Лучшая порода в мире

      Сигарета давно потухла, но я всё ещё держу её в зубах. Фильтр размок, бумага прилипла к губе. Я смотрю.       Ты поправляешь плёнку в проекторе, пальцы тонкие, белые, как у покойницы, и меня ведёт. Опять. Сука. Каждый раз.       Помню, в первый раз мы встречались в уличной кафешке, и мистер файв-о-клок успел струхнуть, что агент не придёт, но тут стул слева с грохотом проехал ножками по брусчатке, и я такой: «О, а вот и наша маленькая киномеханик». Ты складываешь руки на груди, как нахохлившийся воробей, который клюнет в глаз, если протянешь руку, а у меня в голове уже кино покруче любого Голливуда: как я тебя заваливаю прямо на этот столик, и кто-то возмущается, и нам на всё плевать.       Детка, ну детка. Ты же видишь. Ты же не слепая. Эммануэль, мать твою, Мимьё, ты же специально эти колготки носишь, да? Других нет? Ага, расскажи мне про французский дефицит, у вас одних тут колготки на всю Европу остались, и все с чёртовым швом, который стрелкой идет прямо к тому месту, о котором я думаю уже шестой час; и это только за сегодня. Да, да, что-то там говоришь про кино и «Ки́но», нацики сгорят, аплодисменты, занавес, внесите ей «Оскар». До занавеса ещё дожить надо, а тут ты в этом платье, которое как мешок, но когда ты тянешься за новой катушкой, оно натягивается на заднице так, что я забываю, как дышать.       Я же не мальчик, детка, я взрослый дядя с ножом за поясом и своим партизанским отрядом, я видел Аппалачи, я лапал задницы от Неаполя до Нэшвилла, я прыгал с парашютом из горящего самолёта, и меня этим не проймешь. Но у меня на тебя стояк, достойный гребаного флагштока в День независимости.       С одной стороны, и понятно – французские леса, сырость, грязь под ногтями. Света белого не видим, баб не видим, только друг друга, потных, злых, воняющих порохом и немытыми телами. Организм дуреет, цепляется за единственный доступный женский силуэт в радиусе километра. Логично? Логично.        А у меня ширинка трещит от мысли, как ты в ту первую встречу облизала ложку. Заказала чизкейк и чернее моего юмора американо, и, размешав кофе, стукнула по ободку чашки и потянула в рот. Это кофейная пенка, Альдо, приди в себя. Но у тебя язык острый, маленький такой, и ты им по ложке… Я чуть не взвыл.       Хорош уже сниться, детка. Серьёзно. Просыпаться с колом в штанах в куча-мала с Донни и Хьюго — это верный способ снискать славу педика в собственной банде. А я не педик. Я просто... я не знаю, что я.       Я ведь сначала как думал? Просто переспать. Ну правда. Просто трахнуть и забыть, как всех остальных, отвлечься на другую юбку. Что ты мне, какая-то особенная? Да таких, как ты, — целый оккупированный Париж.       Я старался, видит бог, я старался. Я трахаюсь, как проклятый, самозабвенно, старательно, пытаясь вытрахать из себя этот образ. Все французские сучки в радиусе десяти миль знают, как правильно стонать моё имя. Они выгибаются, царапаются, и это правильно, это хорошо, так красиво, так, как я люблю. Но это как запивать похмелье пивом — на время попускает, а потом вставляет ещё хлеще. Они не тугие. Понимаешь? У них там... просторно. Как в гараже. А у тебя, я знаю, я просто знаю... Я смотрю, как ты ходишь — ровно, плотно, ни одного лишнего движения. Ты вся сжатая. Как пружина. Как капкан. Если я войду в тебя, я застряну. Я не выйду обратно. Ты сожмешься вокруг меня так крепко, что это будет сильнее рукопожатия Донни. А у Донни бицепс — во.       Вот ты мне скажи, Дрейфус, чем ты меня так взяла? У тебя же ни сисек особых, ни задницы такой, чтоб рехнуться. Хотя вру, задница у тебя что надо, я её даже под этими дурацкими штанами рассмотрел. Чуть язык не проглотил. Но дело ж не только в заднице. Их у меня было знаешь сколько? Я не считал. А тут — не могу. Понимаешь? Не-мо-гу. Утыкаюсь в какую-нибудь сговорчивую крошку, делаю всё как надо, а сам думаю: «Не та. Не то. Не так».       У тебя запах — как порох, смешанный с духами, которые ты, наверное, от Шанель покупаешь, или чем вы ещё пшикаетесь в своём Париже. И я нюхаю твой след, как последний идиот, как пёс шелудивый. Да я на задние лапки перед тобой встаю, передние просяще к груди поджимая, довольна? Член торчком, сердце в пятках, иди, возьми меня тёпленьким.       Ты говоришь: «В отличие от Франции, я не под кем-то. Никогда». У тебя голос — как будто проводишь пальцем по лезвию. Я слышал, да. Я понял.       Знаешь, что самое страшное? Я ведь уже и снизу согласен. Лейтенант Альдо Рейн, который никогда ни под кем не был — ни под немцами, ни под бабами, ни под командованием, — готов лежать и смотреть, как ты сверху. Как ты двигаешься. Как твои губы приоткрываются. Просто разреши мне это. Просто положи ладонь мне на грудь и толкни на эти простыни, которые пахнут нафталином и порошком, и я подохну от счастья прямо там.       Я не каблук, поняла? Я неуловимый главарь Ублюдков. Я апач. Я не должен хотеть, чтобы меня уложили на лопатки и делали со мной, что хотят. Но я хочу. Я хочу, чтобы ты на меня села и просто... Боже.       Детка, это уже нарушение Женевской конвенции с твоей стороны. Ты применяешь пытки. Где твоя гуманность, женщина? Я же сгораю.       Дай мне. Ну дай. Ну чего тебе стоит? Ты думаешь, я просто по-быстрому, да? Как с теми шлюхами под Верденом? Не-ет. Я тебя разложу, как карту перед высадкой. Я тебя изучу. Я хочу знать, где у тебя та самая точка, от которой ты не закатываешь глаза, а широко их раскрываешь, как будто увидела фюрера живым и без охраны. Я хочу, чтобы ты дрожала. Я хочу довести тебя до такого оргазма, чтобы ты забыла, зачем мы вообще здесь. Сверх-у-роч-но, слышишь? Я останусь на вторую смену, на третью, я буду вкалывать языком и членом, пока ты не начнешь умолять меня остановиться. Я умелый. Честно. Я не изверг. Ну пожалуйста.       «Давай проведём вместе ночь, — предлагаю я мысленно, отдирая фильтр от губы. — Давай разбежимся после. У тебя же наверняка давно никого не было. Я же вижу. Я чувствую. Что я, не прав?»       А если не прав? Если ты с кем-то спишь и игноришь меня именно поэтому? Внутри всё скручивает в торнадо из злобы пополам с ужасом.       Ты меня знаешь, детка. Знаешь.       Только дай намёк, какого искать, и я обогащусь ещё и французским скальпом. Буду любоваться им, пока буду втрахивать тебя в койку. Хотя какой там скальп? Рассмотреть бы тебя во всех красках и позах — вот что мне нужно. Вот что меня доконает окончательно.       Сегодня я опять пойду в бордель. Я буду вбивать очередную шкуру в матрас и представлять, что продираюсь через тебя. Потому что я на сто процентов уверен: у тебя там вечный вакуум.       Я представляю: вставить только кончик. Самую малость. Ты там такая влажная, но тугая редкостно, как девственница. Мне придется проталкиваться по сантиметру, как через джунгли в Гуадалканале, где за каждым листом — мина. Медленно. Толчок. Еще глубже на полногтя. Снова толчок. Ты будешь нависать надо мной, и ты выдохнешь мне в рот, и я захлебнусь этим выдохом.       Я буду пытаться втиснуться глубже и тихо скулить в плечо, честное скаутское, потому что это лучшая киска во всей Европе, и я нашел её в кинотеатре, который мы набьем нацистами под завязку и подожжём.       Ты рекордсменка, детка. Установила мировой рекорд по выносу мозга. Аплодирую стоя. Так долго динамить и не отдаться — это преступление против человечности, слышишь?       Меня сжимает так, будто ты хочешь оторвать мне член. Это лучшая пизда в моей жизни, я это знаю, и я от этого знания скоро взвою. Как будто ангелы Господа засосали в рай через твоё тело. Мои индейские прабабки примут мою душу и скажут: «О, Альдо, ну наконец-то ты нашел достойную скво». А я даже не индеец, я просто притворяюсь. Но с тобой мне не надо притворяться. Мне надо, чтобы ты меня трахнула. Ты же знаешь, как.       Я видел, как ты держишь гаечный ключ, пока разбираешь штатив. Сделай так же с моим членом. Сожми. Вверх-вниз, властно, но не резко.       Оооооу, shit, какие у тебя длинные пальцы. Ты же киномеханик, у тебя эти цепкие, сильные пальцы, которые могут закрутить любую гайку в проекторе; закрути их на мне, я тебя умоляю. Мне никто никогда так не дрочил. И никто не будет. Потому что у них просто руки, а у тебя — орудие возмездия. Я твой самый преданный фашик, детка, убей меня, но сначала дай мне кончить.       Я несу бред. Я знаю. Я несу бред, а ты сидишь напротив и красишь губы красной помадой для операции, и этот красный сводит меня с ума. Я хочу, чтобы ты размазала его о мои губы. Я хочу, чтобы ты оставила кольцо этой помады вокруг основания моего члена, как метку.       Я твой.       Блядь.       Я это признаю.       Только мысленно — но признаю.       Ты смотришь на меня. Спрашиваешь ледяным тоном про замки на запасных выходах.       — Все схвачено, детка, — говорю я, жуя табак. — Ты только обеспечь кино.       А сам думаю: у меня нет больше терпения. У меня нет кожи. Я один сплошной сгусток нервов, и все они направлены в пах.       Давай убежим после операции. В Австралию. В Бразилию. Куда угодно, где нет войны и где я смогу сутками лежать в койке и чувствовать, как ты, медленно и мучительно, насаживаешься на меня, сантиметр за гребаным сантиметром. Тесная, горячая, моя.       Заткнись, Рейн. Сейчас не время. Скальпы ждут. Ублюдки ждут. А я жду только тебя, иди ко мне, маленькая, иди, садись на колени, видишь, я смирился, я уже снизу, надеюсь, что кончу не сразу, как только вставлю в тебя. Хотя нет, вру. Я кончу точно так же быстро, как сейчас захлебнулся слюной, когда ты облизала губы.       Будь ты проклята, Дрейфус.       Я же не просто хочу тебя трахнуть. В том-то и ужас.       Я, кажется, хочу тебя. Всю.       И я ненавижу себя за это так же сильно, как хочу тебя. Но меньше уже не станет. Так что дай мне то, что я прошу, или пристрели наконец. Потому что так жить нельзя, а иначе я уже не умею.