Лучшая порода в мире

      Нюхай, Дитер. Ищи.       Он находит её по запаху.       В прокуренных залах гестапо, среди пота, страха и одеколона начальства, Дитер Хельштром всегда мог отличить единственный нужный след. Сейчас след этот — тонкий шлейф фиалок и типографской краски, смешанный с запахом старой пыли.       Она здесь.       Дитер стоит в тени подворотни, засунув руки глубоко в карманы плаща. Уже час. Уже два. Вечерний Париж сырой и холодный, фонари разливают жёлтый свет по булыжной мостовой, а Эммануэль — единственное пятно жизни в этом чёрно-белом мире. Мадемуазель Мимье запирает дверь кинотеатра и понятия не имеет, что каждую ночь, когда гаснут огни неоновых букв, на пороге кто-то оставляет невидимый след своего присутствия. Дитер не ждёт благодарности. Он ждёт, когда её фигура промелькнёт в окне или за панорамными дверями.       Она не знает, что он здесь. Не должна знать.       Он знает, что она не просто сирота. Не понимает, но звериным чутьём осознаёт, что она прячет под этой маской. Ему плевать. Пусть она хоть сам дьявол, пусть в её подвале лежат горы трупов его соотечественников — он хочет лежать у её ног и охранять её сон.       Дитер верит в порядок. Рейх, долг, фюрер — это струны, на которых держится мир. Но сейчас эти струны противно звенят где-то глубоко в груди, когда она скрывается за дверью. Он не думает о рейхе, когда представляет, как ложится на мостовую у её ног. Как она наступает ему на грудь, оставляя пыльный след поверх идеальной чёрной шкуры.       Он знает, что это болезнь. Знает, что верёвка на шее затянута туго, до хрипоты, и, будь он нормальным человеком, должен был бы рвануться, перегрызть её, бежать без оглядки. Но стоит представить, что завтра он не увидит этот профиль в витрине-аквариуме, как мир гаснет. Вместо яркой ярости борьбы приходит животная, липкая паника.       Он — ёбаная псина. И дело не в том, что он это осознает, а в том, кому эта псина решила принадлежать.              

***

      Сегодня она впервые замечает его.       Эммануэль останавливается, так и не перевернув табличку «открыто» обратной стороной. Пристально смотрит, как он стоит у афишной тумбы, делая вид, что изучает репертуар, медленно, тяжело будто — он ей в тягость? — вздыхает и толкает дверь, выскальзывая на улицу в рабочем комбинезоне. Её глаза — холодные, глубокие, равнодушные — скользят по его фигуре. Дитер чувствует, как сердце пропускает удар, а потом разгоняется в бешеном ритме.       — Вы следите за мной?       Голос ледяной. Ни капли страха. Ни капли интереса. Так говорят с назойливой мухой, которую лень прихлопнуть.       Он делает шаг вперёд, выходя на свет. Ему хочется упасть на колени прямо здесь, в грязь, прижаться лицом к её ногам и вдыхать запах старой бумаги и фиалок. Он хочет сказать ей: «Я твой. Делай со мной что хочешь. Убей — от твоей руки мне не страшно».       Вместо этого он сухо щёлкает каблуками и вежливо кивает.       — Проверка безопасности округа, мадемуазель. В окрестностях было несколько инцидентов.       Она кривит губы. Ей смешно. Ей смешон он — вышколенный офицер СС, который мнётся перед ней, как нашкодивший гимназист.       — Инциденты? — переспрашивает она, и в её голосе проскальзывает скука. — Надеюсь, вы их предотвратите.       Она отворачивается и уходит. Просто уходит, не оглядываясь.       А Дитер стоит, не в силах пошевелиться. Верёвка на шее затягивается туже с каждым её шагом. Он знает, что должен бежать, рвать эту удавку, вернуться к нормальной жизни, где он — хищник, а не жалкое подобие собаки. Но вместо этого силой одёргивает себя, чтоб не поползти за ней на брюхе по мокрой брусчатке.              

***

      Ночью ему снятся её руки.       Во сне она сидит в кресле, а он лежит у её ног, положив голову ей на колени. Её пальцы — тонкие, прохладные — зарываются в его волосы, гладят, перебирают пряди. Она не говорит ни слова, просто смотрит на экран, где крутят что-то чёрно-белое, что-то неважное — какая вообще разница, что там показывают! — и рассеянно треплет его за ухом.       Дитер скулит во сне от счастья. Просыпается от собственного всхлипа в холодном поту, в пустой квартире, и понимает, что это был просто сон.       Он больше не спит с женщинами. Он больше не спит вообще. Он лежит, глядя в потолок, и представляет, как завтра снова будет стоять в подворотне, ловить тень её профиля в окне, следить за тем, как она вывешивает белые простыни на маленьком заднем дворе.       Ему тридцать. Он кадровый офицер, гроза коллаборационистов, умный, жестокий, расчётливый. А по факту — пёс, который потерял хозяина и нашел нового, и теперь этот новый хозяин даже не хочет его гладить.       Он бы перегрыз горло любому, кто посмотрит на неё косо. Он бы принёс к порогу её кинотеатра сердце самого Геббельса, если бы она попросила. Он бы убил Ланду, зарыл труп в лесу и пришёл к ней с повинной, лишь бы она посмотрела на него.       Хоть как-то посмотрела. Хоть с ненавистью. Хоть с презрением. Ему нужен хоть какой-то знак, что она его видит.       

***

      Он начинает оставлять подношения.       Не цветы — цветы пошлые, цветы дарят нормальным женщинам нормальные мужчины. Он оставляет другое.       Утром у порога кинотеатра Эммануэль находит свёрток. Внутри — банка кофе и шоколад, бельгийский, вкусный, настоящий. Дефицит, который не купить по карточкам.       Она выкидывает всё в помойку, не распечатывая.       На следующий день она находит аккуратно свернутую афишу «Моей слабости» с Харви в главной роли — оригинальную, довоенную, цветную и яркую.       Эммануэль сжигает афишу в печке, глядя, как сворачивается и чернеет лицо любимой актрисы.       На третий день у дверей лежит кожаный ошейник. Просто ошейник, без бирки, без намёка. Чёрный, мягкий, с серебряной пряжкой.       Она берёт его двумя пальцами, долго смотрит, а потом оставляет на крыльце. Пусть мокнет под дождём.       Дитер забирает ошейник на рассвете, прижимает к лицу, вдыхает запах сырости — и, кажется, её рук. Он надевает его на себя, под мундир, так, чтобы кожа прилегала к кадыку. Теперь он меченый. Теперь он точно чей-то.              

***

      Одержимость требует жертв.       Когда майор Хельштром догадывается о заговоре в «Гамаре» и понимает, что премьера «Гордости нации» станет кровавой баней, его мозг просчитывает варианты.       Долг велит доложить наверх. Немедленно. Перекрыть входы, задержать всех, эвакуировать важных гостей до их приезда в театр.       Вместо этого Дитер нависает над столом в своём кабинете. Перед ним лежит досье на Шошанну Дрейфус. Еврейка. Беглянка. Ещё несостоявшаяся убийца.       Она — враг рейха. Она — враг, которого ему приказано уничтожать. Его враг.       Глаза отказываются верить в сходство двух фотокарточек. Ему кажется, что на столе останутся царапины от его пальцев.       Она — враг, которому он готов целовать руки. Она — враг, но любого её обидчика он готов убить голыми руками.       Дитер не идёт к начальству. Вместо этого он идёт в патруль. Он лично проверяет списки присматривающих за «Гамаром». Он находит троих. Троих осведомителей, которые работают на гестапо и, вероятно, вот-вот узнают о готовящемся покушении. Троих крыс, которые могут доложить раньше него.       Ночью, в пустом переулке, Дитер Хельштром перегрызает глотку первому. Буквально. Пальцами, натренированными на службе, он рвёт кадык, и тёплая кровь заливает ему рукава.       Второму простреливает затылок из табельного. Третьего, самого молодого, он долго душит ремнём, глядя в выпученные, непонимающие глаза, и шепчет:       — Sie will es so. Ты ей мешаешь.       Наутро его руки чисты. На мундире ни пятнышка. Он стоит у входа в кинотеатр и слушает, как внутри гремит музыка. В груди — жаркое, щенячье счастье. Он убил троих. Он выполнил работу. Ей больше ничего не угрожает.       Он ждет, что она выйдет и посмотрит на него. Хотя бы мельком. Он ждет чуда.       Шошанна выходит через чёрный ход. Она проходит мимо, даже не замечая его. Нога в изящной туфельке ступает по булыжникам, поднимая пыль. Дитер смотрит на эту ногу.       «Наступи, — мысленно молит он. — Bitte. Наступи мне на грудь. Надави всем весом. Скажи, что я плохой мальчик. Скажи, что нельзя. Накажи меня. Только заметь».       Но она проходит мимо. Сука равнодушно щёлкает замком двери.       Дитер сглатывает комок в горле. Ему больно. Ему физически больно от того, что она его игнорирует. Но боль эта сладкая, потому что это её боль. Она причинена ею. И это единственная связь между ними, пусть и такая.       Он знает, что идет на дно. Что предал всё, во что верил. Но вера в рейх была сухой и пыльной, а вера в неё — живая, горячая, пульсирующая в паху и в сердце. Когда он думает о том, как она могла бы запустить пальцы в его волосы, по коже бегут мурашки. Представляет, как гладит его по голове, называет хорошим псом, и внутри разливается тепло, перед которым меркнут все парады и награды Тысячелетнего рейха.              

***

      В ночь премьеры всё рушится.       Кинотеатр горит. Взрывы, выстрелы, паника. Дитер рвётся внутрь, плечом врезается в толпу, раздвигает всех на своём пути. Он находит её в проекционной. Помада размазана, глаза горят ненавистью. У неё в ногах тело Цоллера, в её руке пистолет.       Она смотрит на него. Наконец-то. Впервые — прямо в глаза.       В этом взгляде нет благодарности. Нет нежности. В нём — ледяная, концентрированная ненависть ко всему, что он олицетворяет.       — Ты… — выдыхает она, узнавая гестаповца, который вечно торчал у входа.       Дитер поднимает руки. Ладони раскрыты. На них — чужая кровь, которую он пролил за неё.       — Я убил их, — говорит он хрипло. — Троих. Они могли донести и всё испортить. Я не дал им тебя забрать.       Она не понимает. Смотрит как на безумца.       А он делает шаг вперёд. Один шаг. Потом второй. И внезапно, под её дулом, он опускается на колени. Отутюженными форменными брюками в кровь. Смотрит снизу вверх, как побитый, преданный пёс.       — Ты можешь убить меня, — говорит он тихо. — Бей, гони, делай что посчитаешь нужным. Я буду твоим псом. Я буду служить тебе. Я умею служить.       Шошанна смотрит на него. Немецкого офицера, стоящего на коленях в её святая святых, в её мести. Вместо триумфа она чувствует только брезгливость.       Она опускает пистолет.       — Ты жалок, — цедит она сквозь зубы. — Убирайся.       И отворачивается.       Дитер не двигается. Он слышит её шаги. Она уходит. Выстрелы грохочут где-то далеко. Он остаётся стоять на коленях в аду её кинотеатра, и верёвка на шее натягивается до предела.       Ему бы рвануться. Встать. Бежать. Спасать свою шкуру.       Но она ушла. И след её потерян.       Дитер ложится грудью на горячий пол, прижимается щекой к камню, где только что стояла её нога, и глубоко вдыхает, пытаясь уловить ускользающий запах фиалок. Здесь пахнет ею. Здесь её царство. Вокруг бушует огонь, потолок угрожающе трещит, а он просто лежит, свернувшись калачиком.       Собаки любят хозяев даже тогда, когда те чаще бьют, чем ласкают их. Особенно когда бьют. Потому что удар — это тоже внимание. Это тоже её прикосновение.       Дитер закрывает глаза. Где-то вдалеке ревёт пламя. А он ждёт. Ждёт, что она вернётся. Наступит каблуком, прижмёт к земле и скажет: «Лежать. Плохой мальчик. Не смей умирать без спроса».       И он послушает. Он всегда слушает. Он же пёс.       Её пёс.