6: Подобно нашим воспоминаниям

Вечер опустился на Ансан тяжелым одеялом, окончательно вытесняя остатки солнца. Поминки подошли к концу, оставив после себя лишь гору грязной посуды в арендованном зале и липкий осадок от бесконечных, пустых соболезнований. Гости расходились неохотно, пошатываясь от выпитого соджу; многие из них успели изрядно захмелеть, прикрывая алкогольным туманом неловкость перед лицом чужой трагедии. Я наблюдала за отцом — он выпил совсем немного, лишь пару стопок ради соблюдения приличий и ритуала, но его движения были какими-то заторможенными, а взгляд — чересчур сфокусированным. Когда мы сели в машину, меня охватило острое, колючее беспокойство. Я пристегнула ремень, чувствуя, как его синтетическая лента давит на грудь, мешая дышать. Отец устроился на водительском сиденье, вцепившись в руль. — Ты пил, — сухо заметила я, глядя в боковое окно на огни похоронного зала. — Тебе не стоит садиться за руль, пап. — Я в полном порядке, Минджи, — его голос прозвучал как скрежет металла по камню. — Я выпил ровно столько, сколько требовал долг перед памятью твоей матери. Не начинай. Он повернул ключ зажигания, и салон внезапно взорвался звуками радио. Какая-то беззаботная, сахарная попса с навязчивым ритмом заполнила пространство, превращая наш траур в дурной фарс. Реакция отца была мгновенной: он ударил по кнопке выключения с такой силой, что пластик чуть не отлетел. Музыка оборвалась на полуслове, и в машине воцарилась тишина. Она была не просто глубокой — она была мертвенной, осязаемой. Раньше мы часто ездили куда-то втроем. Даже в те дни, когда мама была на грани очередного срыва, она всегда была центром нашей маленькой вселенной внутри этого салона. Она находила слова, чтобы заполнить неловкие паузы, она спорила с отцом об искусстве, заставляя его сухие логические доводы разбиваться о её эмоциональную интуицию. Она всегда сидела здесь, на пассажирском сиденье, где сейчас сижу я, и слушала эту дурацкую музыку просто для фона. Теперь её место заняла я, как бессовестный захватчик, не имеющий на это никакого морального права. Отец выехал с парковки, ведя машину слишком аккуратно, слишком подчеркнуто правильно. Я не могла больше молчать. Раздражение, копившееся во мне все эти дни, начало пузыриться ядовитой пеной. — Те люди из пекарни… «Улыбка», — начала я, не глядя на него. — Откуда мама их знала? Почему они пришли? Отец насупил брови, сжав челюсть. — Понятия не имею. Они просто живут в нашем районе целую вечность. Наверное, знали её как постоянную покупательницу. В таких районах все друг друга знают. Его ответ был слишком быстрым, слишком гладким, чтобы быть правдой. Меня начало откровенно трясти от его вечного желания утаивать, лакировать, прятать правду под слоем удобных объяснений. В этот момент я почувствовала, как тот самый невидимый поводок, на котором он держал меня семнадцать лет, просто лопнул. Розовые очки разбились стеклами внутрь. Наша семья никогда не была нормальной, и теперь, когда буфер в лице мамы исчез, я видела это с пугающей ясностью. — Та женщина, вьетнамка… — я специально сделала паузу, пытаясь поймать его взгляд в зеркале заднего вида. — Она сказала, что мама однажды похоронила людей. Нескольких сразу. Кто это был, пап? О ком она говорила? Машина вильнула, но отец тут же выровнял курс. Его пальцы побелели, сжимая обод руля. — Госпожа Фам всё выдумала, — отрезал он, и в его голосе прорезалась опасная дрожь. — У неё богатое воображение. Я ничего такого не помню. Такого никогда не было, Минджи. Не забивай свою голову ерундой. — Значит, госпожа Фам? — ядовито усмехнулась я. — Значит, ты всё-таки знаешь, как её зовут. Ты лжешь мне прямо сейчас. Почему ты всегда лжешь? Наш разговор быстро перерос в горячий, злой спор. Мы оба были одинаковыми — прямолинейными, упрямыми, не умеющими отступать. Отцу явно не нравилось, что его идеальный проект под названием «дочь» превратился в неуправляемый снаряд, который бьет по самым больным местам. — Я сама всё узнаю, — выплюнула я, чувствуя, как в горле закипает истерика. — У мамы в комнате точно остались вещи. Дневники, письма, фотографии… Я найду их. Я узнаю, папа. Я всё узнаю! Лицо отца изменилось: на лице отразился холодный, первобытный гнев. Он резко затормозил перед светофором, так что нас обоих дернуло вперед. — Ты не будешь ничего искать, Минджи! — выкрикнул он, и я впервые увидела в его глазах настоящий, неприкрытый страх, замаскированный под ярость. — Я запрещаю тебе заходить в ту комнату. Завтра я избавлюсь от этого. Я выброшу всё к чертям. Всё до последней бумажки, до последней тряпки! Нам нужно начать жизнь сначала. Нормально. Без этого груза. Нужно идти дальше, ты не понимаешь? Меня прошибло такой сильной, чистой яростью, что в глазах потемнело. Я зарыдала — не от горя, а от бессильной ненависти к этому человеку, который хотел стереть память о маме так же легко, как отмыл её кровь с кафеля. — Я ненавижу тебя! — закричала я, захлебываясь слезами. — Я просто тебя ненавижу! Ты хочешь убить её второй раз! Отец ничего не ответил. Он лишь прибавил скорость, глядя прямо перед собой и пытаясь совладать с собственным гневом, который грозил разнести эту машину изнутри. Мы неслись сквозь ночной Ансан, два чужих человека в одном замкнутом пространстве, разделенные пропастью, которую уже невозможно было заполнить.