое не всегда вредно. Иногда оно спасает. Феликс уткнулся носом в грудь Хёнджина. Вдохнул — запах кофе, яичницы, пота, вчерашнего молока. Закрыл глаза. — Ты ужасный романтик, — пробормотал он. — Знаю. — Иди готовь второй завтрак. Я хочу есть. — Ты только что ел. — Я хочу ещё. Хёнджин отстранился. Усмехнулся. Пошёл к плите. А Феликс остался стоять посреди кухни — в чужой футболке, с чужими ключами в кармане, с чужим вкусом на губах. И впервые за долгое время ему не хотелось сбежать. --- Чат: Джисон 🐿️ → Феликс 🐣 09:47 Джисон: Ну? Джисон: Я жду. Джисон: Ты сказал, что напишешь утром. Утро уже почти день. Джисон: Феликс. Джисон: Я звоню. Пропущенный вызов Джисон: БЛЯТЬ Джисон: Ты живой вообще? Джисон: Или этот красавчик с сайта знакомств уже завернул тебя в ковёр и вывез в лес? Джисон: Феликс. Джисон: Я серьёзно. --- Феликс: Живой. Феликс: Не в ковре. Феликс: В его футболке. Джисон: ЧТО Джисон: ФЕЛИКС Джисон: ТЫ У НЕГО ДОМА? Джисон: ВЫ ЧТО, ТРАХАЛИСЬ? Феликс: Джисон. Феликс: Ты меня зарегистрировал на сайте знакомств. Феликс: Ты хотел, чтобы я с кем-то переспал. Феликс: Не делай вид, что шокирован. Джисон: Я хотел, чтобы ты с кем-то выпил кофе! Джисон: Чтобы ты вышел из дома! Джисон: Чтобы ты перестал страдать по бывшему! Джисон: Я НЕ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ТЫ ОКАЗАЛСЯ В ЧУЖОЙ ФУТБОЛКЕ В ВОСЕМЬ УТРА! Феликс: В девять сорок семь. Джисон: НЕ ПРИДИРАЙСЯ К СЛОВАМ Джисон: РАССКАЗЫВАЙ --- Феликс: Его зовут Хёнджин. Джисон: Я ПОМНЮ ЕГО ИМЯ Джисон: Я ТЕБЕ ЕГО НАШЁЛ Джисон: НА САЙТЕ ЗНАКОМСТВ Джисон: ГДЕ ОН, КСТАТИ, ВЫГЛЯДЕЛ КАК МОДЕЛЬ ИЗ VOGUE Джисон: А ТЫ СКАЗАЛ: «СЛИШКОМ КРАСИВЫЙ, НАВЕРНОЕ, МУДАК» Феликс: Я ошибся. Феликс: Он не мудак. Феликс: Он… другой. Джисон: Что значит «другой»? Джисон: Феликс. Джисон: Что он сделал? Джисон: Почему ты пишешь так странно? Джисон: Ты в порядке? Джисон печатает… Джисон: Феликс. Джисон: Я сейчас приеду. Джисон: Где он живёт? Феликс: Не приезжай. Феликс: Я в порядке. Феликс: Я просто… Феликс: Я не знаю, как объяснить. Джисон: Попробуй. Джисон: Словами. Джисон: Ты умеешь. Джисон: Я видел твои эссе в университете. Феликс: Это не эссе. Феликс: Это… Феликс: Он связал меня. Джисон печатает… Джисон печатает… Джисон печатает… Джисон: ЧТО Джисон: ФЕЛИКС Джисон: ОН ТЕБЯ СВЯЗАЛ? Джисон: КАК? Джисон: ЗАЧЕМ? Джисон: ТЫ ХОТЕЛ? Джисон: ТЫ В ПОРЯДКЕ? Джисон: ОТВЕЧАЙ Феликс: Хотел. Феликс: Я в порядке. Феликс: Даже лучше, чем в порядке. Феликс: Джисон, он спросил у меня разрешения. Каждый раз. Феликс: Он останавливался, когда я просил. Феликс: Он… смотрел на меня так, будто я что-то важное. Джисон: Ты что-то важное. Джисон: Ты мой лучший друг. Джисон: Ты важный. Феликс: Я не про то. Феликс: Я про себя. Феликс: Понимаешь? Феликс: Три года с Чонином я чувствовал себя мебелью. Феликс: Красивой мебелью, которую ставят на видное место, но не замечают. Феликс: А этот… Феликс: Он видит меня. Феликс: Даже когда я пытаюсь спрятаться. Джисон: Ты плачешь? Феликс: Нет. Феликс: Уже нет. Феликс: Плакал вчера. При нём. Феликс: Он не испугался. Джисон: Феликс. Джисон: Я не знаю, что сказать. Джисон: Я рад, что ты не один. Джисон: Но я волнуюсь. Джисон: Ты всегда влюбляешься слишком быстро. Джисон: А потом разбиваешься. Феликс: Я не влюбился. Джисон: Врёшь. Феликс: Немного. --- Феликс отправил фото Фото: два ключа на деревянном столе, рядом — чашка чёрного кофе и банка клубничного варенья. Джисон: Это что? Феликс: Ключи от его квартиры. Джисон: ЧТО Джисон: ОН ДАЛ ТЕБЕ КЛЮЧИ? Джисон: ВЫ ЗНАКОМЫ МЕСЯЦ Джисон: ТЫ ВЧЕРА ВПЕРВЫЕ У НЕГО ОСТАЛСЯ Джисон: И ОН ДАЛ ТЕБЕ КЛЮЧИ? Феликс: Да. Джисон: ЭТО НЕ НОРМАЛЬНО Феликс: Я знаю. Джисон: ЭТО КРАСНЫЙ ФЛАГ Джисон: ФЕЛИКС Джисон: ЭТО ОЧЕНЬ КРАСНЫЙ ФЛАГ Феликс: Или не красный. Феликс: Джисон, я три года ждал, что Чонин даст мне ключи. Феликс: Он так и не дал. Феликс: А этот дал. Через месяц. Феликс: Потому что сказал: «Чтобы ты мог вернуться. Если захочешь». Джисон: Это звучит как что-то из романтической комедии. Джисон: А в жизни так не бывает. Феликс: А если бывает? Джисон: Тогда я буду самым счастливым другом на свете. Джисон: Но я всё равно волнуюсь. Джисон: Можно я позвоню ему? Джисон: Просто поговорю. Джисон: По-мужски. Феликс: Нет. Феликс: Не надо. Феликс: Я сам разберусь. Феликс: Ты и так сделал достаточно. Феликс: Спасибо. Феликс: Что зарегистрировал меня на том сайте. Джисон: Я думал, ты меня убьёшь. Феликс: Тоже думал. Феликс: А потом увидел его анкету. Феликс: «Ищу того, кто не испугается моей души». Феликс: И почему-то нажал «лайк». Джисон: Судьба. Джисон: Или алгоритмы. Джисон: Или я просто гений сватовства. Феликс: Или ты просто надоедливый хомяк, который не умеет держать язык за зубами. Джисон: Это тоже. Джисон: Феликс. Джисон: Будь осторожен. Джисон: Не потому, что он плохой. Джисон: А потому что ты слишком хороший. Джисон: И слишком долго не позволял себе быть счастливым. Феликс: Постараюсь. Джисон: Напиши мне завтра. Джисон: Хотя бы эмодзи. Джисон: Чтобы я знал, что ты жив. Феликс: 🍓 Джисон: Что это значит? Феликс: Клубника. Джисон: Я вижу, что клубника. Джисон: Почему клубника? Феликс: Потому. Феликс: Пока. --- Джисон печатает… Джисон печатает… Джисон: Феликс. Джисон: Я рад за тебя. Джисон: Правда. Джисон: Ты заслуживаешь человека, который будет смотреть на тебя так, будто ты — всё. Джисон: Даже если этот человек связывает тебя и даёт ключи от квартиры через месяц. Джисон: 🐿️❤️🍓 Феликс: ❤️ --- Феликс закрыл чат. Положил телефон на стол экраном вниз. Хёнджин стоял у плиты, помешивал что-то в кастрюле, не оборачивался. Но Феликс знал — он слушал. Слышал каждый стук пальцев по экрану, каждый вздох, каждую секунду молчания. — Это был Джисон? — спросил Хёнджин, не поворачиваясь. — Откуда ты знаешь? — Ты улыбался, когда писал. Феликс коснулся своих губ. Правда. Улыбался. — Он спрашивал, не завернул ли ты меня в ковёр и не вывез ли в лес. Хёнджин усмехнулся. Повернулся. В руках — тарелка с чем-то, что пахло корицей и яблоками. — А ты что ответил? — Что я в твоей футболке. И что это лучше, чем ковёр. Хёнджин поставил тарелку на стол. Подошёл. Взял телефон Феликса — тот не сопротивлялся. Провёл пальцем по экрану, разблокировал (Феликс вчера сказал ему пароль — 1709, день рождения, который никто не помнил, кроме Хёнджина), прочитал переписку. Феликс замер. Сердце забилось где-то в горле. — Ты сказал ему про верёвки, — заметил Хёнджин. — Да. — И про ключи. — Да. Хёнджин положил телефон на стол. Посмотрел на Феликса. В глазах — не злость, не раздражение. Спокойствие. — И что он сказал? — Что это красный флаг. — Логично. — А я сказал, что, может быть, не красный. Хёнджин кивнул. Медленно. Потом протянул руку, заправил прядь волос за ухо Феликсу. Коснулся веснушек на скуле — кончиками пальцев, легко. — А ты что думаешь? — спросил Хёнджин. — Красный флаг или нет? Феликс закрыл глаза. Вдохнул — запах корицы, яблок, кофе, Хёнджина. — Я думаю, — сказал он медленно, — что красный флаг — это когда человек делает что-то, не спрашивая. А ты спрашивал. Каждый раз. — Не каждый, — возразил Хёнджин. — Я не спросил, можно ли дать тебе ключи. Я просто положил их в карман. — Ты сказал, почему. — Это не разрешение. — А я и не хочу разрешения. — Феликс открыл глаза. — Я хочу, чтобы ты иногда делал что-то без спроса. Чтобы я знал, что ты тоже живой. Что ты не боишься меня потерять настолько, что готов рискнуть. Хёнджин смотрел. Долго. Так, что Феликс почувствовал — сейчас что-то произойдёт. Что-то, что изменит всё. — Я боюсь, — сказал Хёнджин. — Больше, чем ты думаешь. Я боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я — не твой человек. Что я слишком сложный. Слишком тёмный. Слишком… — Мой, — перебил Феликс. — Ты мой. Идиот. И точка. Хёнджин замер. В глазах — что-то дрогнуло. Стена, которую он строил тридцать лет, дала трещину. — Я не знаю, как это — быть чьим-то, — сказал он тихо. — Научишься, — ответил Феликс. — Я помогу. Он взял Хёнджина за руку. Прижал к своей груди — туда, где сердце билось слишком сильно для человека, который только что говорил с таким спокойствием. — Чувствуешь? — спросил Феликс. — Да. — Это ты. Это всё — ты. И мне не нужны ключи от твоей квартиры, чтобы знать, что я могу сюда вернуться. Но я всё равно их возьму. Потому что ты дал. Потому что ты захотел. Хёнджин выдохнул — резко, как будто его ударили. — Ты невозможен, — сказал он. — Знаю, — Феликс усмехнулся. — А теперь корми меня. Яблоки с корицей пахнут так, что у меня слюни текут. Хёнджин рассмеялся — первый раз за утро по-настоящему, от души. Отвёл руку. Пошёл к плите. — Садись, — сказал он. — Сейчас будет завтрак номер два. Феликс сел. Положил ключи на стол — рядом с банкой клубничного варенья. Взял телефон. Написал Джисону одно сообщение: Феликс: 🍓❤️ Ответ пришёл через секунду. Джисон: 🐿️❤️🍓 Джисон: Я за тебя рад. Правда. Джисон: Но если он сделает тебе больно — я найду его. И убью. Джисон: Это не угроза. Это обещание. Феликс: Не сделает. Джисон: Откуда знаешь? Феликс поднял голову. Посмотрел на Хёнджина — тот стоял у плиты, лопатки двигались под кожей, штаны висели на бёдрах, волосы падали на глаза. Обычный человек. Который вчера связал его шёлком. Который сегодня готовил ему завтрак. Который боялся. Феликс: Просто знаю. Три с половиной недели назад. --- Париж пах хлебом и дождём. Феликс стоял у окна своего временного жилья — маленькой студии в Марэ, снятой на месяц, потому что «нужно сменить обстановку, Феликс, ты не можешь дальше сидеть в своей берлоге и смотреть в стену». Джисон сказал это. Джисон был прав. Джисон всегда был прав, что бесило. Дождь барабанил по карнизу. Феликс смотрел на серое небо и думал о том, что три года назад он приехал бы в Париж с Чонином. Они пили бы кофе в крошечных кафе, целовались бы под Эйфелевой башней, фоткали бы круассаны для Инстаграма. Вместо этого Феликс стоял один, в чужой квартире, с телефоном в руке, на котором Джисон установил какое-то приложение для знакомств. «Это не приложение для знакомств, это сайт, — поправил бы Джисон. — Сайт со сложной алгоритмической подборкой, он учитывает твои интересы, ценности, музыкальные предпочтения и даже то, как ты ставишь запятые в сообщениях». Феликс поставил запятые как попало. Назло. Анкету он заполнил за десять минут, в состоянии лёгкого алкогольного опьянения и глубокого отчаяния. Фото поставил старое — то, где он смеётся, запрокинув голову, веснушки видны, глаза щурятся от солнца. Чонин ненавидел это фото. «Ты выглядишь слишком по-детски», — говорил он. Феликс поставил именно его. Имя: Felix. Возраст: 24. Город: Сеул (но сейчас в Париже, если кому-то не всё равно). О себе: «Люблю рассветы и кофе с корицей. Иногда плачу в фильмах. Не умею готовить, но умею мыть посуду. Ищу того, кто не испугается моей души». Последнюю строчку он скопировал из чьей-то чужой анкеты. Не помнил чьей. Просто она зацепила. В ней было что-то… честное. Через два часа пришло первое сообщение. Не «привет, как дела». Не «ты красивый». Не «го встретимся». А: «Твоя душа такая страшная, что её нужно бояться? Или ты просто проверяешь, кто дочитает до конца?» Феликс прочитал. Перечитал. Ещё раз. Аватарка: чёрно-белое фото, человек в профиль, видна только линия челюсти и нос. Ник: HH. Возраст: 26. Город: Сеул, но сейчас тоже в Париже. «Тоже в Париже» — это была ложка мёда в бочке дегтя. Феликс ненавидел совпадения. Он ответил через час. Слишком долго думал над каждым словом — и в итоге написал первое, что пришло в голову. «Моя душа не страшная. Она просто устала. А ты кто, чтобы её судить?» Ответ пришёл через три минуты. «Я никто. Просто человек, который тоже устал. И который сейчас сидит в кафе через дорогу от твоего дома и пьёт чёрный кофе. Без корицы. Корица — это ложь». Феликс оторвался от телефона. Посмотрел в окно. Через улицу, в маленьком кафе с красным навесом, у окна сидел человек. Чёрная водолазка. Тёмные волосы, падающие на глаза. В руке — чашка. Он не смотрел на телефон. Он смотрел на окно Феликса. И улыбался. --- — Ты следил за мной? — спросил Феликс, когда открыл дверь кафе. Дождь намочил его волосы за те тридцать секунд, что он бежал через дорогу. Глупо. Он бежал. К незнакомцу. — Нет, — ответил тот. Голос оказался низким. Гораздо ниже, чем ожидал Феликс. Вибрационным. Тем, от которого внутри что-то ёкнуло. — Я сидел здесь за час до того, как ты ответил. Просто выбирал кофе. А потом увидел, как ты подошёл к окну. И понял. — Что понял? — Что ты — тот, кому я написал. Феликс сел напротив. Смотрел. Вблизи незнакомец был ещё красивее — острые скулы, тонкие губы, глаза такого тёмного оттенка, что зрачки почти не отличались от радужки. И родинка под глазом. Одна. Будто кто-то поставил точку в конце предложения, которое не хотел заканчивать. — Как ты меня узнал? — спросил Феликс. — По фото? — По веснушкам, — ответил тот. — На фото ты смеялся. Здесь ты не смеёшься. Но веснушки те же. Он помолчал. Потянулся к чашке. Феликс заметил пальцы — длинные, с идеальными ногтями, с выступающими венами. — Я Хёнджин, — сказал незнакомец. — Я знаю. Твой ник — HH. — А ты Феликс. И ты сейчас в Париже один. И ты не знаешь, зачем сюда приехал. И ты не спал прошлой ночью — у тебя круги под глазами, которые ты пытался замаскировать, но дождь всё смыл. Феликс моргнул. — Ты пугаешь меня, — сказал он. — Это было не в планах, — Хёнджин усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Я просто наблюдательный. — Или псих. — Это не исключает друг друга. Феликс не знал, почему не встал и не ушёл. Обычно он уходил. От слишком внимательных, слишком красивых, слишком — слишком. Но в этом было что-то… настоящее. Как будто Хёнджин не играл роль. Как будто он действительно видел. — Зачем ты здесь? — спросил Феликс. — В Париже. — Работа. — Хёнджин пожал плечами. — Фотографирую. Моду, улицы, лица. Вчера снимал девушку с розовыми волосами у Сены. Сегодня — день отдыха. — И ты решил зарегистрироваться на сайте знакомств? — Я зарегистрировался три месяца назад. Просто никому не писал. — Хёнджин посмотрел в окно. Дождь усилился. — А потом увидел твою анкету. И подумал: «Этот человек тоже не спит по ночам. Этот человек тоже устал притворяться. Может быть, мы выпьем кофе и разойдёмся. А может быть, нет». Он повернулся к Феликсу. Взгляд — прямой, без защиты. — Я не знаю, что будет. Но я хочу узнать. Если ты не против. Феликс сидел, вцепившись пальцами в край стола. Кофе перед ним остыл. Круассан, который он заказал автоматически, лежал нетронутым. — Я против, — сказал он. Хёнджин кивнул. Не расстроился. Просто принял. — Хорошо, — сказал он. — Тогда просто выпьем кофе. Как два незнакомца, которые случайно оказались в одном кафе в Париже в дождливый день. — Я не хочу кофе. — Тогда я допью свой и уйду. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Тишина. Хёнджин смотрел. Феликс смотрел в ответ. — Я не понимаю, что со мной происходит, — сказал Феликс. Голос дрогнул. — Я не должен был сюда приходить. Я не должен был отвечать. Я не должен был… — Должен? — перебил Хёнджин. — Кто установил эти правила? Ты? Или кто-то другой? Феликс замолчал. — Я три года был в отношениях, — сказал он после паузы. — Человек говорил, что любит меня. А потом я узнал, что он встречался с другими. Всё это время. Я был… не главным. Я был вариантом. Запасным. Мебелью. Он не знал, зачем говорит это незнакомцу. Может быть, потому что Хёнджин был чужим. Чужим проще рассказывать правду. — Он не заслуживал тебя, — сказал Хёнджин. Просто. Без пафоса. — Откуда ты знаешь? — Ты пришёл на встречу с незнакомцем в дождливый день, хотя мог остаться дома. Ты заказал круассан, хотя не хочешь есть. Ты сидишь здесь, хотя боишься. — Хёнджин наклонился ближе. — Ты — тот, кто идёт навстречу, даже когда страшно. Таких людей не делают запасными. Таких людей… — Он запнулся. — Таких людей нужно беречь. Феликс почувствовал, как глаза защипало. Слёзы. Опять. Он плакал последние три месяца так много, что думал — запас кончился. Но нет. Осталось ещё. — Не плачь, — тихо сказал Хёнджин. — Не здесь. Не сейчас. Я не хочу запомнить тебя плачущим. — А каким ты хочешь меня запомнить? — Смеющимся. Как на фото. С закрытыми глазами и запрокинутой головой. С веснушками, которые светятся, когда ты улыбаешься. Феликс выдохнул — дрожаще, неровно. — Ты говоришь странные вещи, — сказал он. — Я знаю. — Почему? — Потому что я устал врать. Себе. Другим. Этому городу, который заставляет всех притворяться счастливыми. Хёнджин откинулся на спинку стула. Посмотрел в потолок. Феликс заметил, как двигается его кадык, когда он глотает. — Я тоже из отношений, — сказал Хёнджин. — Три года. Он был старше. Сказал, что я слишком сложный. Слишком тёмный. Что ему нужен кто-то проще. Кто не будет задавать вопросов в три ночи. — Задавать вопросы — это плохо? — Для него — да. Для меня — это единственный способ не сойти с ума. Они замолчали. Дождь за окном стихал. Кафе наполнялось людьми — пары, компании, одиночки с ноутбуками. Феликс смотрел на Хёнджина и думал о том, что этот человек через полтора часа станет для него либо никем, либо всем. — Можно тебя поцеловать? — спросил Феликс. Хёнджин поднял бровь. — Прямо здесь? — Да. — Перед всеми этими людьми? — Да. — Мы знакомы час. — Я знаю. Хёнджин смотрел. Потом усмехнулся — шире, чем раньше, с морщинками вокруг глаз. — Ты сумасшедший, — сказал он. — Давно знаю. — Поцелуй. Феликс наклонился через стол. Хёнджин встретил его — мягко, почти невесомо. Губы оказались прохладными, пахли кофе и чем-то ещё — горьковатым, древесным. Поцелуй длился три секунды. Не больше. Но Феликс почувствовал его каждой клеткой. — У тебя губы пахнут клубникой, — сказал Хёнджин, отстраняясь. — Бальзам. — Врёшь. — Правда. — Не верю. — Хёнджин коснулся своих губ. — Такое нельзя подделать. Феликс покраснел. Веснушки на щеках потемнели на розовом фоне. — Ты смущаешь меня, — сказал он. — Это было в планах. — Псих. — Я предупреждал. Они вышли из кафе через два часа. Дождь кончился. Париж блестел — мокрый асфальт, отражения неона, лужи, в которых плавали листья. Феликс шёл рядом с Хёнджином, и их плечи почти касались. — Куда теперь? — спросил Феликс. — Не знаю, — ответил Хёнджин. — Я не планирую. — Совсем? — Совсем. — Хёнджин остановился. Повернулся к Феликсу. — Я хочу, чтобы сегодня всё было без плана. Без ожиданий. Без «должен». Просто — идём туда, куда идут ноги. Говорим то, что думаем. Делаем то, что хотим. — И что ты хочешь сейчас? Хёнджин посмотрел на небо — чистое, после дождя, с первыми звёздами. Потом на Феликса. — Я хочу, чтобы ты рассказал мне всё. Про свои веснушки, которые ты ненавидишь. Про бывшего, который не дал тебе ключей. Про ночи, когда ты не спишь. Про мультфильмы, от которых плачешь. Про всё. — Это займёт не один день. — А у нас есть только сегодня? Феликс замер. В груди — тепло. Не то, от которого бросает в жар. То, от которого хочется жить. — Нет, — сказал он. — Не только сегодня. Хёнджин кивнул. Протянул руку. Феликс взял — пальцы переплелись, ладони совпали идеально, будто их создавали вместе. — Тогда начнём сегодня, — сказал Хёнджин. — А завтра посмотрим. Они пошли вперёд — по мокрым улицам Парижа, мимо кафе, булочных, магазинов с круассанами в витринах. Феликс рассказывал. Хёнджин слушал. Иногда задавал вопросы — такие, на которые Феликс никогда не отвечал вслух. «Почему ты боишься темноты?», «Что тебе снится в кошмарах?», «Почему ты называешь себя грязью, когда ты — самое чистое, что я встретил за последние годы?» Феликс не знал ответов. Или знал, но боялся сказать. А потом они забрели на мост Искусств. Замки — сотни, тысячи замков, которые влюблённые вешали на перила. Феликс смотрел на них и думал о том, сколько из этих историй уже закончились. — Ты веришь в это? — спросил он. — Во что? — В замки. В вечную любовь. В то, что можно пообещать навсегда, не зная, что будет завтра. Хёнджин молчал. Смотрел на Сену — тёмную, спокойную, отражающую огни города. — Я верю в то, что можно попробовать, — сказал он. — В то, что можно ошибиться, разбиться, собрать себя по кускам и попробовать снова. Я не верю в навсегда. Я верю в «сейчас». Он повернулся к Феликсу. — Сейчас я здесь. С тобой. И это единственное, что имеет значение. Феликс смотрел на него — на тёмные глаза, на родинку под глазом, на губы, которые он целовал два часа назад. — Я хочу, чтобы у нас было не только «сейчас», — сказал Феликс. — А что ты хочешь? — Не знаю. Много. Всё. То, чего у меня никогда не было. Хёнджин шагнул ближе. Взял лицо Феликса в ладони — нежно, почти благоговейно. — Тогда давай попробуем, — сказал он. — Без обещаний. Без гарантий. Просто — попробуем. — А если не получится? — Значит, не получится. — Хёнджин усмехнулся. — Но я готов рискнуть. А ты? Феликс выдохнул — и в этом выдохе было три года боли, три месяца одиночества, одна минута страха. — Да, — сказал он. — Чёрт возьми, да. Они поцеловались снова — на мосту Искусств, под звёздами, которые только что вышли из-за туч. Глубже, чем в кафе. Дольше. Феликс чувствовал язык Хёнджина, его дыхание, его пальцы, сжимающие затылок. Когда они отстранились, Хёнджин смотрел на него так, будто видел впервые. — У тебя глаза блестят, — сказал он. — Это слёзы. — Нет. Это жизнь. Ты живой, Феликс. Пожалуйста, не забывай об этом. Они вернулись в студию Феликса в час ночи. Не для секса — просто потому, что не хотели расставаться. Феликс снял мокрые джинсы, надел спортивные штаны, заварил чай. Хёнджин сидел на полу, прислонившись к кровати, и листал книгу, которую нашёл на полке. — Ты читаешь Камю? — спросил он. — В оригинале, — Феликс кивнул. — Мой французский ужасен, но я пытаюсь. — «В середине зимы я узнал, что во мне живёт непобедимое лето», — процитировал Хёнджин. — Ты поэтому приехал в Париж? Искать лето? — Я приехал, потому что не мог больше находиться там, где всё напоминало о нём. — О бывшем? — О себе, — Феликс сел рядом. — О том, кем я стал. Тихой тенью, которая боится говорить громко, потому что он не любил, когда я говорил громко. Хёнджин закрыл книгу. Посмотрел на Феликса. — Говори громко, — сказал он. — Прямо сейчас. Я хочу услышать. — Что сказать? — Всё, что хочешь. Кричи, если нужно. Феликс открыл рот — и не нашёл слов. Горло сжалось. Вместо крика вырвался тихий всхлип. Хёнджин обнял его. Просто — прижал к себе, погладил по спине, не говоря ни слова. — Я здесь, — прошептал он. — Я никуда не ушёл. И Феликс впервые за три года почувствовал, что его держат не для того, чтобы не упал. А для того, чтобы он знал — падать не страшно. Кто-то поймает. Они уснули на полу. Феликс — головой на груди Хёнджина. Хёнджин — рукой в волосах Феликса. Свет горел всю ночь — Феликс боялся темноты, а Хёнджин не выключил лампу. Утром Феликс проснулся первым. Смотрел на спящего Хёнджина — на его ресницы, на расслабленные губы, на руку, которая всё ещё лежала на его затылке. Он взял телефон. Написал Джисону одно сообщение: «Кажется, я нашёл того, кто не испугается. Или я схожу с ума. Не знаю. Но мне хорошо. Впервые за долгое время — хорошо». Джисон ответил через минуту — несмотря на разницу во времени. «Я же говорил, что алгоритмы не врут. 🐿️❤️» Феликс усмехнулся. Отложил телефон. Прижался к Хёнджину ближе — так, чтобы слышать сердцебиение. И впервые за три года не захотел сбежать. Три с половиной недели спустя. --- Хёнджин стоял у плиты в серых спортивных штанах. Феликс сидел за столом в его футболке, ел яблоки с корицей и смотрел, как утреннее солнце ложится на лопатки человека, который три с половиной недели назад был незнакомцем в кафе. — О чём задумался? — спросил Хёнджин, не оборачиваясь. — О Париже, — ответил Феликс. — Скучаешь? — Нет. — Феликс отложил вилку. — Я скучаю по тому дню. По тому, как мы встретились. По дождю. По твоему чёрному кофе без корицы. Хёнджин обернулся. В глазах — тепло. — А я скучаю по твоему страху, — сказал он. — По тому, как ты дрожал, когда я взял тебя за руку. По тому, как ты сказал: «Можно тебя поцеловать?». Я тогда подумал: «Этот человек — либо самый смелый идиот на свете, либо самый отчаянный». — И то, и другое, — усмехнулся Феликс. — Знаю, — Хёнджин подошёл. Наклонился. Поцеловал в макушку. — Поэтому я и остался. Феликс закрыл глаза. — Ты остался? — Я здесь, — ответил Хёнджин. — И никуда не уйду. Даже если ты попросишь. — Я не попрошу. — Знаю. Хёнджин сел напротив. Взял вилку, отломил кусочек яблока, поднёс к губам Феликса. — Ешь, — сказал он. — Потом будет ещё. Феликс открыл рот. Яблоко было сладким — с кислинкой, с корицей, с привкусом утра, которое обещало быть долгим. — Хёнджин. — М? — Спасибо, что зарегистрировался на том сайте. Хёнджин усмехнулся. — Спасибо банчану моему другу. Это он заставил меня. — Серьёзно? — Нет. — Хёнджин покачал головой. — Я зарегистрировался сам. За три месяца до встречи с тобой. Просто ждал. Искал анкету, которая меня зацепит. — И нашёл? — Нашёл, — Хёнджин кивнул. — Ту, где было написано: «Ищу того, кто не испугается моей души». Я прочитал и подумал: «Этот человек — либо самый смелый идиот на свете, либо самый отчаянный». — И то, и другое, — повторил Феликс. — Знаю, — Хёнджин улыбнулся. — Поэтому я и остался --- Три дня спустя. Сеул. --- Джисон ненавидел чужие свадьбы. Не потому, что он был против любви — наоборот, он зарабатывал на жизнь тем, что организовывал чужие свадьбы. Он умел подбирать салфетки в тон приглашениям, уговаривать фотографов сделать скидку и успокаивать невест за час до церемонии. Он знал, какой букет выбрать для росписи в загсе, какую музыку поставить на первый танец и где спрятать запасной букет, если невеста начнёт плакать. Он ненавидел свадьбы, потому что на каждой из них кто-то обязательно спрашивал: — А ты, Джисон, когда уже? Он улыбался. Говорил «скоро». И уходил курить на пожарную лестницу, хотя не курил уже два года. Сегодняшняя свадьба была особенной — Лисса, его лучшая клиентка, выходила замуж за парня, которого Джисон лично одобрил после трёх свиданий-тестов (да, он делал это. да, это было странно. да, клиенты платили за это отдельно). Церемония прошла идеально. Банкет — тоже. Джисон стоял у стойки с шампанским, пил четвёртый бокал (пить на работе было нельзя, но сегодня он позволил себе) и смотрел, как Лисса танцует с мужем. — Вы организатор? — раздался голос за спиной. Джисон обернулся. Перед ним стоял мужчина. Высокий — выше Джисона на полголовы. Плечи — такие, что пиджак трещал по швам. Волосы — тёмные, падали на глаза. Глаза — кошачьи, с прищуром, от которого Джисону захотелось проверить, не вырос ли у него хвост. — Да, — ответил Джисон. — А вы? — Гость. Со стороны жениха. — Мужчина взял бокал с подноса проходящего официанта. — Минхо. — Джисон. — Я знаю. — Минхо сделал глоток. — Лисса говорила о вас. Сказала, что без вас эта свадьба была бы похожа на корпоратив в загородном клубе. Джисон усмехнулся. — Лисса слишком добра. — Лисса никогда не была добра, — возразил Минхо. — Она была честна. Если она сказала — значит, так и есть. Они замолчали. Музыка гремела. Кто-то кричал «горько». Джисон смотрел, как жених целует невесту, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. — Вы не любите свадьбы, — сказал Минхо. Не спросил — констатировал. — С чего вы взяли? — Вы пьёте шампанское так, будто это лекарство. И смотрите на танцующих так, будто они делают что-то неприличное. Джисон повернулся к нему. Посмотрел в глаза — тёмные, глубокие, с искрой, которая говорила: «Я вижу тебя. Ты не спрячешься». — А вы наблюдательный, — сказал Джисон. — Это работа, — Минхо пожал плечами. — Я детектив. — Настоящий? — Настоящий. — Минхо достал из кармана удостоверение. Джисон глянул — фото, печать, подпись. Всё по-настоящему. — Расследую преступления. Ловлю плохих парней. Спасаю хороших. — И часто вы спасаете организаторов свадеб на банкетах? — Впервые, — признался Минхо. — Но вы выглядите так, будто нуждаетесь в спасении. Джисон допил шампанское. Поставил бокал на стойку. — Я в порядке, — сказал он. — Врёте. — Я не вру. — Вы пьёте на работе. Вы смотрите на счастливых людей с болью. Вы стоите в углу, хотя должны быть в центре внимания — вы же главный герой этого вечера, без вас ничего бы не было. — Минхо шагнул ближе. — Вы не в порядке, Джисон. И это нормально. Джисон замер. Пальцы вцепились в край стойки. — Вы всегда такой? — спросил он. — Говорите правду в глаза? — Всегда, — ответил Минхо. — Это тоже работа. Преступники не любят, когда им врут. А я привык. — Я не преступник. — Я знаю. — Минхо усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Вы просто устали. И одиноки. Как и я. Джисон моргнул. — Откуда вы знаете, что я одинок? — Кольца нет. Фотографии в телефоне нет — вы проверяли уведомления три раза за разговор, и ни разу не улыбнулись. Вы сказали «скоро» на вопрос о свадьбе, но сами не верите в это слово. Джисон почувствовал, как щёки заливает жаром. — Вы пугаете меня, — сказал он. — Это было в планах, — ответил Минхо. И Джисону вдруг показалось, что он слышал эти слова раньше. От кого-то другого. В другом городе. В другой жизни. — У вас есть друг? — спросил он. — Что? — Друг. Который недавно нашёл кого-то на сайте знакомств. И который выглядит так, будто его сбил поезд счастья. Минхо прищурился. — Откуда вы… — Потому что у меня тоже есть такой друг, — перебил Джисон. — И он говорил те же слова. «Ты выглядишь так, будто нуждаешься в спасении». «Ты не в порядке, и это нормально». «Я просто наблюдательный». Минхо молчал. Смотрел. — Хёнджин, — сказал он. — Вы говорите о Хёнджине. — Феликс, — ответил Джисон. — Я говорю о Феликсе. Они смотрели друг на друга. Музыка играла. Кто-то смеялся. Кто-то плакал — от счастья, наверное. — Они встретились в Париже, — сказал Минхо. — На сайте знакомств. Хёнджин сказал, что это была случайность. Но я знаю его. Он не верит в случайности. — Феликс тоже не верил, — ответил Джисон. — А теперь он спит в чужой футболке и ест клубничное варенье на завтрак. Минхо усмехнулся — шире, чем раньше. Морщинки появились вокруг глаз. — Хёнджин ненавидит клубничное варенье, — сказал он. — Он говорит, что это слишком сладко. — Феликс говорит, что сладкое спасает, — возразил Джисон. Они замолчали. Джисон смотрел на Минхо — на его плечи, на руки, на то, как он держит бокал (тремя пальцами, изящно, почти женственно, но при этом так, что чувствовалась сила). — Вы давно знаете Хёнджина? — спросил Джисон. — Пять лет. — Минхо отставил бокал. — Мы работали вместе над одним делом. Он фотографировал, я искал улики. Потом стали друзьями. Потом — почти семьёй. — Почти? — У него сложный характер, — Минхо пожал плечами. — Он не подпускает близко. До недавнего времени. — До Феликса? — До Феликса, — кивнул Минхо. — А у вас? Давно знаете Феликса? — Десять лет, — ответил Джисон. — Мы учились в одном университете. Он был тихим, забитым мальчиком с веснушками. А я — громким, надоедливым хомяком, который приклеился к нему и не отклеивался. — И не отклеились? — И не отклеился, — Джисон улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему. — Он — мой лучший друг. Я переживал за него эти три года больше, чем за себя. — Три года? — Его бывший. Козёл. Изменял, врал, не давал ключей. — Джисон сжал кулаки. — Феликс стал тенью себя. Я думал, он никогда не очнётся. — Очнулся, — сказал Минхо. — Очнулся, — согласился Джисон. — В Париже. На сайте знакомств. Благодаря вашему другу. — Хёнджин тоже очнулся, — сказал Минхо. — Он был… замкнутым. После своих отношений. Тоже три года. Тоже козёл, который сказал, что он слишком сложный. — Люди — дерьмо, — сказал Джисон. — Не все, — возразил Минхо. — Есть исключения. — Вы — исключение? — Не знаю. — Минхо посмотрел на танцпол. Лисса кружилась в объятиях мужа, её платье развевалось, лицо сияло. — Но я хотел бы им быть. Для кого-то. Джисон проследил за его взглядом. — Вы тоже одиноки, — сказал он. Не спросил — констатировал. — Давно, — ответил Минхо. — С тех пор, как понял, что работа важнее отношений. А потом понял, что отношения важнее работы. Но было поздно. — Никогда не поздно. — Откуда вы знаете? — Я организовываю свадьбы, — Джисон усмехнулся. — Я видел пары, которые встречались десять лет, и пары, которые поженились через месяц после знакомства. Я видел любовь с первого взгляда и любовь, которая росла годами. Нет никакого «поздно». Есть только «боюсь». Минхо повернулся к нему. Взгляд — острый, сканирующий, детективный. — А вы боитесь? — спросил он. — Всегда, — ответил Джисон. — Каждую свадьбу. Каждую пару. Каждый раз, когда смотрю на счастливые лица и думаю: «А вдруг у них не получится?». Но они всё равно пробуют. И это… это самое смелое, что можно сделать. — Попробовать? — Поверить, — поправил Джисон. — Поверить, что в этот раз — получится. Что этот человек — не уйдёт. Что ты — достоин. Тишина. Музыка сменилась на медленную. Пары потянулись на танцпол. — Потанцуем? — спросил Минхо. Джисон поднял бровь. — Вы умеете танцевать? — Нет, — признался Минхо. — Но я умею держать в объятиях человека, который выглядит так, будто его никто не держал слишком долго. Джисон хотел сказать «нет». Хотел отшутиться, отмахнуться, сбежать на пожарную лестницу и сделать вид, что ничего не было. Вместо этого он протянул руку. — Один танец, — сказал он. — Один, — согласился Минхо. Они вышли на танцпол. Минхо положил руку на талию Джисона — широкую ладонь, тёплую, уверенную. Джисон положил руки на плечи — и почувствовал, как напряжены мышцы под тканью пиджака. — Вы дрожите, — заметил Минхо. — Это вы дрожите. — Я не дрожу. — Врёте. — Я детектив, — Минхо усмехнулся. — Я никогда не вру. — Все врут, — возразил Джисон. — Даже детективы. Особенно детективы. Минхо придвинулся ближе. Джисон почувствовал запах — парфюм, что-то древесное, с нотками цитрусов. И тепло. Много тепла. — Ладно, — сказал Минхо тихо. — Я дрожу. Потому что вы — первый человек за два года, который заставил меня забыть о работе. — Чем я заставил? — Вы просто стояли у стойки с шампанским. И пили так, будто это последний бокал в вашей жизни. И я подумал: «Я должен подойти. Или пожалею». — Вы жалеете? — Пока нет, — ответил Минхо. — А вы? Джисон посмотрел на него снизу вверх — Минхо был выше, и Джисону приходилось запрокидывать голову, чтобы видеть глаза. — Тоже нет, — сказал он. Они танцевали молча. Неловко — Минхо действительно не умел танцевать, наступал на ноги, сбивался с ритма. Но Джисону было всё равно. Потому что впервые за долгое время его кто-то держал не для галочки. Не потому, что «так надо». А потому, что хотел. — Минхо, — сказал Джисон. — М? — Вы допросите меня, если я скажу, что хочу увидеть вас снова? Не как детектив. Как… — Как кто? — Я не знаю. — Джисон запутался в словах. — Как человек, который тоже устал быть один. И который хочет попробовать. Минхо остановился. Музыка продолжала играть, пары кружились вокруг, а они стояли неподвижно, глядя друг на друга. — Джисон, — сказал Минхо. — Я не ищу отношений. — Я тоже не искал. — Я не умею быть нежным. — А я не умею быть тихим. — Я работаю по ночам. — А я просыпаюсь в шесть утра, чтобы встречать курьеров с цветами. — У меня тяжёлый характер. — А я надоедливый хомяк, который не умеет держать язык за зубами. Минхо смотрел. Джисон смотрел в ответ. — У нас ничего не получится, — сказал Минхо. — Вероятно, — согласился Джисон. — Но я всё равно хочу попробовать. Джисон улыбнулся — широко, во весь рот, с ямочками на щеках, от которых Минхо на секунду забыл, как дышать. — Тогда попробуем, — сказал Джисон. Они не поцеловались. Не на первой свадьбе, не при чужих людях, не после четырёх бокалов шампанского. Но Минхо сжал талию Джисона чуть крепче, а Джисон провёл пальцами по затылку Минхо — коротко, почти незаметно. И этого было достаточно. --- После банкета они вышли на улицу. Ночь была тёплой, звёздной, с лёгким ветром, который пах цветами и асфальтом. — Как ты добираешься? — спросил Минхо. Они уже перешли на «ты» — незаметно, между вторым и третьим бокалом. — Метро, — ответил Джисон. — Последний поезд через двадцать минут. — Я подвезу. — Не надо. — Я настаиваю. — Ты всегда такой упрямый? — Ты всегда такой бесячий? Джисон рассмеялся — громко, запрокинув голову, так, что эхо разнеслось по пустой улице. — Ладно, — сказал он. — Вези. Минхо открыл дверь машины — чёрный внедорожник, такой же тёмный и внушительный, как он сам. Джисон сел на пассажирское сиденье, пристегнулся. — Адрес? — спросил Минхо, заводя двигатель. — Я живу рядом с офисом. — Джисон назвал улицу. Минхо кивнул. Машина тронулась. Они ехали молча. Не напряжённо — спокойно. Джисон смотрел в окно на огни ночного города и думал о том, что сегодняшний вечер изменил что-то. Не кардинально. Не навсегда. Но — сдвинул с мёртвой точки. — Минхо, — сказал он. — М? — Спасибо, что подошёл. Минхо не ответил. Но Джисон заметил, как его пальцы сжали руль чуть сильнее. Они остановились у подъезда. Джисон не выходил — сидел, смотрел на Минхо в полутьме салона. — Ты зайдёшь? — спросил он. — Нет, — ответил Минхо. — Не сегодня. — Почему? — Потому что если я зайду сегодня, я не уйду завтра. А мы оба не готовы к этому. Джисон кивнул. Мудро. Взросло. Хотя внутри всё кричало: «Останься. Пожалуйста. Просто побудь рядом». — Тогда до встречи, — сказал он, открывая дверь. — Джисон. Он обернулся. Минхо смотрел на него — серьёзно, без игры. — Я позвоню. — Обещаешь? — Я детектив. Я не даю обещаний, которые не могу сдержать. Джисон усмехнулся. Вышел из машины. Закрыл дверь. Минхо не уехал сразу — стоял с минуту, глядя, как Джисон заходит в подъезд, как загорается свет в окне на третьем этаже. Только тогда тронулся. А Джисон стоял у окна, смотрел вслед чёрному внедорожнику и улыбался. Впервые за долгое время — не потому, что нужно. А потому, что хотелось. --- Час спустя. Чат: Джисон 🐿️ → Феликс 🐣 00:47 Джисон: Ты не поверишь. Джисон: Я встретил кого-то. Феликс: На свадьбе? Джисон: Да. Джисон: Он детектив. Джисон: Высокий. Джисон: С плечами, боже. Джисон: И он друг Хёнджина. Феликс: ЧТО Феликс: ДРУГ ХЁНДЖИНА? Джисон: Да. Джисон: Они работали вместе. Джисон: Пять лет знакомы. Джисон: Феликс, это судьба. Джисон: Или алгоритмы. Джисон: Или я просто гений сватовства. Феликс: Или ты просто надоедливый хомяк, который не умеет держать язык за зубами. Джисон: Это тоже. Джисон: Феликс. Джисон: Мне кажется, я влип. Феликс: В хорошем смысле? Джисон: Не знаю. Джисон: Он сказал, что не умеет быть нежным. Джисон: А я сказал, что не умею быть тихим. Джисон: И мы решили попробовать. Феликс: Это звучит как начало чего-то эпичного. Джисон: Или катастрофического. Феликс: А разница? Джисон: Правда. Джисон: Феликс. Джисон: Я боюсь. Феликс: Чего? Джисон: Что он — не мой человек. Джисон: Что я снова влюблюсь, а он уйдёт. Джисон: Что я не заслуживаю… Феликс: Заслуживаешь. Феликс: Ты заслуживаешь всего. Феликс: Ты — лучший человек, которого я знаю. Феликс: Если он не поймёт этого — он идиот. Феликс: А если поймёт — он самый умный детектив в мире. Джисон: 🥹 Джисон: Спасибо. Джисон: Я люблю тебя, Феликс. Феликс: И я тебя. Феликс: 🍓❤️🐿️ Джисон: 🐿️❤️🍓 Джисон: Спокойной ночи. Феликс: Спокойной. Феликс: И да пребудет с тобой сила алгоритмов. Джисон: И с тобой. Джисон: 🐿️ --- Джисон отложил телефон. Лёг на кровать. Закрыл глаза. Перед глазами всё ещё стоял Минхо — его плечи, его руки, его кошачий взгляд. И слова: «Если я зайду сегодня, я не уйду завтра». Джисон улыбнулся в темноте. — Детектив, — прошептал он. — Чёртов детектив. И заснул — впервые за долгое время без кошмаров.