6: Подобно нашим воспоминаниям

Я почти провалилась в сон, но когда попыталась устроиться поудобнее, моя нога задела замок, который я бросила на покрывало. Он с глухим стуком свалился на ковёр. Сердце упало в пятки, я резко села, озираясь, — на мгновение показалось, что это она пришла за мной. Но нет, просто железо на ковре. Я наклонилась, чтобы поднять замок, и тут мой мутный взгляд — без очков мир всегда плыл — зацепился за что-то белое под кроватью. Я опустилась на колени, залезла рукой в пыльную глубину и вытянула картонную коробку. Она была увесистой и, что странно, почти чистой. Значит, её открывали совсем недавно, и, может, мама смотрела это перед тем, как… Я сняла крышку: внутри было сборище какого-то старого хлама. Первое, на что упал взгляд — кассеты, девять штук. На каждой маминым почерком были выведены месяцы: с апреля по декабрь. И год — 1998. Рядом валялись безделушки: маленький керамический кролик с отбитым ухом, какие-то плетеные браслеты, пожелтевшие оригами, билеты в кино на фильмы, о которых я только слышала, и вырезки из журналов с айдолами тех лет. А на самом дне лежали осколки: искореженный пластик, битое стекло объектива. Это была бывшая камера, от которой ничего живого не осталось. Сначала я просто сидела на полу, не понимая, что мне делать с этим уловом. Внутри было разочарование. Я ждала чего-то более явного: фотоальбомов, исписанных дневников, коробок с памятными вещами, которые можно потрогать. Вместо этого — девять кусков черного пластика. В нашем доме всё было современным, цифровым. Эти кассеты казались динозаврами для меня. На чем их вообще смотреть? Чтобы унять это разочарование из-за неоправданных ожиданий, я обыскала всю комнату. Сначала мне было тошно — казалось, я оскверняю её могилу, роясь в её личных вещах, но потом включился азарт исследователя. Я выпотрошила ящики стола: косметика, чеки, документы, семейный альбом, который начинался с моей первой фотографии в роддоме, и ничего «до». В шкафу за рядами одежды на вешкалках я нашла простые холсты. Я проверила каждый угол, простучала задние стенки полок. Пусто. Значит, вся её прошлая жизнь была упакована в ту белую коробку под кроватью. Я снова опустилась на ковер, прикидывая, остались ли в Ансане места, где оцифровывают старое видео или хотя бы дают напрокат проигрыватель. И тут мой взгляд упал на угол под окном. Там, на низкой тумбочке, стоял старый пузатый телевизор — я привыкла воспринимать его как часть интерьера, как какую-то подставку для пыли. Под ним темнел кассетный плеер. Это было оно. Разочарование подтупилось, я тут же подтащила коробку к телевизору, залезла в паутину проводов за задней панелью. Система была интуитивно понятной: красное к красному, жёлтое к жёлтому. Когда я нажала кнопку питания, телевизор издал сухой щелчок, живая на моих глазах. По комнате разлился едва уловимый высокочастотный писк кинескопа — звук, который разучилась издавать современная техника. Экран вспыхнул ровным синим светом. Я достала первую кассету «Апрель 1998»: плеер заглотил её с жадным, механическим урчанием. Синева на экране пошла рябью, сменившись зернистым изображением. Я припала к самому экрану и выкрутила звук на минимум — не дай бог отец услышит этот шум сквозь свой пьяный сон. Из динамиков донесся молодой, тонкий голос. В кадре появилось зеркало, а в нем — молодая мама, которую было бы правильнее называть просто Бан Хису, которой всего семнадцать лет, как и мне. — Папа купил её! — восторженно объявила она, поправляя челку. Камера в её руках ходила ходуном. — Настоящая JVC. Теперь я буду снимать всё. Буду как Пак Квансу! Ээ… Нет, даже круче! Я буду фиксировать реальность, понимаете? Это больше чем в сто раз круче, нежели рисовать в альбоме! Она говорила так гордо, будто действительно верила, что снимает шедевр, хотя картинка была безбожно засвечена, а рука дрожала. Но за этим техническим браком я увидела её комнату и это был хаос, по моему скромному мнению: стены, заклеенные плакатами, горы мягких игрушек, разбросанные краски и одежда на каждом свободном выступе. Отец бы за такое устроил мне допрос с пристрастием, но, похоже, мамины родители позволяли ей быть просто подростком. Потом была кривая склейка: Хису уже шла по улице. Цвета на пленке были странными, гипертрофированно яркими, как в лихорадочном сне. Она шла и болтала с камерой, как с лучшим другом. — Смотрите, это наша пекарня на углу. Ещё там живёт Ханни, я как раз иду к ней хвастаться. А вот господин Ли, он опять воюет со своим велосипедом… Ой, а вы видели небо сегодня? Оно как разведенная акварель… Я люблю акварель, кстати. Можно накладывать краски друг на друга, и… Голос был таким живым, таким… невыносимо легким. Я почти не поверила в то, что это моя мама, ведь моя мама не могла столько болтать. Она вообще редко говорила больше трех предложений подряд. Эта Хису из апреля девяносто восьмого была наполнена светом, который в моей реальности давно погас. Снова склейка. Теперь я видела школьный двор, поэтому и вздрогнула от неожиданности. Это было то самое место, где я каждое утро прохожу через ворота. За двадцать три года школа почти не изменилась, словно время законсервировали. Перед камерой крутилась девушка в форме — такой же, как у меня в стиралке. — Снимай, Хису-я! Это будет мой лучший выход. Весь мир должен видеть этот танец! — кричала она, смеясь. — Ханни, ты загораживаешь всё солнце! — ворчала Хису за кадром, но в её голосе слышалась улыбка. — Ладно, танцуй, звезда. Значит, Ханни — подумала я. Я вспомнила лицо на экране телефона в пекарне семьи Фам. Это была точно она — какое совпадение. Наверное поэтому госпожа Фам знала мою маму. Мама шутливо отводила камеру в сторону, заставляя Ханни возмущенно размахивать руками. Это было так просто, так невыносимо нормально. Очередная склейка перенесла меня в интерьер, который я узнала мгновенно — пекарня «Улыбка». Те же прилавки, те же старые лампы. В кадр изниоткуда попала новая, высокая девушка, которая тут же закрылась ладонями. — Перестань, Хису-я, я плохо выгляжу сегодня. У меня на лбу прыщик выскочил. — Хеин-а, ты самая красивая девушка в этом районе. Нет, во всём Ансане! — мягко настаивала Хису. — Посмотри в объектив. Ну же… Я хочу тебя представить в моём фильме. И Хеин открылась. Я невольно задержала дыхание — она и правда была поразительно красивой, с какими-то модельными чертами лица: пухлые губы, как у куклы, круглые глаза, аккуратный нос. Зря она стеснялась. На записи они ели булочки, те самые, что ела и я тоже, и обсуждали учителей, каких-то парней из параллельного класса и музыку. К ним присоединились еще две: некая Даниэлль с каштановыми кудрями и тихая Хэрин с узкими кошачьими глазами, которая почти всё время молчала, уткнувшись в книгу. Их было пять: пять девушек, окружавших мою маму в прошлом. Я смотрела на них с жадностью исследователя архивных записей. Я ловила каждое слово, шутку, пытаясь составить картину прошлого. Я должна была узнать их всех, выучить наизусть их имена и привычки. Почему-то в ту минуту мне казалось, что это единственный способ спастись — понять, кем эти девушки были для моей мамы. Потому что я была уверена в том, что все они как-то связаны с тем, почему моя мама стала такой, которой всегда знала её я. Я сменила кассету: «Май 1998». Плеер проглотил её, и я почувствовала, как корпус телевизора начал ощутимо нагреваться — записи мамы были очень долгими, будто она хотела включить в них всё, что считала важным, а считала она важным всё вокруг, когда я теперь чуток знала её с другой стороны. Весь майский отрезок был пропитан дождём, ведь почему-то в том месяце лило нещадно. На одной из записей мама стояла под козырьком школьного входа. И тут из пелены ливня, бешено крутя педали велосипеда, вылетела Ханни. Она затормозила так резко, что заднее колесо занесло, обдав камеру веером брызг. — Ты с ума сошла! — крикнула Хису за кадром, вытирая объектив краем рукава. Ханни только расхохоталась. Она была совсем низкой — даже ниже мамы, — но в её движениях было столько хаотичной, почти избыточной энергии, что казалось, она вот-вот взорвется. Она стащила с плеч насквозь промокший рюкзак и с торжествующим видом показала маме гору булочек в шуршащей бумаге. — Если эти черепахи не придут через пять минут, я съем всё сама, — заявила она, вытирая лицо ладонью. — Папа сегодня расщедрился, сказал: «Ханни-я, покорми своих голодных подруг, а то они похожи на высушенных анчоусов». Представляешь? Ты теперь анчоус, Хису-я!