6: Подобно нашим воспоминаниям

***

Весь день превратился в бесконечный, выматывающий конвейер из ритуалов, поклонов и запаха жгучих благовоний. Похороны проходили быстро, как в ускоренной перемотке. Сначала был зал при больнице, где я, облаченная в черный ханбок с белой лентой в волосах, бесконечно кланялась людям, чьих имен даже не знала. Пришли коллеги Хису — женщины в строгих костюмах с красными от слез глазами; приехали дальние родственники отца из Сеула, которых я видела лишь однажды в глубоком детстве. Появились даже соседи и — к моему огромному удивлению — владельцы пекарни «Улыбка». Я стояла у алтаря и тупо смотрела на их сочувствующие лица, не понимая, когда и при каких обстоятельствах они могли пересекаться с моей мамой. Родителей мамы давно не было в живых, их образы стерлись из моей памяти, оставив лишь ощущение смутного тепла, так что здесь, в этом стерильном зале, я чувствовала себя последним звеном в цепи, единственной, кто остался после женщины по имени Бан Хису. Самый страшный, невыносимый этап наступил уже на склоне холма, у разрытой могилы. Когда пришло время бросать землю, я поняла, что не могу пошевелиться. Я зачерпнула горсть — холодную, влажную, пахнущую прелью и сыростью — и так и застыла, мертвой хваткой вцепившись в этот комок. Я смотрела вниз, на лакированную крышку гроба, и в моей голове будто сработал предохранитель: всё окончательно выключилось. Это был финал. Точка. Конец всего, упакованный в деревянную коробку. Я даже не чувствовала, как слезы катятся по щекам, падая на черный шелк платья. Люди вокруг шептались, их жалость липла ко мне, как холодный пот, и от этого становилось только тошнее. Мне хотелось развернуться и бежать, не оглядываясь, лишь бы не делать этого, не ставить эту финальную, грязную печать. В этот момент кто-то подошел ко мне со спины. Я уже приготовилась отшатнуться, ожидая тяжелой руки отца и его сухого приказа, но чьи-то ладони накрыли мои пальцы мягко и уверенно. Я повернула голову и узнала ту самую вьетнамку из пекарни. Она смотрела на меня с такой глубокой, спокойной печалью, что я на секунду забыла, как дышать. — Разжимай, медвежонок, — прошептала она. У неё был мягкий южный акцент, но корейский звучал безупречно. — Без этого Хису не сможет успокоить свою душу. Ей нужно, чтобы ты её отпустила. Это необходимо. Очень необходимо. Я закусила губу до крови и отчаянно покачала головой, не в силах вытолкнуть ни слова. Женщина тяжело вздохнула и подалась чуть ближе, так что я почувствовала едва уловимый аромат муки и ванили, исходящий от её одежды. — Твоя мама когда-то тоже потеряла близких, — тихо продолжила она, глядя на гроб. — Сразу нескольких людей. И она так и не смогла бросить свою горсть земли в их могилу. Она не смогла их отпустить, и эта тяжесть жила в ней до самого конца. Не совершай её ошибки. Сначала мы бросаем землю — и только тогда мертвые могут оставить нас в покое. Слова падали мне в душу, как камни в колодец. Будь я в порядке, я бы вцепилась в неё, выспрашивая, кого именно хоронила мама и откуда они были знакомы, но сейчас всё это казалось бесконечно далеким и неважным. Я была выжжена дотла. — Я не хочу её отпускать, — едва слышно выдавила я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня. Но в этот момент мои пальцы сами собой разжались — то ли от полного бессилия, то ли под мягким нажимом её рук. Горсть земли с глухим, окончательным звуком рассыпалась по крышке гроба. Тотчас несколько лопат заработали одновременно, слишком быстро и деловито погружая маму под толстый слой чернозема. Я зажмурилась, закрыла уши руками, но реальность всё равно пробивалась сквозь преграды: в нос бил резкий, душный запах свежевскопанной земли, не давая провалиться в спасительное забытье. Меня заставляли смотреть, заставляли осознавать, что небо по-прежнему желто-серое, а под моими ногами теперь лежит человек, который был моим единственным домом. Я пошатнулась, теряя равновесие, но коренастая женщина крепко удержала, сочувственно поглаживая по плечам, пока последний клочок дерева гроба не скрылся из виду.