6: Подобно нашим воспоминаниям

***

Дорога до школы — это очередной ритуал, который я всегда соблюдаю одинаково. Я выхожу из жилого комплекса, когда город ещё не успел набрать обороты, и ухожу в соседний район. Сорок минут ходьбы по пустым улицам дают мне время настроиться на нужную частоту, прежде чем мне придётся раствориться в школьном шуме. На мне была осенняя форма: плотный коричневый пиджак, плиссированная юбка, и белая блузка с безупречно завязанным галстуком. На груди, чуть левее сердца, — вышитая эмблема школы, словно клеймо принадлежности системе, о которой говорила моя мама в своей спальне. Мои очки постоянно покрывались микроскопическими каплями моросящего дождя, искажая объективную реальность, превращая дома и вывески в размытые пятна импрессионисткой живописи. Я не стирала воду, мне нравилось видеть мир таким — расфокусированным, менее настоящим. Только на середине пути, когда холод начал просачиваться сквозь пиджак, я осознала, что забыла зонтик. Мысли унесли меня далеко: я просчитывала список дел на день, предвкушая вечер, когда можно будет, наконец, надеть наушники и потеряться в дискорде с друзьями. Запах возник внезапно — тёплый, обволакивающий аромат дрожжевого теста, сливочного масла и подгоревшего сахара. Я сбавила шаг. Пекарня «Улыбка» и их хлеб были моей слабостью, единственным местом, которое я позволяла себе посещать чаще, чем того требовала необходимость. Пекарней владела пожилая вьетнамская пара: они были коренастыми, с внимательными глазами и привычкой всегда оставлять двери преоткрытыми, выпуская наружу запах свежей выпечки. Я также знала, что их жильё находится прямо над пекарней — по вечерам в окнах второго этажа горел приглушённый жёлтый свет. Обычно я старалась проходить мимо, избегая встречи именно с хозяйкой. Она была из тех людей, кто искренне считает, что улыбка способна вылечить любые социальные недуги. Ее разговорчивость пугала меня, хотя за мою «тихую компанию» она всегда предлагала скидку, которая казалась мне не заслуженно, а почти что взяткой. Мужчина же был проще — он просто клал булку в бумажный пакет, кивал и не требовал ничего взамен. Но сегодня, в сером утре, под дождём этот запах показался мне жизненно важным. Я толкнула дверь, колокольчик отозвался предательски звонком. Женщина стояла за прилавок, потирая стекло. Она заметила меня мгновенно, как сокол видит жертву с высоты полёта, и её лицо осветилось — так, будто в холодном и мокром Ансане будто бы включили летнее солнце. — Минджи-а! — позвала она, махнув рукой. — Заходи, деточка, заходи. Как раз всё горячее. Ты, наверное, замёрзла, медвежонок. Я не понимала, почему она всегда называет меня «медвежонок», но я вежливо поклонилась, чувствуя, как внутри нарастает привычные сопротивление и тревожность. Мне казалось, что я проклята: почему-то именно такие люди постоянно пытались пробиться через мой уютный панцирь, даже не зная, что под ним ничего, проме пустоты, нет. — Доброе утро, тётушка, — пробормотала я, подходя к стойке. — У нас новости! — она улыбнулась, и её морщинки вокруг глаз стали глубже. Мне не нравился этот её тон в голосе — значит мне придётся здесь задержаться дольше обычного. — Мы решили вернуть пончики в меню. Давно не пекли их, а теперь захотелось снова! Я слышала, что пончики снова вернулись в тренд. Ты молодая, Минджи. Ты точно разбираешься в трендах. Она достала смартфон в потёртом чехле-книжке и принялась листать картинки, показывая варианты глазури и посыпкт. Я внимательно разглядывала экран, стараясь быть вежливой. Это было нетрудно — просто отвечать на вопросы, кивать, соблюдать правила приличия. Но когда она случайно вернулась на главный экран, я увидела заставку: на старой, отцифрованной, фотографии была девушка — в ней чувствовалось что-то неудовимо похожее на ту атмосферу, которую создавали сами пекари. — Это моя дочь, — сказала женщина, заметив мой взгляд. Я внутренне удивилась, ведь не слышала о том, что у их семьи есть дети. Голос женщины стал тише. — Оно помогала нам здесь, когда была в твоём возрасте. Любила булочки с корицей, почти как ты. Всегда смеялась, когда мы с отцом спорили из-за рецептов… Говорила, что мы совсем несовременные. Из-за неё мы и добавили тогда в меню пончики… А потом… Она говорила о ней просто, без имени и подробностей её жизни, но в этих фразах ощущалась странная, звенящая пустота, от которой у меня прошёлся холодок по телу. — Знаешь, сейчас у тебя самое лучшее время, Минджи-а, — Добавила она, глядя мне прямо в глаза. — Самое начало. Его нельзя терять, понимаешь? Нужно ценить каждое утро, даже если идёт дождь. Я не знала, что ответить. Что можно сказать в ответ на такую просьбу — быть счастливой? Я просто кивнула, чувствуя, как что-то внутри натянулось. Она продала мне выпечку, сделав скидку, когда я выбрала шоколадные пончики, и я вышла на улицу, ощущая тепло бумажного пакета в ладонях.

***

На улице город окончательно проснулся, пока я застряла в пекарне. Поток жизни стал ощутимым: вот мужчина в сером пальто ведёт на поводке прямого золотистого ретривера; вот двое подростков промчались мимо меня на велосипедах, не замечая дождя, несутся по тротуару, выкрикивая что-то неразборчивое; в цветочном магазине хозяйка выставляла ведро с лилиями, создавая островок яркого цвета в этой серой корейской осени. Я знала их всех, ведь видела каждый день в нашем небольшом районе — я запоминала их привычки, их время появления на улице, мелкие детали, которые они невольно оставляли в поле моего зрения. Я была здесь, среди них, наблюдала за этим бесконечным круговоротом, и всё же… Я откусила кусок ещё тёплой булки и посмотрела на окна второго этажа над пекарней — в них было пусто. И где-то в глубине сознания, совсем некстати, возник вопрос: где же она сейчас? Та девушка с фотографии, чья жизнь тоже была переплетена с этим местом, с этой улицей, с этим запахом Ансана осенью? Где находятся те, кто однажды перестал приходить? Меня никогда не волновали вопросы, которые касались прошлого — о прошлом можно соврать, прошлое можно забыть. Но сейчас я впервые задумалась о том, что было до меня. Было ли всё по-другому?

***

Школьное крыльцо встретило меня глухим эхом и запахом хлорки, смешанных с сыростью чужих курток. Волосы, намокшие под дождём, превратились в тяжёлые чёрные пряди, которые неприятно липли к щекам, настойчиво выбиваясь из тугого хвоста. Это раздражало, но в коридоре было слишком много людей, чтобы позволить себе остановиться и привести себя в порядок. Я переодела обувь, пробралась сквозь толпу подростков, стараясь быть максимально незаметной — как будто я могла просто раствориться в воздухе, как утренний туман. Сев за свою парту в самом конце класса, я первым делом потянулась к волосам. Пальцы ещё зябли, движения выходили суетливыми. Я расплела резинку и начала обратно завязывать хвост, глядя в затылок своей одноклассницы. Она была той самой девушкой, что была в компании популярных детей, которую в школе было принято считать почти что элитой. Поэтому особенно с ней я не разговаривала, ведь всем известно, что популярные дети имеют тенденцию к самоутверждению за счёт таких, как я. У неё было тёмное, идеально подстриженное каре, невысокий рост, черты лица такие правильные, что её прозвали «ангелом». Но я знала правду. Случайно наткнувшись на её профиль в сети, я видела совсем другую сторону — резкие комментарии, насмешки, ледяную отстранённость. Интернет всегда срывает маски, если знать, где искать. Она внезапно замерла, будто кожей почувствовала мой взгляд. Она резко обернулась. Мои руки с резинкой застыли где-то на уровне затылка. Я попалась, как вор на месте преступления. В голове возник вакуум, а сердце, кажется, на секунду замерло, а потом забилось где-то в горле, мешая говорить. Я хотела отвести взгляд, уткнуться в учебник, спрятаться за стёклами очков, но тут вспомнила утреннее обещание. «Попробуй сегодня кому-нибудь улыбнуться» Мама попросила об этом так искренне, что сейчас, глядя на одноклассницу, я вдруг почувствовала: если я не сделаю это сейчас, это чувство невыполненного долга будет преследовать меня весь день, и мне будет стыдно перед мамой. Я медленно перевела взгляд обратно, она уже собиралась отвернуться, почитав меня просто ещё одной странной тихоней. Но я сделала это — я растянула губы в улыбке. Получилось, наверное, криво, судорожно и жутко натянуто, словно я пыталась имитировать человеческую эмоцию, будучи роботом. Та моргнула раз, второй. На её лице отразилось искреннее недоумение, смешавшееся с чем-то вроде лёгкого шока. Она смотрела на меня так, будто я вдруг заговорила на мёртвом языке. — Эй, ты чего? — она издала короткий, насмешливый смешок. — У тебя вид, будто тебя током ударило, Ким. Или это какая-то новая форма флирта? Мои щёки обожгло жаром — я чувствовала, как краснею до самых корней волос. Это было физически больно, почти невыносимо. Я поспешно закончила возиться с хвостом, буркнула что-то невнятно, кажется, «просто так», и с грохотом открыла учебник, уткнувшись в страницу по математике, где числа начали расплываться. Она ещё секунду смотрела на меня, ожидая продолжения, но, не дождавшись, отвернулась. Она от меня отстала. Моё лицо постепенно остыло: умереть от неловкости не получилось, хотя очень хотелось. Внутри, в самом центре груди, ворочалось странное чувство: выполненный долг. Я дала обещание, я его сдержала. Родители всегда учили меня, что слово — это не просто звук. И хотя сейчас я чувствовала себя идиоткой, чувствовала давящее чувство вины за то, что я «не такая», — на мгновение всё это отступило. Теперь можно было просто дождаться конца уроков.

***

Школьный день вытек из здания вместе с толпой подростков, оставив после себя лишь гулкое эхо в пустых коридорах. Когда я вышла на улицу, воздух успел смениться: дневная сырость уступила место закатному оранжевому мареву. Солнце, уставшее от бесконечной борьбы с тучами, пробивалось сквозь разрывы облаков, заливая Ансан светом, который делал всё вокруг пугающие чётким. Дождь почти высох, но запах мокрого асфальта и влажной земли висел в воздухе — тяжёлый, как мой переполненый рюкзак за спиной. Я уже представляла, как вернусь домой, надену наушники и запущу сервер в игре. Мои друзья наверняка уже ждали в дискорде, чтобы обсудить стратегию или последние мемы. Я сделала шаг, предвкушая вечер, когда голос из-за спины заставил меня вздрогнуть: — Минджи-я! Сердце упало в пятки, от чего в груди стало холодно. Я замерла, вцепившись в лямки рюкзака: не может быть. Я не была близка ни с кем в этой школе настолько, чтобы меня окликали по имени с такой теплотой. Да, я не была «тихоней» в классическом понимании, просто мой выбор молчать был вопросом рациональным, добровольным, а не вынужденной изоляцией. Но сейчас…кто мог звать меня? Я сделала шаг вперёд, решив, что это слуховая галлюцинация, но окрик повторился, на этот раз отчётливее: «Минджи-я! Иди сюда!». Я обернулась. Порыв ветра тут же подхватил мой хвост, хлестнув им по щеке. Прядь волос попала в рот, я нервно смахнула её, чувствуя себя нелепо. Наподалёку стояла компания ребят постарше. Я сощурилась, пытаясь рассмотреть их сквозь стёкла очков. Они смотрели в мою сторону, но в ту же секунду мимо меня, почти задев плечом, пронеслась другая девушка — совсем не похожая на меня — и бросилась прямо к ним. — Минджи! — хором выкрикнули они, принимая её в свою банду. Глупость. Невероятная, тривиальная глупость. У наших родителей точно был дефицит фантазии, когда они выбирали имена в начале нулевых. Минджи — это почти как национальный стандарт. Нас так много, что мы могли бы заселить отдельный город, где каждый будет Ким Минджи и вечно оборачиваться на чужой зов. Я отмахнулась от собственной неловкости и пошла дальше. Оранжевый свет закатного солнца покрасил тротуар в цвета спелой хурмы. Я подумала, что терпеть не могу хурму. Под ногами шуршали сухие листья, и я принялась пинать их, наблюдая, как они кружатся в воздухе. В этом было своё медитативное умиротворение — ходить домой пешком. Казалось, будто меня нет и никогда не было. Будто бы я одна здесь, в этом переулке, наедине со своими мыслями. Чувствует ли мама себя также, когда она в депрессии? Когда она одна в комнате, она думает точно также? Наверное, я думаю глупости — у меня не может быть депрессии. Я — просто я.