Лучшая порода в мире

      Затяжка выходит горькой, с противным металлическим привкусом — то ли табак отсырел, то ли это вкус его собственного раздражения. Вильгельм сплёвывает под ноги, вжимая окурок в шершавый камень подворотни. В голове до сих пор звенит её ленивое, чуть насмешливое:              — Уходя, просто захлопни дверь.              И всё. Даже не «позвони», не «увидимся». Такое небрежное не мешайся. Она даже не смотрит на него, поправляет лямку комбинации, сползшую с плеча, движения у неё плавные, ленивые. Перебирает пальцами спутанные волосы в свете уличного фонаря, льющемся через дешёвые занавески, и Вильгельм чувствует, как у него внутри что-то обрывается и летит в какую-то гулкую пустоту. В голову приходит, что для неё он так, кобелёк на разок, и от этого хочется давиться сигаретой и смеяться. Он и закуривает, и зажигалкой чиркает с особой злостью — и выдыхает дым коротким, резким смешком. Смех выходит невесёлым.              — Это всё, что ты скажешь? — язык ворочается во рту тяжело, будто лишний.              Шошанна, кажется, вообще про него забыла. Стоит у окна, ведёт пальцем по стеклу и напевает что-то почти неслышно. Типа «не мешай, да?». Она говорит это, и появляется чувство, что это не он воспользовался, а… ну, им. Как будто это для неё ничего не значит. Он смотрит на неё, на это расслабленное, умиротворённое лицо, на котором нет ни тени смущения или той особенной, томной привязанности, которую он привык видеть в таких случаях. Он же чувствовал её пульс под губами, острые ногти у себя на загривке, хриплый выдох. Как это может ничего не значить, а? Как вообще можно отдаться мужчине — вот так, с жадностью, до крови искусанных губ, до сорванного дыхания, — а потом сказать «захлопни дверь»? Вильгельм чувствует себя уязвленным. Это звучит очень обидно.              Викки тянет новую сигарету, ломая фильтр пальцами, и чувствует, как внутри разрастается колючий ком.              Познакомились они в баре, в пропахшей кислым пивом и плесенью подвальной таверне, где он торчал от скуки и одиночества. Она сидела одна, с бокалом чего-то красного, и смотрела сквозь людей. Через пару часов разговоров, пропитанных сарказмом и дешёвым алкоголем, они вышли на улицу курить, потому что в подвале было не продохнуть, и ночной воздух показался ему слаще любого вина.              И вот теперь. Уходя. Захлопни дверь. Как будто он водопроводчик, пришедший чинить трубу. Как будто не он припёр её к холодной стене у входа в бар, вжался ртом в её рот — злым, жадным — поцелуем и почувствовал ответный укус. А потом она сказала, что живёт недалеко, и этим, собственно, и объяснялось то, почему он здесь.              Это ведь было приглашение, так? Он шёл за ней, смотрел в затылок и на покачивающиеся бёдра, обтянутые тканью платья, и думал, что ведёт охоту. Ха.              Оказывается, это она просто решила проветриться.              Он поднимается с кровати, нашаривая брюки. Злость путается в пальцах, пряжка ремня не хочет застёгиваться. Вильгельм злится — на себя, на неё, на этот чёртов Париж, который делает с людьми что-то неправильное. Хрен его знает, на кого злее.       Уже у двери оборачивается. Она всё так же стоит к нему спиной, но теперь смотрит через плечо с какой-то до ужаса спокойной усмешкой. И Викки понимает — она знает. Знает, что он сейчас уйдёт раздражённым, будет грызть себя, прокручивать каждое слово, каждый всхлип, и что он обязательно захочет реванша. Сучка.              «В следующий раз», — решает он, спускаясь по скрипучей лестнице и закуривая новую сигарету, — «в следующий раз я выебу её в грязной подворотне и брошу там же. Стыдливо прятать порванные чулки. И ни один зевака не посмотрит с упрёком. Сама напросилась».              Злость клокочет в горле, смешиваясь с никотиновой горечью. Он шагает по пустынной улице, пиная невидимые камешки. Ну и черт с ней.              

***

      Ха, определённо.              Следующий раз случается, и она опять его обыгрывает. Он даже не понимает, как так выходит, но вот — Шошанна снова цела и невредима, снова смотрит с ленцой, стряхивая пепел мимо урны, и в её глазах пляшут золотистые чёртики. Она как будто видит в нём что-то насквозь знакомое, пресное, почти скучное. «Австриец с добродушным лицом, — думает она, наверное, — таких пруд пруди». И от этого хочется вгрызться в её карминно-алый рот зубами, зацеловать его до кровавой гематомы, чтобы хоть что-то доказать. Австрийского добродушия из его предков черпали вёдрами, да с этой проклятущей войной и с ней самой впридачу — наскребается теперь на пару чайных ложек.              Вильгельм отчаянно не собирается признавать, что кто-то попал. Но тонет. Барахтается и идёт ко дну с осознанием полного поражения. А Шошанна вообще-то ничего ему не должна. Он был на один раз, она себя ему не обещала, партнёра на ночь вольна выбирать самостоятельно — хоть сегодня, хоть завтра, хоть с офицериком из вермахта с набриолиненным пробором.              Боже, какой же скрежет зубовный раздаётся, когда он видит это собственными глазами. Тот же маршрут: бар, пауза на перекур у колонны, неспешный шаг к подворотне, где тени разрезают свет от единственного фонаря. Молокосос-лейтенант уже распускает руки, и Шошанна, кажется, не против. Викки опирается плечом на неприятно влажную от вечерней сырости стену и деловито кашляет.              — Не помешаю?              — Проваливай, — рычит другой кобель и щерит мелкие зубы. У лейтенантика хватает дури скалиться.              Викки молчит. Он смотрит тяжело, исподлобья, и этого взгляда хватает, чтобы офицерик сдулся, пробормотал что-то неразборчивое и растворился в темноте, унося с собой запах дешёвого одеколона. Шошанна провожает его ленивым взглядом, потом чиркает зажигалкой — крошечный огонёк на мгновение выхватывает из мрака её острые скулы и всё тот же карминный рот.              — Ну и что это было? — Она тянется кошкой вдоль склизкой стены, и дым от её сигареты поднимается вверх, смешиваясь с туманом.              А Викки сам не ебёт, что это было. Но хочет, чтобы эта подворотня запомнила только их двоих — никаких левых, никаких чужих мужиков. Нет-нет. Нет. Должно же в этом промозглом, суетливом, захваченном и проданном Париже хоть что-то быть только их.              Ха, забавно. Грязная подворотня с заплесневелой штукатуркой и запахом кошачьей мочи — и их.              Ну да, Викки подрастерял за годы войны всю романтичность. Но маскулинное чувство собственничества ещё при нём, и кто разберёт, минус это или плюс. Пока я жив, не ебись с другими, прояви уважение. Он это почти произносит вслух, но слова застревают в глотке.              Она будто читает его мысли. Или выражение его лица настолько красноречиво.              — Французским женщинам никто и никогда не волен указывать, — хихикает Шошанна куда-то в кирпичную кладку забора и выпускает дым изо рта аккуратными колечками. Дым поднимается, тает в темноте, а Вильгельму кажется, что каждое колечко опускается ему на шею — одно за другим, удавка за удавкой. И если она потянет разом все — перелома и удушья не избежать.              Он делает шаг. Ещё шаг.              — Так мне показать твоё место или что?              Она тушит сигарету о стену и поднимает подбородок. Вызов. Вечный, неизменный, чертовски возбуждающий вызов в глазах, от которого пересыхает в глотке.       «Дурак ты, Вилли, — думает он сам себе, снова прижимая её к холодным кирпичам и задирая юбку, — ой, дурак». И нисколечки себя за это не корит. Разве что самую малость. Место он себе сейчас приобретает сам — и это место под её острым каблучком.              

***

      Уже когда всё заканчивается, и они оба стоят, тяжело дыша, и одежда перепачкана известкой, а на её чулке снова стрелка, Шошанна вытаскивает из пачки очередную сигарету и смотрит на него долго, изучающе, даже с каким-то подобием сочувствия.              — Не веди себя как сука, Шошанна, — качает он головой, чиркая зажигалкой и подпаливая сначала её, а после свою сигарету. — Тебе ж это вообще не идёт.              Она снова смеётся, и смех у неё — как колотый лёд в стакане с виски. Звенящий, холодный, отрезвляющий.              — А тебе, Вильгельм, идёт, — говорит она тихо, почти ласково, и её акцент смягчает слова, делая их какими-то нездешними. — Очень идёт.              Он молчит. Потому что крыть-то, в общем, и нечем.