Красные нити

***

Ночь. Лед был не белым, а почему-то лиловым, как в старых фильмах ужасов или в дорогих ночных клубах. Подсветка бортов пульсировала в такт медленному, вязкому ритму сердца. Илья стоял у бортика катка, но вокруг не было ни души — ни зрителей, ни судей, ни тренеров. Только лед и звук. Звук глубокого, ровного дыхания. По центру катка, спиной к Илье, стоял Пётр Гуменник. Илья сразу узнал его — не по форме, не по движениям. По волосам. Длинные, темно-коричневые, чуть волнистые на концах, они лежали на плечах тяжелой волной. Небрежно, по-домашнему, будто он только что снял шапку после долгой прогулки по питерским набережным. В неверном лиловом свете волосы отливали старым золотом. Пётр обернулся. Илья задохнулся. Темно-зеленые глаза. Они смотрели прямо на Илью, без страха, без стеснения, но с той самой, фирменной серьезностью, которая сводила Илью с ума днём. Только сейчас к этой серьезности примешивалось что-то еще. Что-то темное. Тягучее. Губы. Илья не мог отвести взгляд от его губ. Они были сухие, обкусанные в кровь — явно нервная привычка, знакомая многим спортсменам. Илья вдруг остро, до физической боли, захотел провести по ним большим пальцем. Почувствовать шершавую текстуру. А потом, возможно, прижать к своим, чтобы смазать, смягчить. — Ты смотришь, — сказал Пётр во сне. Голос его звучал не в ушах, а где-то прямо в солнечном сплетении Ильи. — Я всегда смотрю, — ответил Илья и понял, что его собственный голос охрип. Пётр подъехал к бортику. Не на коньках — он просто скользил, как будто лед был живым и сам нес его. Остановился вплотную. Бортик исчез. Между ними не было преграды. Теперь Илья видел его целиком. Высокий — Илья и сам был не маленьким, но Пётр оказался выше, чем он. Узкая талия, подчеркнутая обтягивающей черной водолазкой, которая контрастировала с широкими плечами. И руки. Красивые руки с длинными пальцами пианиста или хирурга. Пальцы, которые обычно сжимались в кулаки перед сложным каскадом. Сейчас они расслабленно висели вдоль тела, и Илья заметил, что Пётр теребит край рукава — тот самый нервный жест, который выдавал его неуверенность вне льда. — Ты не такой, как все, — сказал Пётр во сне. — Ты видишь. — Что я вижу? — прошептал Илья. Пётр не ответил. Вместо этого он поднял руку и прикоснулся кончиками пальцев к виску Ильи. Прикосновение было ледяным, как сам лед. По коже побежали мурашки. А потом Пётр повел рукой выше, к макушке, туда, где в реальном мире у Ильи пульсировали десятки алых нитей. И в этот момент сон изменился. Красные нити. Они начали проявляться, но не снаружи, а изнутри. Илья почувствовал, как каждая нить —, та, что вела к фигуристке, та, что тянулась к лыжнице — натянулась и лопнула. Одна за другой. Без боли. С облегчением. Как будто лопались струны на слишком туго затянутой гитаре. Осталась только одна. Она была не красной. Она была цвета расплавленного золота, и она тянулась от сердца Ильи к груди Петра. — Вот, — выдохнул Пётр, и его зеленые глаза потемнели. — Теперь ты чист. Их лица оказались слишком близко. Илья чувствовал дыхание Петра на своих губах — теплое, с привкусом мятной жвачки и чего-то горького, как черный шоколад. Илья потянулся вперед, чтобы наконец коснуться этих обкусанных, потрескавшихся губ, чтобы попробовать их на вкус, чтобы... Резкий, пронзительный звук. Илья распахнул глаза. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно, только свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторах. Телефон на тумбочке надрывался мерзким, стандартным рингтоном — будильник. Черт. Черт, черт, черт! Илья с силой ударил ладонью по экрану, отключая звук, и рухнул обратно на подушку. Простыня под ним была влажной от пота. В паху ныло тяжестью, которая не имела ничего общего с утренней физиологией. Он лежал, уставившись в потолок, и пытался отдышаться. Сон. Всего лишь сон. Но какой яркий, какой осязаемый. Он до сих пор чувствовал холодок от пальцев Петра на виске, до сих пор видел перед внутренним взором эти темно-зеленые глаза — не просто цвет, а фактуру, глубину. Илья резко сел на кровати и запустил руки в волосы. Нет. Так нельзя. Пётр Гуменник — спортсмен, соперник. И, что гораздо важнее, Пётр Гуменник — человек без единой красной нити. Чистый лист. Илья сам себе вчера поклялся не тащить его в свой хаос. А теперь ему снятся эротические сны? Сны, в которых лопаются все его нити и остается только одна — к Петру? Что за чушь? Его дар никогда не вмешивался в сновидения. Это просто подсознание, разыгравшееся на фоне стресса и олимпийского воздержания. Да, точно. Воздержание. Он ведь уже почти неделю ни с кем не был, вот организм и чудит. Илья встал с кровати и, не включая свет, на ощупь побрел в ванную. Умылся ледяной водой, глядя на свое отражение в зеркале. Глаза красные, волосы дыбом, под глазами тени. Красавчик. "Это просто любопытство, — убеждал он себя, вытирая лицо полотенцем. — Мне интересен феномен. Человек без связей. Антропологический интерес. Не более". Вранье. Он хотел увидеть Петра снова. Прямо сейчас. Немедленно. Утренняя тренировка у сборной США была назначена на семь. Илья явился в ледовый дворец на пятнадцать минут раньше, чем обычно, и сразу прошел к окошку администратора. — Простите, мэм, — его улыбка была отработана до автоматизма, хотя внутри все дрожало. — Не подскажете расписание льда для нейтральных спортсменов сегодня? Мне нужно кое-что передать... Петру Гуменнику. Пожилая женщина за стойкой сверилась с планшетом. — Гуменник... Так, фигурное катание, мужчины. У него лед с двенадцати до часу дня, второй каток. Что-то срочное, мистер Малинин? — Нет-нет, спасибо! — Илья отпрянул от стойки, чувствуя себя шпионом-неудачником. До двенадцати еще куча времени. Своя тренировка прошла отвратительно. Илья падал с четверных, срывал вращения, а под конец чуть не врезался в партнершу по танцам, за что получил выговор от тренера. — Малинин, соберись! Где твоя голова? В облаках? — орал тренер через весь каток. Если бы он знал, где именно была голова его звездного ученика. Она была на втором катке, рядом с человеком с темно-зелеными глазами и обкусанными губами. В одиннадцать сорок пять Илья уже сидел на той же самой трибуне, что и вчера. Он пришел пораньше, чтобы занять место в тени, откуда хорошо просматривался лед, но его самого было не сразу заметно. Сердце колотилось как перед выходом на олимпийский лед. Глупо. Он пришел посмотреть на тренировку, как и вчера. Ничего особенного. Двери открылись. Вошел Пётр. Сегодня на нем был простой темно-синий тренировочный костюм, но даже в этом мешковатом одеянии Илья сразу отметил все, что подсознание так ярко нарисовало ночью. Высокий рост. Пётр действительно был заметно выше большинства фигуристов — длинные ноги, длинная шея. Походка чуть неуверенная, но стоило ему ступить на лед, как все менялось. А волосы... Илья вчера как-то не разглядел. Сейчас, в ярком свете ледовых ламп, темно-коричневые пряди, доходившие почти до плеч, мягко обрамляли его лицо. Когда Пётр наклонялся, чтобы затянуть шнурки на коньках, волосы упали вперед, закрывая профиль. Илья сглотнул. Петр выпрямился и повернул голову. На мгновение Илье показалось, что их взгляды встретились. Темно-зеленые глаза скользнули по трибунам, но не задержались. Петр явно не ожидал увидеть здесь американского фигуриста и потому смотрел сквозь него. Тренировка началась. Илья снова погрузился в медитативное наблюдение. Сегодня Пётр работал над короткой программой. Музыка была сложной, с рваным ритмом — что-то из современной классики. Илья заметил, как Петр кусает губы, концентрируясь перед каскадом. Обкусанная кожа на нижней губе даже отсюда выглядела воспаленной. Надо дать ему бальзам для губ. Или гигиеническую помаду. Это же неудобно, наверное. Илья одернул себя. Что за материнские инстинкты? Петр прыгнул четверной сальхов — чисто, но на выезде чуть качнулся. И тут Илья увидел то, чего не замечал раньше. Руки Петра. Когда он выезжал с прыжка, его пальцы раскрывались, словно крылья птицы. Длинные, тонкие, с изящными костяшками. Руки художника. Илья вспомнил свой сон — прикосновение этих пальцев к виску. По спине пробежал озноб. Вдруг Пётр остановился посреди катка. Он стоял спиной к Илье, опустив голову. Плечи его поднимались и опускались в такт тяжелому дыханию. Потом он провел рукой по лицу. А затем медленно, будто нехотя, обернулся и посмотрел прямо на трибуну. Прямо на Илью. На этот раз их взгляды точно встретились. Илья замер. Бежать было поздно. Пётр несколько секунд смотрел на него, а потом чуть заметно кивнул — простое, сдержанное приветствие. Илья в ответ помахал рукой, чувствуя себя полным идиотом. Тренер Петра что-то крикнула ему по-русски. Пётр отвернулся и продолжил тренировку. Илья выдохнул. Заметил. Ну и ладно. Он же обещал прийти посмотреть. Ничего такого. Но почему тогда так колотится сердце? После тренировки Пётр переобувался в холле, когда Илья спустился с трибун. Теперь, вблизи, в нормальном освещении, а не в полумраке сна, Пётр выглядел... уставшим. Под темно-зелеными глазами залегли тени, а обкусанные губы потрескались еще сильнее. — Привет, — сказал Илья, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Хороший прогон. Я заметил, ты каскад чуть сдвинул, да? Чтобы во вторую половину попало? Петр кивнул, завязывая шнурки на кроссовках. — Надо поднимать компоненты. Без каскада во второй половине не вытяну. Он говорил тихо, не поднимая глаз. Илья заметил, что Пётр снова теребит край рукава — нервный жест, который он уже успел выучить. — Слушай, — Илья присел на соседнюю скамейку, стараясь быть на одном уровне. — Я тут подумал... Ты вчера говорил, что тебе сложно общаться с людьми. А давай я тебе помогу? Петр поднял глаза. В них читалось искреннее недоумение. — Поможешь? Как? — Ну, я же, душа компании, все дела. А ты... интроверт. Молчун. Давай я буду твоим переводчиком с языка людей на язык... тебя? — Илья улыбнулся, стараясь, чтобы шутка прозвучала легко. — Мы могли бы вместе ходить в столовую, гулять. Ты будешь молчать, а я буду болтать за двоих. Тебе не придется напрягаться. Пётр молчал. Долго. Так долго, что Илья начал жалеть о сказанном. Но потом Пётр вдруг чуть заметно улыбнулся — той самой редкой, короткой улыбкой, которая преображала его лицо. — Ты странный, Илья, — сказал он. — Но... спасибо. Если тебе не скучно со мной, то... я не против. — Отлично! — Илья просиял. — Тогда прямо сейчас идем обедать. Я умираю с голоду. Ты что любишь? Кроме гречки? — Макароны по-флотски, — неожиданно ответил Пётр. — Но здесь их нет. — Будем искать аналог! Вставай, пошли! И Пётр встал. Илья шел рядом, чуть впереди, как ледокол, прокладывающий путь сквозь толпу. Он болтал без умолку, рассказывая про американские столовые, про странную еду в Японии на прошлом Чемпионате мира, про то, как однажды съел просроченный йогурт прямо перед прокатом. Петр шел рядом, иногда кивал, иногда уголки его губ дергались вверх. Он не говорил почти ничего, но Илья чувствовал, что ему комфортно. Впервые за долгое время Илья сам получал удовольствие не от того, что он в центре внимания, а от того, что он смог создать это крошечное, безопасное пространство для другого человека. В столовой они взяли еду и сели за тот самый столик в углу, где Илья впервые увидел Петра. Илья ел и поглядывал на собеседника. Сейчас, при дневном свете, падающем из огромных окон, Пётр казался почти красивым. Нет, не так. Почти — не то слово. Он был красивым, но какой-то нестандартной, неброской красотой. Красотой, которую нужно разглядеть. Как старая картина в музее, мимо которой пробегают туристы, но которая открывается только тому, кто остановится и всмотрится. Темно-каштановые волосы, сейчас собранные в низкий хвост, открывали линию скул и шеи. Шея была длинная, бледная, с выступающим кадыком. Илья снова вспомнил сон — как он хотел прикоснуться губами к этим обкусанным губам. Он резко отвел взгляд и уткнулся в тарелку. — Ты сегодня какой-то дерганый, — вдруг заметил Пётр. Илья чуть не подавился. — Я? Не, нормально. Просто не выспался. — Кошмары? Илья хмыкнул. — Скорее наоборот. Сны были слишком... яркие. Пётр кивнул, не став расспрашивать дальше. И за это Илья был ему благодарен. Если бы Пётр спросил "что за сны?", Илья, возможно, ляпнул бы правду. Или соврал бы так неуклюже, что все стало бы ясно. А так — Пётр просто принял информацию к сведению и вернулся к своей котлете. Молчание между ними больше не было напряженным. Оно стало уютным. Дни на Олимпиаде летят с неумолимой скоростью. Илья продолжал свою странную кампанию по "приручению" Петра Гуменника. Они виделись каждый день. Илья подстраивал свой график под тренировки Петра, а в свободное время таскал его по деревне, знакомил с другими спортсменами (к ужасу Петра), показывал лучшие места, где можно спрятаться от журналистов. Пётр понемногу оттаивал. Он начал задавать вопросы — короткие, точные, как его прыжки. "Почему ты выбрал именно эту музыку для произвольной?" "Как ты справляешься с давлением, когда все ждут от тебя только золота?" "Ты правда любишь быть в центре внимания, или это маска?" Последний вопрос застал Илью врасплох. Они сидели на лавочке в парке, ели мороженое (Петр — ванильное, Илья — шоколадное). Был поздний вечер, небо окрасилось в сиреневые тона, очень похожие на лед из сна Ильи. — Это не маска, — ответил Илья, тщательно подбирая слова. — Мне правда нравится общаться. Но... иногда это утомляет. Иногда я завидую тебе. — Мне? — Пётр удивленно поднял брови. — Ты можешь побыть один, и тебе не скучно с собой. А я... я не умею быть один. Мне сразу становится... не по себе. Как будто я исчезаю, если на меня никто не смотрит. Пётр долго смотрел на него своими темно-зелеными глазами. В сумерках они казались почти черными. — Ты не исчезаешь, — тихо сказал Пётр. — Ты слишком громкий, чтобы исчезнуть. Даже когда молчишь. Илья засмеялся. — Это комплимент или оскорбление? — Это факт. Они замолчали. Илья смотрел, как Пётр аккуратно облизывает мороженое с ложечки (он принципиально не ел рожок, говорил, что крошится). Язык касался потрескавшихся губ, и Илья снова почувствовал тот самый импульс из сна — желание прикоснуться, смягчить, защитить. Черт. Это становится проблемой. Вечером того же дня Илья сидел в своей комнате и тупо смотрел в стену. Его сосед по номеру, куда-то ушел, и в комнате было непривычно тихо. Илья прокручивал в голове каждое слово, каждый жест Петра. Как он поправляет волосы, заправляя прядь за ухо. Как хмурится, когда не понимает шутку. Как кусает губы, когда нервничает. Илья достал телефон и открыл чат с Петром. Они обменялись номерами еще в первый день — чисто для координации встреч. Диалог был коротким и деловым: Илья: Завтра завтрак в 8? Пётр: Да. Илья набрал новое сообщение и стер. Набрал снова и снова стер. Что он хотел написать? "Спокойной ночи"? "Мне приснился сон про тебя, и я не могу перестать думать о твоих губах"? "Почему у тебя нет красных нитей, и могу ли я стать первой"? Бред. Он бросил телефон на кровать и упал лицом в подушку. Завтра у Петра короткая программа. Завтра решается его судьба на этой Олимпиаде. Илья должен думать о своем прокате, о своих четверных, о конкуренции. Вместо этого он думает о том, какого цвета глаза у соперника при свете утреннего солнца. Илья перевернулся на спину и уставился в потолок. — Ты влип, Малинин, — прошептал он в пустоту. — По самые уши влип. Он закрыл глаза. Где-то на границе сна и яви снова возник образ: Пётр на льду, волосы развеваются от скорости, а от его груди к груди Ильи тянется тонкая, золотая нить. Не алая, не грязная, не временная. Настоящая. Интересно, если я действительно прикоснусь к нему, она появится в реальности? Или мой дар не распространяется на такие вещи? Или он вообще не дар, а проклятие, которое не дает мне просто жить? С этими мыслями Илья провалился в беспокойный, поверхностный сон без сновидений. Утро дня соревнований по короткой программе у мужчин началось с дождя. Тяжелые серые тучи заволокли небо, и стекла тренировочного комплекса заливало водой. Илья пришел на каток задолго до начала, чтобы поддержать Петра — хотя тот, скорее всего, об этом даже не просил. Он нашел Петра в коридоре у раздевалок. Тот стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Наушники были в ушах, но Илья готов был поклясться, что музыки там нет — просто способ отгородиться от мира. Волосы были собраны в тугой пучок, открывая бледное, сосредоточенное лицо. Губы искусаны сильнее обычного, на нижней выступила капелька крови. — Привет, — Илья подошел и встал рядом, тоже опираясь на стену. Пётр вынул один наушник. — Привет. — Волнуешься? — Нет, — ответил Пётр слишком быстро. — Просто... собираюсь. — Ясно. Слушай, я тут тебе кое-что принес. Илья полез в карман куртки и достал маленький тюбик гигиенической помады — прозрачный, без запаха, который ему дала девушка из сборной по керлингу. — Это от трещин на губах. У тебя кровь идет, а тебе еще на лед. Неудобно будет. Петр взял тюбик и уставился на него так, будто это был не бальзам для губ, а философский камень. — Спасибо, — сказал он тихо. — Я... у меня свой есть, но я забыл в номере. — Пользуйся, — Илья пожал плечами, хотя внутри у него все пело от того, что Пётр принял подарок. Пётр открутил крышечку и аккуратно нанес помаду на губы. Илья смотрел завороженно. Движения пальцев были медленными, почти ритуальными. Потом Пётр сжал губы, распределяя бальзам, и слизнул излишек кончиком языка. Илья почувствовал, как пересохло во рту. — Ну все, теперь ты готов покорять мир, — сказал Илья бодрым голосом, скрывая смущение. Пётр вдруг улыбнулся — открыто, почти светло. — Спасибо, что пришел. — Я же обещал быть твоим переводчиком с языка людей, помнишь? Сегодня я перевожу твою нервозность в моральную поддержку. Пётр фыркнул. — Ты невыносимый. — Зато веселый. Объявили выход на разминку. Пётр выпрямился и стал выше Ильи почти на полголовы. Илья вдруг остро ощутил эту разницу в росте — если бы они стояли вплотную, его лицо оказалось бы как раз на уровне плеча Петра. — Удачи, Петь, — сказал Илья и, повинуясь внезапному порыву, легонько хлопнул его по плечу. Прикосновение длилось долю секунды, но Илья почувствовал тепло даже сквозь плотную ткань тренировочной куртки. Пётр кивнул и пошел к выходу на лед. Его походка изменилась — плечи расправились, шаг стал уверенным. Он уходил в свет прожекторов, оставляя Илью в полумраке коридора. Илья поднял глаза к потолку, туда, где в его мире всегда пульсировали алые линии. Над головой удаляющегося Пети по-прежнему царила первозданная, звенящая пустота. Но теперь Илья знал: эта пустота — не отсутствие. Это потенциал. Это чистый холст. И он до дрожи в коленях хотел быть тем, кто оставит на этом холсте первый мазок. Не красной нитью, которую видят только его проклятые глаза. А чем-то настоящим. Чем-то, что не зависит от магии, гормонов или постели. Чем-то, что начинается с дурацкого бальзама для губ в олимпийском коридоре. Илья тряхнул головой и пошел на трибуны — смотреть, как Пётр Гуменник будет бороться за медаль. И за право оставаться единственным человеком в мире, на которого Илья может смотреть, не видя теней прошлого.