Лучшая порода в мире

             Хельстром курит у служебного входа, глядя, как парижский март поливает брусчатку мелкой изморосью. Ему холодно, сыро, он вообще не должен здесь находиться, но Геббельс сказал «пригляди», а слово Геббельса — закон. Даже если закон обязывает тащиться в дешёвый кинематограф в пятом округе и наблюдать за тем, как его собственный подчинённый, кавалер Рыцарского креста, герой нации, превращается в комнатную болонку.       Цоллер стоит внутри, у кассы. Он держит пилотку в руках, теребит её длинными бледными пальцами — на переносице у него веснушки, которых Хельстром раньше не замечал, или просто они выползают только когда этот идиот смущается. Он смущается постоянно, стоит только переступить порог.       — Мадемуазель, — говорит Цоллер, и голос у него — ванильное суфле, такой нежный, будто и не было того подвига, Железный крест за который он по какой-то причине не носит. — Я только хотел спросить, как вам фильмы. В прошлый раз я заказал для вас «Волка Мальвенера» и «Ангелов греха», вы ещё их не…       Девушка за кассой поднимает глаза. У неё золотистые волосы, убранные в низкий узел, и лицо, которому нет никакого дела до Рыцарского креста.       — Всё в порядке, рядовой.       — Шутце, — поправляет Цоллер и краснеет. — Но можно просто Фредерик.       Она не отвечает. Пересчитывает монеты.       Цоллер стоит. Мнёт пилотку. Смотрит на неё так, будто она ему явилась в пламени неопалимой купины, а он — Моисей, только без посоха и без права голоса. Хельстрому с крыльца видно, как у того дёргается кадык.       Боже. Боже всемогущий.       Дитер тушит окурок о перила и заходит внутрь, громко хлопнув дверью. Цоллер вздрагивает, оборачивается — и Хельстрома внутренне трясёт от этого взгляда. Глаза у Цоллера цвета черешни. Влажные, блестящие, оставляющие на пальцах липкие сладкие следы, в них сейчас отражается тусклый свет тяжёлой хрустальной люстры, и в них нет ничего, кроме одного вопроса: «Она на меня посмотрела? Ты видел?»       — Ты ещё здесь, — говорит Дитер вместо приветствия. — Геббельс спрашивал про оформление фойе.       — Я работаю, — отвечает Цоллер, но смотрит не на него. Смотрит туда, где тонкие пальцы перебирают медяки. — Я прикидываю, куда повесить афиши.       — Это сортир, а не театр. — Хельстром не цедит слова, он их выплёвывает. — Ты привезёшь рейхсминистра в эту дыру?       Цоллер молчит. И Дитер видит: ему плевать. Плевать на Геббельса, на фойе, на войну, на то, что сапоги начищены до блеска, а портянки, наверное, натирают уже чёрт знает где. Он здесь. Он смотрит на неё. Всё остальное не существует.       Девушка поднимает голову. Короткий взгляд — мимолётный, случайный, брошенный, потому что монеты закончились, а Цоллер всё ещё стоит. И у Цоллера внутри, кажется, что-то щёлкает. Если бы у него был хвост — Хельстром готов поклясться, — он бы забил по кафельному полу дробь. Виляет. Радостно, отчаянно, восхищённо.       — У вас сломалась касса? — спрашивает Цоллер.       — Нет, — отвечает она. Голос ровный, никакой. — Всё работает.       — Я зайду завтра.       — Как хотите.       Он идёт к выходу. Ноги не переставляет — плывёт. Хельстром ловит его за локоть уже на улице, оттаскивает под навес, где не так хлещет ледяная морось.       — Ты что творишь? — шипит он. — Ты герой рейха. Тебя чествует вся Германия. Ты не должен ползать перед этой… перед ней.       — Я не ползаю.       Дитер выдыхает дым в и без того сизое небо.       — Трахни и забудь, — говорит он ровно. — Сколько можно?       Цоллер дёргается, будто его ударили. Смотрит на Хельстрома так, словно тот предложил подпалить хвост дворовой кошке.       — Она не… — начинает он, но осекается на полуслове. Пальцы сильнее сжимают пилотку, словно не находя ей места. — Ты не понимаешь.       — Я всё понимаю. Она — француженка. Ты — герой, ты ариец. Ты не должен на неё смотреть, как…       — Как?       Цоллер молчит, боясь, что переступил черту. Дитер молчит, ожидая, что ещё может выдать этот щенок. Фредерик неловко нахлобучивает пилотку — уши красные, щёки красные, веснушки проступили даже на шее.       — Хельстром, — говорит он тихо. — Ты же видел? Она на меня посмотрела.       Дитер закрывает глаза. Ему хочется ударить этого идиота, чтобы встряхнуть, выбить дурь, напомнить, кто он и где находится. Но он знает, что бесполезно. Цоллер не слышит. Цоллер там, в этом грязном кинематографе, он остался лежать у её ног ковриком для вытирания ног.       — Посмотрела, — цедит Хельстром. — Радуйся. Может, в следующий раз скомандует «апорт».       Цоллер не обижается. Он вообще не воспринимает это как насмешку. Он смотрит куда-то сквозь дождь, на запотевшее окно кассы, и улыбается.       — У неё красивые руки, — говорит он. — Ты заметил? Когда она монеты перебирает. Как будто… я не знаю. Как будто музыка.       Хельстром разворачивается и уходит. Ему плевать, промокнет этот болван или простудится. Ему плевать, что тот стоит под дождём и смотрит на мутное стекло, за которым тонкие пальцы раскладывают билеты по ячейкам.       Унтерменш. Девка из пятого округа, которая даже спасибо ему не сказала.       А Цоллер всё стоит. И хвоста у него нет, а то бы точно намок и повис сосулькой, но он всё равно виляет — потому что она посмотрела. Она на него посмотрела.              Во вторник Цоллер принёс ей цветы.       Девчонка стояла у входа в свой кинозал, и шутце протягивал ей букет белых роз, перевязанный голубой лентой. Руки у него дрожали.       — Я подумал, — начал Цоллер и запнулся. — Я подумал, что у вас в кабинете мало света. И эти… они будут хорошо смотреться на подоконнике.       Она посмотрела на розы. Потом на него.       — Рядовой, — сказала она. — Я не могу принимать от вас подарки.       — Это просто цветы, — перебил он. Голос у него сел. — Ничего такого. Просто цветы. Просто чтобы вы знали, что я…       Он не договорил. Сунул букет ей в руки и почти выбежал из кинотеатра.       Дитер услышал о новом «подвиге» в курилке и отловил его в коридоре второго этажа.       — Ты совсем с ума сошёл? — спросил он без предисловий. — Ладно, фильмы в прокат. Сегодня цветы, завтра что? Ты что, ухаживаешь за ней?       Цоллер опёрся поясницей о подоконник и закрыл глаза. Щёки у него горели.       — Я просто хочу, чтобы ей здесь было немного легче, — сказал он. — Она ненавидит нас. Она ненавидит меня. Я не могу это исправить. Но я могу хотя бы…       — Палочку приносить? — ядовито уточнил Хельстром.       — Да.       Цоллер открыл глаза. Посмотрел прямо на Дитера. И тот снова увидел это: черешневый, тоскливый взгляд пса, который положил морду на лапы и ждёт, когда хозяйка обратит на него внимание.       — Я ничего от неё не жду, — тихо сказал Цоллер. — Я просто хочу, чтобы она знала. Что есть кто-то, кто… для неё.       — Для неё ты — убийца, — жестко сказал Хельстром.       Цоллер кивнул. Опустил глаза.       Он не сказал: «Но я люблю её так сильно, что это не имеет значения». Он не добавил: «Я бы убил ещё двести пятьдесят, чтобы она разрешила мне остаться». Он не добавил ничего. Просто стоял потупившись и молчал.       Дитер вдруг понял, что ненавидит не эту бессмысленную, безнадёжную влюблённость. Он ненавидит то, что она — единственное настоящее, что есть в Цоллере. Всё остальное — подвиги, награды, выстрелы — было сделано по приказу, ради картинки, ради фюрера и рейха. А это — кофе, розы, плёнки — это было его собственное.       И это было обречено.              Следующим вечером, когда Дитер заходит в «Гамар» с бумагами, Цоллер сидит за столом напротив кассы и что-то пишет. Явно не расстановку интерьера в день премьеры — листок маленький, ладонью прикрывает.       — Что это?       — Ничего, — Цоллер прячет листок в карман кителя. На груди у него Рыцарский крест, на лице — выражение мальчишки, которого застукали за поеданием варенья. — Я просто… записываю.       — Что именно? Какая у неё сегодня причёска?       Цоллер серьёзно кивает.       — Пучок. Низкий. И ещё брошь, маленькая, в виде веточки. Я раньше не замечал.       Хельстром смотрит на него. Двести пятьдесят человек. Италия. Своими руками. И это всё, что осталось? Пучок и брошь?       — Ты приносишь ей всё подряд, — говорит он. Не спрашивает — утверждает. — Как собака, которая тащит хозяину тапки.       Цоллер молчит. Опускает глаза. Пальцы гладят край стола — там, где лежала её ладонь, когда она наклонилась над ним, показывая на карте типографию, в которой они всё ещё заказывали афиши, пускай и значительно реже.       — Это не тапки, — наконец говорит он. — Я просто хочу…       Он замолкает. Хельстром ждёт.       — Я хочу, чтобы она знала, что я хороший.       Голос тихий, почти детский. Никакой войны, никаких крестов, никаких окружений. Только это: «хороший». Для неё.       Дитер резко встаёт. Ему душно в этом помещении, где пахнет сладковатыми духами и влюблённостью, как в бульварном женском романчике.       — Ты уже убил две сотни человек, Цоллер. Ты не хороший. И даже если принесёшь этой девчонке луну с неба, она не назовёт тебя мальчиком. Ты ей никто. Ты оккупант. Ты носишь эту форму. И пока ты в ней — ты не «хороший», ты враг. Понял?       Цоллер поднимает голову. Глаза цвета черешни — тёмные, с поволокой, которая делала его похожим то ли на тяжелораненого, то ли на очень счастливого пса, которого только что погладили. Он всё понял. Он всегда понимает.       — Я знаю, — говорит он. — Но я всё равно хочу.       Хельстром уходит, хлопнув дверью. А Цоллер достаёт из кармана листок и снова смотрит на карандашный набросок — женские руки, тонкие пальцы, монеты. Сегодня она смотрела на него дольше обычного. Он считал.       Завтра он снова пойдёт в кинотеатр. У него нет для неё мячика, нет косточки, нет ничего, что она захотела бы взять. У него есть только полные немого обожания глаза да невидимый хвост, который виляет каждый раз, когда она случайно переводит на него взгляд.       И он будет ждать этого взгляда.       Он умеет ждать. Хорошие мальчики умеют ждать.