Эвигар

В медблоке окно было закрыто, и горел родной красно-фиолетовый свет. — Так приятнее, правда? — Медик Риду, тоже салифанин, заправлял гелем аппарат биоферментной очистки. Сегодня он не был перегружен — его тело наберёт эфира только к следующей декомпрессии Кайлума, ещё через сто часов. — Намного приятнее, — согласился Кайлум. Он снял китель и остался с голым торсом. Вид собственного тела не белого, а привычно лилового цвета и правда немного успокаивал. Прямо в перчатках и с инфолентой он сунул руки по локоть в очиститель. По медблоку потёк смолистый аромат — Риду включил распыление экстракта сизого мха. Стоило Кайлуму два года назад накричать на медика после десяти сеансов агонии, и теперь ему глушат эмоции нейро-фильтрами в детокс. Даже сюда это за ним прилетело в медкарте. Техподдержка воли. Сев за стол, он снял перчатки. И привычно удерживал в голове образ, помогающий оставаться на месте, когда ноги готовы бежать от предстоящего. Один из наставников научил его в детстве представлять, что всё не на самом деле. Это всё ему кажется, и сейчас ничего не будет. Он вообще не в медблоке — он на поляне у дома, над головой сходятся многоярусные бордовые кроны… — Сегодня никаких женщин, — порадовал медик, приклеивая датчики на виски. Увидел, что Кайлум без кителя покрылся мурашками, и предложил: — Сделать теплее? — Сейчас нагреюсь, — вздохнул тот. — Зови, я готов. Того, кто справа сидит. Ему хуже всех. Вошёл первый — пожилой харраш в униформе нутри-модуля. После утреннего шквала от Тэйтиса Кайлум не был голоден, и тянуть медленно не составляло проблемы. На детоксе стандартные шесть минут на сеанс он растягивал на девять — бережный режим. Приходилось дольше напрягать мышцы насоса без отдыха, но так эфир обжигал чуть меньше. Эфир, который сто сорок лет пробыл в телах харрашей, замороженных в криосне. В последний раз их декомпрессировали ещё на родных планетах до отлёта. По нему растекались вязкие ласковые потоки — и тело давало положительный отклик. Энергия первых шестерых всегда желанна. Мурашки тут же исчезли, отступил нервный озноб. На миг — пока он не вспомнил о зелёной точке, которая снова, с наступлением ночи, двигалась в снегу, пока он грелся в густоте эфира. По-честному, сегодня надо принять не тридцать пять харрашей, а все семьдесят. За Лаци тоже, ведь он сам лишил Кластер его тела с акцепторами. Но семьдесят — за пределами его возможностей. Работу беглеца по декомпрессии распределят на себя все эвигары. Кластеру тоже придётся заплатить за то, чтобы цель Лаци стала ближе. …Пятый освобождённый харраш покинул модуль — ещё один свежий, полный сил узел, благодаря которому экспедиция достигнет своей цели. На голое плечо легла тёплая рука медика, погладила успокаивающе. — Тахикардия. — Риду смотрел на голограмму с показателями. — Паникую раньше времени, — объяснил Кайлум. Настоящий огонь, рвущий фасции, начнётся где-то с двадцатого харраша. Сознание уже рисовало фантомную боль, хотя пути только пощекотало. Риду нахмурился, бросив быстрый взгляд на распылитель. — Если вброшу ещё капсулу нейро-фильтра, тебя мутить начнёт. — Не надо. У меня всегда так. Продолжаем. Он никогда не выдерживал больше тридцати трёх на детоксе — мышцы от усталости отказывали. Но сегодня постарается принять тридцать пять. Свою долю тех, от кого отказался Лаци. Это не вина синхрона. Лаци не смог бы закрыть мембраны и спокойно заниматься своими исследованиями в Доме Эвигаров, зная, какую цену за равновесие платят другие. Отказаться от массовых декомпрессий и при этом не разрушить себя — для этого требовался тип личности, который почти не встречался в Кластере. Либо ты принимаешь эфир, либо перестаёшь быть частью баланса. Либо — путь Орелла. Орелл до сих пор жил в их салифанском Доме как пример предельной честности. В какой-то момент он почувствовал, что его внутренний вектор больше не находит опоры в помощи харрашам. И он перестал принимать запросы на декомпрессию из поля задач. В Доме Эвигаров харраши годами поддерживали Орелла в фазе покоя. Ему предлагали условия для изоляции, тихие отсеки, где эхо закипающих харрашей не достигало его восприятия. Кластер боролся за сохранение его личности, признавая право эвигара на отказ балансировать других. Но Орелл видел асимметрию своего положения. Он понимал значимость каждого сеанса декомпрессии, осознавал ценность их для Кластера. И однажды его собственный ресурс веры в то, что отказ того стоит, исчерпался. Он не хотел оставаться потребителем заботы, не возвращая её в систему. Жить в тишине, пока другие сгорают на декомпрессиях, для него было неустранимым диссонансом. И он сам инициировал форматирование своей личности. Он добровольно подарил Кластеру свою исправную шестидесятилетнюю биоструктуру. Освободил её от сознания, которое разрывалось пополам: у него так и не появилось осознанного вектора на помощь другим, но бремя непричастности отравляло его. Он уходил на форматирование с ясным пониманием: это единственный способ принести пользу Кластеру, не ломая свою природу. Сейчас от Орелла осталась пустая органика — “тихий сальви”, чьи акцепторы будут спасать харрашей ещё десятилетие. Он перестал быть личностью, но остался частью созидательной силы. Харраши в Доме Эвигаров относились к его телу с бережной благодарностью. Лаци, с его сверхчувствительностью и жаждой контакта, не смог бы выбрать тишину Орелла. Его частота требовала не выключения, а прорыва. Он не мог смотреть, как его мир платит жизнью за жизнь, если видел шанс изменить само уравнение. Поэтому он выбрал шагнуть в хаос изгойства, где рядом нет ни харрашей, ни эвигаров, чьё присутствие распыляло бы его фокус. Но так как он был рождён эвигаром, ему пришлось стать преступником. Он не мог просто уйти вглубь леса на Салифе подальше от закипающих харрашей и заниматься исследованиями. Лаци нужна была лаборатория. И он её украл, обрезав себе все пути для возвращения. Интересно, когда экспедиция вернётся, будет ли ИИ-Посредница салифанской экватории держать в памяти преступление, совершённое двести восемьдесят лет назад? …Девятнадцатый. Медик бросил на Кайлума полный эмпатии взгляд, и гелевая пластина под локтями отозвалась спасительным холодом. Риду делал всё, что в пределах физики могло облегчить работу эвигара. Чернокожий харраш в униформе исследователя рухнул на стул. Кайлум видел вздутые на шее вены и блеск пота на лице. Припекать начало ещё три сеанса назад. Кайлум знал своё тело — он с десяти лет брал запросы на декомпрессию в период детокса. Сейчас было не критично. Ещё нет. Сейчас надо было просто держать фокус, чтобы мышцы акцепторов не отпускали вакуум, и думать о чём-то холодном. Он мог черпать силы, представляя путь в снегу. И вообще его жизнь стала бесконечным наблюдением за зелёной точкой. Но Лаци было хуже. Он оставил Кайлума гореть здесь, совершая более масштабную жертву. Он делал это, чтобы ни одному эвигару больше не было больно. Увеличение срока их жизни снизит число декомпрессий: вместо тридцати пяти харрашей на каждого норма вернётся к природным шести. А пока по предплечьям, обгоняя друг друга, бежали волны нефильтрованного эфирного ожога. Кайлум закрыл глаза, перебирая пальцами в ботинках. Он всегда на этом этапе сбивался с ровного дыхания. Медик озабоченно смотрел на проекции: сигнатуры мозга показывали скачки стресса. — Давай охлаждение сделаем? — предложил он, когда очередной харраш ушёл. И Кайлум охотно закивал. Риду обмотал его руки до плеч слоями стерильной термографической сетки. Три слоя легли на тыльные стороны ладони. — На сколько ставим? — спросил он. на десять, на десять — На шесть единиц. Если будет холоднее — проводящие пути занемеют, и он перестанет различать градиент. Невозможно управлять органами, которых не чувствуешь. Потому и с блокаторами опасно перегибать: со слишком приглушённой чувствительностью можно осмелеть, потянуть без ограничений и сжечь себя до некроза. Как это случилось с Дайлином, о котором рассказывал Тэйтис. Слишком много обезбола это смерть. Сетка остыла почти мгновенно — он будто опустил руки по плечи в снег. Кайлум ахнул от резкого перепада. И подумал, что хочет к Тэйтису. Просто встать и уйти отсюда. Сказать Риду, что у него нет ресурса. Он ведь только что потерял синхрона и хочет покоя. И чтобы зелёная точка исчезла с карты. И чтобы больше не надо было лгать. Он устал. — Всё. Зови следующего. Тело отдельно — он отдельно. Тело просто реактор, который перерабатывает хаос перегрева в стабильность. Прекращать сейчас и переносить на завтра остальные сеансы — трата ресурса. Первые микротрещины появляются уже с седьмого сеанса. Остановишься — запустится регенерация, организм начнёт латать себя грубой соединительной тканью. Шрам не проводит эфирный сигнал, и никакой хирург не восстановит проводимость. Больше шрамов — меньше живых участков. Он мог бы декомпрессировать по десять или пятнадцать харрашей в день в период детокса, но это в разы больше шрамов. И ещё минус лет пять жизни. Проверено поколениями эвигаров. Так что, если уже сделал семь, то продолжай, сколько выдержишь, чтоб эти новые шрамы были не зря. …Двадцать третий. Внутренние ворсинки акцепторов превратились в оголённые нервы. Кайлум сомкнул зубы так крепко, что заскрипела челюсть, тихо мычал сквозь них и отвлекал себя, ударяя ботинками друг о друга. Девять минут его огня — это девять суток жизни этого парня, его ровесника в униформе техника. Покатились слёзы — реакция на пробой болевого порога. Харраш замер, наблюдая, как на гелевую пластину падают тяжёлые капли. Кайлум смотрел сквозь влажную пелену на его лицо, которое на глазах разглаживалось, светлело, избавлялось от напряжения. На этом этапе, как обычно, отказали мышцы. Медик медленно переложил предплечья с рук харраша на пластину — аккуратно, на согнутые пальцы, чтоб обнажённые лепестки не касались стола. Мембраны уже не закрывались. — Вот так. Вот и ещё один свободен, — ласково приговаривал Риду, провожая взглядом техника. — Ты отлично справляешься. — Дай воды, — прохрипел Кайлум. Четыре часа уже… Декомпрессия — всегда избыток продуктов распада, тело выводит их, и сколько ни выпей — хочется пить. Сначала Риду вытер ему слизь с носа салфеткой. Затем стакан с соломинкой очутился перед лицом. Пока он пил, медик надавил на адаптивное кресло, чтобы то изменило конфигурацию. Позвонки нита, неприспособленные к гравитации Грунта, деформировались от долгого сидения. Риду следил, чтобы Кайлум три раза в час менял положение спины. — Ты не дышишь, сальви, — заметил он осторожно. — Задерживаешь дыхание. — Да, я знаю. — Это намеренно? У тебя давление повышается, ты можешь… Кайлум огрызнулся: — Мне так легче, ясно? Я никогда не падаю в обморок. У тебя же должно быть написано в медкарте? Иди прочитай. Конечно, Риду сразу бросил взгляд на распылитель, где дотлевала капсула мха. Но промолчал. Кайлум несколько раз глубоко вдохнул, прочищая голову. Риду не виноват, что природа требует боли в обмен на жизнь. Делает, что может. — Я постараюсь не забывать о дыхании, — пообещал он спокойным тоном. — А ты… поможешь помочиться? Если не сделать это сейчас, в следующей фазе, когда боль превысит критический порог, мозг отключит контроль, чтоб не тратить ресурс на второстепенные задачи. Он знал по опыту: мокрые штаны мешают концентрироваться. — Конечно, — спохватился Риду и полез под стол. Касался он бережно и тактично. Сам Кайлум сейчас не смог бы даже расстегнуться — пальцы едва шевелились. Он сосредоточился: почему-то когда держат за член, такое простое действие требует серьёзной концентрации. Потом он смотрел, как Риду заново дезинфицирует свои руки в цилиндре очистителя, и думал, что сто часов назад он сам освободил его от огня. Этот приветливый салифанин живёт сейчас жизнь, которую он лично подарил ему. И это стало возможно, потому что сотни других эвигаров дарили Риду жизнь до него. Они все делали это, чтобы Риду мог радоваться каждому дню, обнимать дуалу, зачать детей на Грунте и вкладывать себя в общее дело Кластера. А не для того, чтоб ему грубил какой-то эвигар. Даже если у того руки горят внутри так, что хочется выть, и замерзают снаружи. Грубить Риду и делать ему плохо — всё равно что обесценить собственные усилия — ту долю своей жизни, которую Кайлум отдал ему на предыдущей декомпрессии, получая микрошрамы. Делать плохо любому харрашу — это обесценивать жизнь эвигаров. Поэтому в Кластере нет войн. …Двадцать пятый. Медицинские голограммы на периферии зрения дрожали и расплывались. Звуки медблока превратились в единый гул, сквозь который пробивался хрип собственного дыхания. Кайлум больше не управлял мимикой: мышцы лица свело в статике плача. Лицо чесалось от слёз. Кто-то садился за стол перед ним, Риду накладывал его обессиленные руки поверх влажных от жара ладоней донора. И Кайлум снова скулил и выл, вжимал голову в плечи, пытаясь самортизировать удар. — Я не потрачу это время впустую, сальви, — слышал он сдавленный голос освобождённого донора. — Обещаю. — Твои шрамы — моё право дышать. — Другой голос. “Ещё чуть-чуть… — пульсировало в сознании. — Сейчас кончится. Я справлюсь. Моя система стабильна. Держу…” Они все не были отдельными существами. Они — продолжение его биомеханики. Он видел их светлеющие лица, когда эфир покидал их ткани, слышал звук их выровненного дыхания — и чувствовал тягу сберечь их. Напитать ресурсом жизнь, которую он позволил создать. Удержать свои творения в равновесии. — Сальви… ты слышишь меня? Красно-фиолетовый перестал быть цветом — стал плотной, пульсирующей средой, в которой Кайлум медленно увязал. Слова Риду звучали как издалека. Мозг отключил внешнюю реальность, чтобы справиться с происходящим, и выбросил коктейль из нейромедиаторов. Кайлум стал чистым проводящим каналом. Ощущал свои энергопути не как часть тела, а как раскалённые магистрали, по которым текли реки жидкого пламени. Каждая новая декомпрессия — прилив сверхплотной материи, которую он принимал и распределял внутри своей структуры. В этом состоянии уже не было места для страха и сопротивления. Он принял биологическую необходимость. Усталые акцепторы просто работали в режиме предельной тяги. Он больше не боль терпел — он проживал создание стабильности. Боль была сигналом, что эфир уходит внутрь, закрепляется и исчезает. То, что убивало его создания, внутри его бездны медленно превращалось в ничто. Он побеждал смерть харрашей. Строил их будущее. Как триллионы эвигаров до него. За спиной каждого спасённого донора — вся архитектура Кластера Миров. Сотни тысяч лет эвигары вплетали свой ресурс акцепторов и годы собственной жизни в их расу. Каждые Врата, каждый межзвёздный крейсер, каждое великое открытие цивилизации были созданы из их самоотдачи. Акустика вечности гудела в ушах: стук триллионов бьющихся сердец, слитых в единую мелодию баланса. Кластер — их общее дитя, чьё выживание зависело от того, сможет ли он сейчас, в этой точке пространства, удержать вакуум насоса. И он держал. — Сальви… Кайлум. Это Риду трогал его за голую мокрую спину. Он возвращался медленно, как кровь возвращается в затёкшую конечность. Сфокусировалось зрение — дверь отсека сдвинулась в пазах, и он увидел спину уходящего харраша. Подгрузились данные о границах собственного тела: пришла тяжесть. И наконец — звук: голос Риду, как через слой геля. — Всё, сальви. Закончилось. Всё. Голова бессильно упала на грудь, он обмяк. Сильные руки медика поймали, не дали стечь на пол. Уложили затылком на подголовник. Гелевые фиксаторы кресла обхватили, удерживая бока в “гнезде”. Кайлума мелко трясло. Он был вычерпан до донных отложений. Тело экстренно перераспределяло остатки сил: периферию обесточить, всё стянуть к обожжённым рукам, чтобы купировать шок. Он мёрз, хотя по спине и груди скользили долгие капли пота; пояс брюк был сырым от них. Слизистые не справлялись с обработкой сигналов. Из носа по губам стекала солоноватая слизь; Риду не трогал, чтоб не выводить его из транса раньше финала. Лицо сплошь мокрое — смесь пота и потока слёз. Глаза резало от соли; слёзные железы всё ещё работали по инерции, и с подбородка капало. Тёплая салфетка коснулась лица и обтёрла его. Прочистила нос, и он наконец задышал. Пришли запахи — от всего тела несло горьковато-древесным запахом распада: организм через поры выталкивал токсины, отработку стресса. Перед глазами появился стакан, и Кайлум жадно присосался к соломинке пересохшим ртом. — Сколько… получилось? — Каждый звук царапал гортань. — Тридцать четыре. — В мягком, почти нежном тоне не осталось ни капли сухой медицинской беспристрастности. — Было тридцать восемь заявок. Двоих забрал Годер, и двоих Асвен. Они на блокаторах. — Асвен?.. Мужчин забрала? — Да. Кластер держит тебя, сальви. Риду начал разматывать слои термографической сетки с его рук. Потная плоть под ней выглядела набухшей и смятой, в мелких ромбах от сетки, в заломах. Сосуды ушли от холода в глубокие слои, и кожа выглядела ещё бледнее, чем обычно, как у мертвеца. Он не управлял мышцами, руки лежали на столе пристёгнутыми к плечам сегментами с болью внутри. Салфетки ласково обтёрли их от плеч. Кайлум бросил взгляд на инфоленту: с прологированными девятиминутными сеансами он просидел на месте почти семь часов. Уже было 4:11. Последние три часа он как будто добровольно держал руки на тлеющих углях. Риду занялся акцепторами. Вывернутые над мембранами сухие лепестки сморщились, утратив гладкость краёв. Голубые ворсинки в центре истончились, как сухая трава. Даже на дне канала не блестел секрет — настолько глубоко эфир всё иссушил. Распылитель выдал облако антисептика над акцепторами. Обычно щипало так, что Кайлум вздрагивал, но сейчас не шелохнулся. Ничтожно по сравнению с пожаром в проводящих путях. Центры обработки сигналов были заняты внутренним разрушением — хоть режь его сейчас, он не почует, пожар перекроет всё. Если бы этот уровень сигнала не нарастал постепенно с начальных сеансов, а ударил сразу, он потерял бы сознание от болевого шока. Но сейчас чувствовал облегчение, потому что по каналам наконец-то больше не тёк эфир. — А ты сам как? — спросил Кайлум. Большую часть времени Риду провёл на ногах. Для кровеносной системы нита это жёсткое испытание на тяжёлой планете. Медик поднял китель, показав чешуйчатую ткань бандажа, плотно опоясывающую живот под рёбрами. — Компрессионный костюм. Я в порядке. Хотя буду рад снять его, наконец. Риду кончиками пальцев коснулся тыльной стороны кисти Кайлума — жестом поддержки. Голые плечи укутало покрывало. — Так точно не замёрзнешь, — пообещал медик. — Воздух я включил потеплее. Если что-то нужно, вызывай. Я буду за стеной. Отдыхай, сальви. — Риду… если Тэйтис там, пусть через десять минут заходит. — Сейчас приведу тебе. Кого захочешь. Кайлум проводил взглядом медика, за которым задвинулась дверь, и, конечно, прохрипел: — Инфолента, аудиорежим. Локализация Элацио. Зелёный импульс над картой продолжал свой аритмичный танец в мерзлоте. Лаци медленно двигался в ночи, живой и целый. Кайлум смотрел на точку и чувствовал их общий ритм. Синхронизация не исчезла — она просто сменила несущую частоту. Лаци выстраивал Кластеру дальнюю перспективу. А он создавал здесь, в медблоке, ближний горизонт, чтобы синхрону было для кого создавать далёкое. Даже сейчас они двое оставались сбалансированной системой. Слёзы продолжали течь — отходы перегрузки. Кайлум чувствовал, как они холодят шею, капают на грудь и скользят до пупка. Предохранители сожгло. Но биохимия уже начала восстановление, и скоро эти шлюзы закроются. Тэйтис вошёл через десять минут, в той же чёрной униформе стража. Поставил на край стола небольшой закрытый контейнер. В горьковато-древесном стоялом воздухе медблока повеяло зимним холодом и озоном с металлическими нотками. Кайлум встретил его, распластанный без сил в кресле, с опухшим от слёз лицом и вывернутыми наружу ладонями. Большинство харрашей с асимметричным вектором никогда не видели акцепторы вживую, на декомпрессии руки всегда ладонями вниз. Обнажённость — для цепи. И для близких. Тэйтис молча вытащил салфетку из держателя и коснулся мокрой щеки Кайлума. Протирал медленно, деловито, как техник, снимающий налёт с ценного прибора. А потом он встал сзади, и горячие ладони опустились поверх покрывала на шею, согревая. Кайлум лёг на его пальцы и надолго расслабился, ощущая, как жжение в руках медленно затихает, а сверхконцентрированный сгусток эфира в груди распределяется равномерно по телу. В такие моменты Лаци сидел рядом или стоял вот так же сзади, обнимал за плечи. Они убирали подголовник кресла, и Кайлум клал голову ему на грудь. А через два дня — наоборот. Они синхронизировали свои детокс-графики: так психике проще выдерживать ожидание боли, когда оба на одной волне. — Никогда не перестану поражаться, как ваши структуры выдерживают невозможное, — сказал Тэйтис тихо. — Тренировки. — Да, но… Сколько бы я ни тренировался, я не подниму в семь раз больше своего веса. Даже если от этого будет зависеть чья-то жизнь. У меня мышцы от костей оторвутся. А вы это делаете. Самые мощные существа в галактике. Горячие пальцы Тэйтиса чуть шевелились на затылке, и Кайлуму казалось, что он уже проваливается в пост-декомпрессионную эйфорию, когда обостряются все чувства. — Если бы мы не могли этого, нас бы не было. Жизнь выбрала бы другой способ себя поддерживать. — Не могу представить такого, — шепнул Тэйтис. — Так и социума не будет. Это как… двухмерный мир. Или шестимерный… Как эмбрионы выживали бы без эфирного обмена? Жизни бы не было. Эмбрионы харрашей выживают без эфирного обмена, вяло подумал Кайлум. Правда, недолго. ЭКО ведь делают. Но если эмбрион быстро не станет единым организмом с матерью, он погибнет от перегрева. Его ведь не декомпрессируешь на такой стадии развития. Зигота для ЭКО погибла в пробирке, ни разу не разделившись, значит, была эвигарой. Нет эфира — нет начального деления клеток. Никакая технология не способна передать ей эфир, только живое тело матери. Если бы можно было размножать эвигаров клонированием или через ЭКО, баршатиане давно заселили бы все пригодные для жизни планеты. А ему не пришлось бы сжигать акцепторы на массовых декомпрессиях. Но пока никому не удалось создать ребёнка вне тела матери: ни маленькую харрашу, ни эвигару. — Простейшие живут без декомпрессии, — вспомнил Кайлум. — Если только без нервной системы. Без разума… Согрелся? — Можно теперь ноги? Тэйтис обошёл стол и сел боком на стул для доноров. Кайлум вытянул ноги в ботинках поперёк его горячих коленей. Боль в руках почти прошла, и пальцы начинали шевелиться. — Кстати, — вспомнил Тэйтис, указав на контейнер. — Это передали для тебя экзобиологи из лаборатории. Дезинфицировано, можно есть. Коллеги Лаци передали ему угощение? Кайлум с любопытством заглянул под крышку, которую открыл Тэйтис. Оттуда пахнуло чем-то резким, сладким и маслянистым. Внутри лежали ярко-оранжевые маленькие сферы, состоящие из сегментов, на вид наполненных жидкостью. — Все местные аборигены вокруг базы едят это сейчас, — объяснил Тэйтис. — Месяц декабрь — особое время для них. Они радуются, что планета описала круг вокруг звезды, а не слетела с орбиты. Похоже, эти штуки символизируют Солнце. Тэйтис потянулся через стол — осторожно, подальше от акцепторов, для которых особенно опасен сейчас любой микроб. Кайлум взял губами оранжевый сегмент из его пальцев. Он легко раздавился языком, и рецепторное поле взорвалось каскадом импульсов. Кислотный баланс и сложная ароматическая сетка сплелись в сигнал такой мощности, что он сначала испугался и захотел выплюнуть. Потом понял. — М-м-м… Какая амплитуда! — Жидкость и мякоть сами скользнули в пищевод. — Грунтиане синтезируют интенсивы такого уровня? Тэйтис смотрел на него с бережной неподвижностью, словно боялся шевельнуться, чтоб не внести лишнюю помеху в его частоты. — Это выросло на дереве. — Не может быть. Слишком эйфорический отклик! По всему полю бьёт. — На языке всё ещё двигалось остаточное эхо стимуляции. — Да оно вызывает сенсорный коллапс! Я даже возбудился. — Наверно, дело в передозировке эфиром, — улыбнулся Тэйтис, который тоже съел сегмент. — Обычный вкус… но да, гиперстимуляция слюнных желез. Лаборанты сказали, это фрукт. Эфир действительно начал менять восприятие: Кайлум видел, как фотоны красно-фиолетовой лампы сталкиваются с поверхностью контейнера и разлетаются радужными всплесками. Воздух загустел, и движения Тэйтиса оставляли затухающие шлейфы, похожие на хвосты комет. — Фрукт? — засомневался Кайлум. — “Случайно” в другом рукаве галактики растение выработало код, и он точно совпал с нейрохимией салифанского рта. — Он задумался. — Зачем грунтианам так сильно стимулировать рецепторы? У них нервная система “шумом” забита? — Хочешь ещё? — Конечно! Это сильнее, чем шоколад. Кажется, у него возникло привыкание с первого кусочка. Он прикрыл глаза, чтобы распробовать весь спектр. Лаци разобрал бы “фрукт” на молекулярные цепочки, чтобы понять, почему его сигналы так созвучны их телам… Минуты спокойной беседы рядом с дорианином понемногу превращали хаос распада в порядок. — Что изменилось за тысячу лет? — отвечал Тэйтис на его вопрос, и Кайлум чуял, как тот рад быть рядом. — На Дории перестали есть руками и стали есть по-эдариански, захватами. Двадцать тысяч лет прошло, а вся галактика так и калибруется по Эдаре. — Думаешь, если б карты колоний Реликтов нашли на Дории, вся галактика ела бы руками? — Уверен. Когда Кайлум наконец-то смог закрыть мембраны, акцепторы усиленно начали вырабатывать слизь, чтобы пропитать ею иссохшие лепестки. Контроль над мышцами рук быстро возвращался. Контроль над восприятием — размывался. Тэйтиса, который грел его колени ладонями, он ощущал как полюс притяжения, и любые сокращения его мышц отзывались в Кайлуме электрическим импульсом. Система заканчивала восстановление и вышла на режим сверхпроводимости. Казалось, если он сейчас коснётся щеки Тэйтиса, то сможет считать подушечками пальцев её атомную структуру… Хотелось поскорее надеть перчатки и сделать это. Пресыщение эфиром распределилось по телу, пропитав каждую клетку. Вместо отдельных звуков он теперь слышал единый гул базы — глубокий, басовитый вдох и выдох гигантского организма. Коронарные линии ощущали его как приятный, щекочущий зуд. — Сегодня я больше обычного теряю стабильность. — Кайлум повернул голову, чтоб Тэйтису было видно часть головы без волос. — Сильно покраснели? — Даже на шее проступили. — Дорианин медленно провёл по нему взглядом. — В тебе столько света сейчас… такая концентрация… Когда такое вижу, сам теряю стабильность. Неважно, пустой резервуар эвигара или переполнен — я не стабилен. Дело точно не в эфире. Дело во мне. Кайлум снова мог улыбаться. — Поэтому ты летаешь с эвигарами по мирам? Тэйтис смотрел на его ноги у себя на коленях. — Надеюсь, что смогу вжиматься в их фон, когда это всё хлынет обратно. Как это бывает со мной. Но внутри вас в десятки раз больше эфира, и это, наверно, просто… — Он закрыл глаза и покачал головой. Это было очень личное. Харраш, который по своей природе не принимал эфир из другого тела и не мог быть включён в контур, — стремился хотя бы наблюдать контур эвигаров. — А я думал, тебе лень отправлять Посреднице заявки на декомпрессию. Тэйтис не поддержал шутку, был серьёзен, поглаживая его колени. — Хочу кожей ощущать, как ты пустеешь, — признался он. — Освобождаешься, как я. — Ты отлично впишешься, — без раздумий пригласил его Кайлум. Два синих пульсара глаз блеснули в ответ, и ожидание в медблоке стало томной осязаемой взвесью. Она разливалась по периферии тела — вялая, медленная. Они ещё никуда не шли, но их частоты уже начали сонастраиваться в предвкушении. А ещё через час, в 5:30, проектор собственного отсека вернул Кайлума в салифанские заросли в лиловых тонах. Цепь на четверых дышала волнами всеобщего резонанса. Кайлум лежал на реке, раскинув руки и ноги в стороны. Языки Эдера и Соалина вылизывали его акцепторы, а Тэйтис вбирал его член в обжигающий рот. Пропускная способность тела трещала от широкополосного, разорванного натрое сигнала. Он кричал и метался головой по реку, так что скруты били по лицу, пока его не настигли оба сброса. Синхроны вжались акцепторами в его грудь и в ладони, замкнув контур в шесть рук. Собранный в медблоке эфир выхлестнулся из перегруженного тела и распределился поровну в трёх резервуарах. И потом он лежал, расплющенный планетой, пытался отдышаться и наблюдал, как рядом воплощают конфигурацию, которую он смоделировал для них с Лаци. Эдер и Соалин проникали в жар Тэйтиса с двух сторон, замкнув контур. Наверно, любая пара синхронов, оказавшись в дорианском термо-поле, пришла бы к такой геометрии, физика тел диктовала это. Эдер и Соалин уже двигались в унисон — в цепи синхронизация налаживается в первую очередь, потом в остальных сферах жизни. Их кожа потемнела от гипертермии до густого фиолета. Они дёргано хватали воздух ртом; подёрнутые мутью глаза выглядели ошеломлёнными новым опытом. Две сцепленные ладони дрожали над спиной Тэйтиса. А тот стоял на коленях в центре вихря — с упавшими на глаза волосами и отрешённым взглядом, и вся его плотно сбитая структура вибрировала в восторге. Его внутренний запрос на сопричастность закрывался с избытком. Система выглядела гармоничной и способной равно насытить все узлы цепи. И открытой — сначала Кайлум думал, что отдышится и присоединится. Но организм решил, что рефракторный период продлится на тринадцать часов глубокого сна. холодно ли ему сейчас?