последнее слово за мной

****

Kissing my American boy over FaceTime Who knew opening up would make me a headline? Boots, that's my ego boost Schedule ain't been loose for a minute Yeah, I'm that girl, I've been it

(Stateside + Zara Larsson)

25 марта 2026 года. Прага, Чехия. Они не разговаривали три недели, и если Илья это время потратил на оттачивание программ, так еще, по словам Закаряна – третьего в списке самых раздражающих людей мира по версии Шайдорова – успел прыгнуть пару пятерных тулупов, то Миша три недели провел в обострившемся экзистенциальном кризисе и по совместительству в блоке у Ильи Малинина. Было подозрение, очевидно, что павший с небес бог может начать новую жизнь, отринув все былые связи и слабости, но в успех его идей верилось мало. Никакого успеха и не вышло, потому что сейчас этот бог то ли скулит, то ли плачет, Шайдоров не может понять, потому что в голове больше белого шума, чем мыслей, а еще Илья повернут к нему задницей, а когда человек перед тобой стоит на четвереньках, достаточно тяжело видеть, что такое жалостливое и очень сочувственное написано в его заплаканных глазах. Хотя даже думать не надо, там чистый кайф, потому что Миша может бежать и отрицать, но им обоим это нравится, и даже если все происходящее похоже на стремительное схождение с ума, нравится все равно: интересно и красиво. Шайдорову красиво, насчет Малинина пока что непонятно, потому что, опять же, тот занят глотанием всхлипов, а не словами, и только Миша может выразить свои эмоции по поводу того, насколько крышесносно смотрятся красные пятна на божественных, или их так нельзя называть, бедрах. Илья же провалился, и теперь сам не верит в то, что он бог, даже с маленькой буквы. Плевать, как ни назови человека, локти которого дрожат, а ноги абсолютно порнушно разъезжаются в разные стороны при каждом новом шлепке, он все равно выглядит достаточно неплохо. Привлекательно в своем бессилии, выразился бы Миша, если бы соображал немного больше сейчас. Картинка получается презабавная: он тебя везде заблокировал, потом вы встретились на почти главном соревновании в этом году, очевидно, все еще не имея возможности писать друг другу, а потом высказали все, что друг о друге думаете, чтобы пойти трахаться как в худших видео, просмотренных по первой ссылке лет в пятнадцать. Малинин начал даже раньше, наверное. Это все началось не из-за того, что Миша очень хотел посмотреть, как Илья отреагирует на удары не только словесные, но и физические. Честно. Не потому, что Малинин, кажется, окончательно позволил ему править балом и делать все, что Шайдорову захочется, даже не объясняя сути происходящего. Илья дрочить вообще может на все что угодно, и на боль, и на проигрыш, и даже на победу, так что неудивительно, что он течет, и Миша сказал бы, что как сука, но не станет, потому что он мальчик приличный и у него уважение хотя бы к себе есть, потому что все сказанное тобой тебя отражает, а Шайдоров не хочет быть извращенцем с поехавшими гранями дозволенного. Так что не произносит, но думает. Думать можно, это слышит только он и Бог, который с большой буквы, но ему довериться можно, он Мишу любит и ему мама за сына постоянно молится. Член Малинина хочется сжать, одновременно нанося удар по покрасневшей коже, но, наверное, он тогда кончит тут же, и ничего хорошего дальше не выйдет, потому что доводить до второго оргазма тяжелее, чем до первого, а Шайдоров удовольствие получить тоже хочет, вообще-то. Не все же для Илюшеньки делать. Поэтому ударяет он без побочных действий, но сильно, так, чтобы звук стоял дикий и совсем уж неприличный, а Малинин сгибал локти и чуть ли не падал на простыни с очень звучным всхлипом, почти визгом. — Что, больше не можешь? — Миша сам себе не верит. Он так разговаривать не может и так отвратительно звучать не должен тоже, но он уже понял, что в их с Ильей новой реальности нет места высокоморальным вещам, да и черт с ними. — Я тебя подержу, если что, ты не переживай. И гладит по спине, ногтями царапая кожу. Видит, как дрожит под его руками чужое тело, и почему-то не чувствует такого сильного укола совести, как в прошлый раз, словно сейчас Малинин заслужил такой кары, и катать завтра произвольную со спиной, исполосованной Мишей, это его талисман удачи и пророчество о возвращении бога, что прыгнет семь четверых в произвольной программе, всему мир доказав, кто на самом деле достоин золота. Шайдоров думает, что в интервью Илья звучал грубо. Помнит, как листал посты с вырезками из его слов, а наговорил он много, потому что Малинин вообще всегда много разговаривает, а если спросить его о собственной персоне, то пожалуйста, четыре часа монолога пройдут очень томно и скучно, потому что слушать проигравшего чемпиона почти невозможно и очень противно, особенно если ты Миша Шайдоров, который и парень ему и человек, чьи заслуги всегда будут стоять ниже каскадов с четверным акселем. Он вообще всегда звучит грубо, потому что началось все не сейчас и закончится тоже не сегодня, а только после Мира, или когда Мишу просто согласятся нормально выслушать да поучаствовать в конструктивном диалоге. Хочет вгрызться зубами в бледную кожу, у него на спине оказывается много веснушек, Шайдоров это знает давно, уже года два выходит, но все еще удивляется, и желательно завтра никуда не ехать, потому что никто из них не знает, лучше кататься после члена в заднице или после нормального отдыха. Второе они практиковали постоянно, если отдыхом можно назвать открытые тренировки, но вот трахаются в день перед короткой, да и перед любой программой, они впервые. Завтра узнают, смогут ли крики после шлепков по чувствительной коже превратиться в крики победные, радостные и наполненные гордостью собой. Миша собой всегда гордится, потому что он чемпион, и не простой, а Олимпийский, а с Ильи спроса никакого - они не разговаривали три недели, и за недавний разговор ничего он а состоянии Малинина не узнал, что не особо печально, потому что дело явно есть поинтереснее, чем вытирать чужие сопли: можно доводить до этих сопель, что сомнительно, конечно, но Илья-то все равно заплачет, так что они явно будут, ибо если бога и доводят, то обязательно до рыданий сильных, чтобы не слышать ничего вокруг и задыхаться слезами. Шайдорову мысли об этом всегда нравились, потом нравилось, когда Малинин позволял лицу намокнуть совсем немного, после нормального секса, не такого, каким они занимаются последние месяцы, а теперь нравится и заставлять Илью всхлипывать громче обычного, потому что плачет тот редко и обычно не в присутствии людей. Сравнить особо не с чем, но Мише просто нравится, и очевидно, что никто больше такого услышать не может. Где-то внутри, под обидой и злостью, это греет душу. Обоим стоило бы отдыхать сейчас, а лучше спать, хотя Шайдоров никогда не может нормально заснуть перед соревнованиями, а Малинин, наоборот, спит часов восемь и встает, уже зная, что займет первое место. — Думаешь, будешь первым завтра, да? — еще один удар приходится по спине, но Илья все равно дергается так, будто Миша попал туда, где кожа покраснела больше всего. — Обыграешь меня? Илья только всхлипывает. Потом хрипит нечто, что нельзя перевести с английского на русский, и наоборот, наверное, тоже, и чуть было не падает на постель, сгибая трясущиеся локти. На какую-то секунду, короткую и бессмысленную, Шайдоров думает, что это может быть слишком. А потом вспоминает, что час назад Малинин назвал его завистником и эгоистом, и секунда заканчивается, хотя проходит даже три, чтобы Миша допер, что надо бы с Ильей обойтись пожестче, потоц что такую хуйню он прощать не собирается даже особому гениальному и ранимому, а еще этот ранимый сам попросил сделать ему очень-очень больно. Чтобы снова понять, что значит жить – так Малинин сказал. Он вообще много чего сказал, но это так, уже не совсем важно и в принципе можно забыть ради того, чтобы оставлять белые следы на спине и думать, что Илья все заслужил, потому это правда и иначе быть не может, тем более, остановится они всегда могут, и Миша за это цепляется слишком сильно, наверное, потому что про стоп-слово они договорились, еще сидя в Верджинии и обсуждая дальнейшие планы на жизнь, а потом Малинин пропал со всех радаров, заблокировав его в социальных сетях. Шайдоров еще думал, что выдумывать стоп-слово, если вы больше не собираетесь трахать – дело глупое, но оказывается трахаться Илья очень даже собирался, а вот нормально разговаривать, очевидно, нет. Но время на это будет после Мира, когда медали будут разыграны, а Миша окажется побежден: два раза повезти не может, тогда это уже не везение, а мастерство и качество работы, но тягаться с Малининскими трехстами баллами он не может, как бы сильно не хотел, потому что в произволке уже не будет пятого четверного, которого и на Олимпиаде не должно было случиться, но случай принес ему золото, повлияв и на Илью, и на прыжки. Здесь такого не произойдет, а Шайдоров выдохся слишком сильно и слишком много провел в гостях у новостных каналов, депутатов и на государственных катках, чтобы не счесть идею вновь прыгать пять четверных неисполнимой и глупой. Так что их будет четыре: с семеркой Малинина никогда рядом не встанет, и Миша сомневается, что все четыре будут исполнены чисто, потому что на дневном прокате короткой лутц был наглейшим образом сдвоен, и четверной остался только один, что вообще жалко и смешно, если произвольную Шайдоров хочет катать в последний разминке, но с таким прокатом завтра, это будет невозможно. Зато он может обвинять Илью в том, что тот поступает по-детски, хотя сам сваливает все свои страхи и обиды на другого человека, заставляя Малинина ощущать все переживания Миши на своей коже. Наверное, это не очень красиво, но великий и талантливый сам сказал, что хотя бы перед друг другом им не надо быть хорошими, можно быть искренними и неправильными, немного поломанными и жестокими, потому что если весь мир стремится увидеть в них положительное, для них самих изъяны стали причиной сближения и, похоже, причиной разрыва тоже, но думать про это Шайдоров не будет и Илью никуда не отпустит, потому что без него тот, скорее всего, окончательно сойдет с ума и четверной аксель не прыгнет уже никогда, хотя на той дневной тренировке сделал их аж пять штук. Выходит, что через три дня Малинин обязательно станет чемпионом мира, а Миша мамиными молитвами, которая никогда их не оставляет, займется второе место. Или третье. Илья вообще сказал, что ему лучше не попадать в пятерку, чтобы не делать больнее богу. Шайдорову не обидно: он умный и всегда знал, на что шел, когда давал свою приватку в Instagram новому другу, который очень хотел сблизиться с Мишей как можно скорее. Если на приватке все и закончится, будет совсем печально, потому что ссора бредовая и бессмысленная, так еще и началась с чертового аккаунта, от которого Малинин отписался в честь своих психов и побед, а потом отписал его от себя. Час назад они говорили не совсем в таких позициях, очевидно. Илья не дрожал и не глотал слюни, а Шайдоров не раздвигал его бедра, заставляя издавать вымученные стоны. **** Час назад, тот же номер(731). — Потому что я не знал, что делать? — они не скандалят, пока что, потому что сил на это никаких, завтра катать последний старт в сезоне, кому-то защищать Олимпийскую медаль, а кому-то пытаться отвоевать эту награду, и кидаться с кулаками, крича о расставании, не хочет даже Малинин, что для него удивительное проявление адекватности. — Ты не отвечал, тебя, блять, не было рядом, я не знаю? Правда, я не думал тогда, а потом было поздно, но ты даже не спросил, как я, и не позвонил, я думал, что все, ты сам не хочешь встречаться со мной? Миша не хочет разбираться с этим. Хочет пойти спать, заснув ближе к часу ночи, и не думать о своем парне-сопернике-больше-не-парне примерно до конца Чемпионата, иначе программы оба завалят, Шайдоров уже точно, но такой возможности не представилось: чувства взяли вверх над рациональностью, и Миша стоял под номером Малинина, число на двери которого выведал у Эмбер, смирившей его очень подозрительным взглядом, мол, опять вы что-то не поделили, идиоты. Да, идиоты, но кто-то пытается это исправить, а кто-то выкладывает в истории кучу четверных прыжков и не заботится о том, что владелец аккаунтов, заблокированных во всех доступных местах, может быть немного обижен и неприятно поражен. Бежит от всего обычно Миша: от матери, вечно молящейся и переживающей, Родной страны, которая боли принесла больше, чем гордости, даже от золотой медали бежит. А теперь бежит Илья тоже, потому что, наверное, как догадывается Шайдоров, все стало слишком серьезно: отношения, начатые во время одного из этапов Гран-при, ознаменовавшись пьяным сексом, обещают перерасти в нечто значимое и духовно близкое, ради чего будешь строить планы на будущее и размышлять о том, в какой стране будете покупать общую квартиру, чтобы между тренировками и соревнованиями прилетать туда. Скорее всего, Малинин испугался – так рисует свою реальность Миша, думая, что все произошло в самый неудачный момент, когда и карьера пошла под откос, так еще и любящий парень, отвечающий на сообщения раз в неделю и не слишком проявляющий интерес, решил пристать и озаботиться состоянием человека, с которым, между прочим, находится в отношениях. Шайдоров их совместное будущее все еще представляет, и рисуется оно довольно красочным и удобным, а удобство для Миши главное, такого у него ни с кем больше нет и не будет, поэтому ссоры все выглядит маленькими и избито истеричными, а Илья побесится, но обязательно отойдет. В этом будущем они переживут еще одну Олимпиаду, Илья может даже две, и Миша уйдет, чтобы отдать стране долг – вырастить еще одного чемпиона или чемпионку, дабы в Казахстане никогда не забыли гордо расправлять плечи, когда говорят о фигурном катании. Шайдоров все еще должен, все еще ходит на сессии психотерапии и не думает, что у него есть серьезные проблемы. Все вернулось туда, откуда началось – он снова в последней разминке после произвольной, но катать последним в ней не станет, и оставляет четыре четверных вместо пяти. Удел Малинина – это снова побеждать и прыгать семь сложнейших прыжков за одну программму, ставить рекорды и ждать от Миши самых искренних поздравлений, потому что за чувства и нормальные реакции у них отвечает далеко не бог, ведь богам такое чуждо и бессмысленно, все равно Илья останется лучшим в мире, даже если и через три дня не встанет на самую высокую ступеньку подиума. Они все равно скажут, что Илья Малинин – великий. Шайдоров просто надежный и очень, очень верный своей Родине, а еще стабильный, приходящий на все встречи и отвечающий на все приглашения, никогда не отказывающий в проведении мастер-класса для маленьких фигуристов, и только уже потом, когда все обязанности будут выполнены, неплохой спортсмен, прыгающий четыре четверных прыжка. Это не мало, но смотря на человека перед собой, самого лучшего в мире и никому ничего не обязанного, становится немного тошно. Так всегда: он глотает это, забывает и пытается думать о чем угодно, потому Малинин далеко не идеален, у него друзей почти нет и с людьми он общаться умеет очень плачевно, а еще уважения от общественности у него не так много, и Шайдоров знает, что угождает талант десятилетия далеко не всем, и вспоминая об этом, становится легче. Только на секунду легче, потому что потом Илья катает идеально, и если линии у него кривые, а чувства музыки практически никакого, то четверной лутц прыгать так технично и чисто Миша не сможет никогда, даже забыв о компонентах и театральности, на которой в его мире настаивают и не забывают, а в мире Малинина, видимо, ничего из этого не имеет значения. — Меня не было рядом, потому что меня заблокировали во всех соцсетях? Потому что я прилетал к тебе посреди тренировок, но получил целое ничего, и я не знаю, что еще мне нужно сделать, чтобы ты со мной разговаривал? Шайдоров ненавидит не понимать, но еще больше ему не нравится стоять в чужом номере, куда его даже не приглашали, и пытаться говорить с человеком, что в которой раз поступает с ним по-скотски, и даже если Миша знал, на что соглашался и было очевидно, что веселой семьи, трех котов и двоих детей у них не выйдет, рассчитывать на нечто более уважительное ему хотелось. Полтора года назад было лучше, легче и проснувшиеся амбиции не заставляли склонять голову, когда Илья говорил о своих успехах и забывал обо всем, сделанном Шайдорым, и если те же полтора год назад это было нормально, то сейчас Миша хочет не только задушить Малинина, но и сделать худшие вещи, потому что им пользуются, бросают, а потом снова возвращают, когда становится совсем плохо. Сто раз повторить себе фразу об отсутствии святости – потому что это правда и нельзя быть категоричным – не особо работает, ибо хочется себе только лучшего, и это может быть насколько угодно некрасиво, но Илья поступает точно так же – в этом и есть смысл их отношений, но почему-то неприкрытый эгоизм начинает ранить, и заняв устойчивое место в последней разминке, отношения к себе почему-то хочется другого. — Ты мог позвонить, — это страшно, глупо и нежелательно, потому что ссора совсем идиотская, искренне поговорить с Ильей Малининым почти невозможно и докопаться до причин тоже очень тяжело. — Никто не блокировал номер телефона! — Ты мог позвонить и рассказать, что случилось, — они орут друг на друга, стоя посреди идеально убранного номера, и у Миши ощущение, что комната совсем нежилая и безжизненная, и если Шайдорова вылизанность всегда пугала, то сегодня она становится не пугающей, а ужасной, и здесь либо недели разрыва сыграли роль, либо Илья, продолжая отдаляться, не оставляет Мише ничего родного. — Ты мог позвонить, — они выглядят смешно. Малинин всегда активно жестикулирует, у него эмоций больше, чем у пяти Шайдоровых вместе взятых, и с ним любой диалог, в котором есть хотя бы какая-нибудь проблема, даже самая минимальная, превращается в цирк и театр, только если на льду Миша театрален куда больше, то здесь все совсем наоборот. — Мы так и будем этим перебрасыватся? Илья, наверное, мечтает этим заниматься. — Я тебя сюда не звал, — шаг назад, сделанный быстро и слишком неуверенно, выдает слишком многое, но гением быть вообще не нужно, чтобы читать Малинина и знать его наизусть, выучив все причины и реакции, на которые он только способен. Миша не понимает, почему его боятся и за что боятся больше, чем очередной ошибки на Мире, хотя думает, что ставку лучше делать на страх уязвимости и близости, любой, кроме сексуальной, потому что на это Илья горазд всегда и в любом виде, но если от Шайдорова хотят только тело и никогда душу, он лучше подрочит своей же рукой, без пользования чужой. Его правда сюда не звали – можно развернуться и выйти, чтобы никогда не вернуться и смотреть на Малинина с завистью, отрицая любовь, которая все же есть, несмотря ни на что, потому что Илью он понимает и сочувствовать хочет, пусть это и тяжело. — Мне уйти? — он уйдет. Неважно, как на него будут смотреть, он уйдет. Малинин вздыхает. Словно пытается спрятаться, но здесь негде, потому что в номере ничего нет, только шкаф, стоящий слишком далеко, чтобы Миша не остановил его попытку открыть дверцы и спрятаться в тесном пространстве, а кровать и вовсе никого не скроет, потому что под нее нельзя спрятаться – слишком мало пространства между ней и полом. Значит, Илью нужно как-то дожать. — Не надо, — он все же идет к кровати, делает еще пару шагов назад, чтобы сесть на простыни. — Я не знаю, что тебе сказать. Я испугался, подумал, что после той хуйни ты не захочешь ничего продолжать, потому что…Ну, я не знаю. Ты всегда знал, что мне легче уйти, я сто раз говорил тебе об этом. Смотреть на него почему-то жалко. Потому что Миша хочет понять, слишком сильно, чтобы выбрать себя и свои амбиции. — Я тоже не знаю, Илюш, — подходит ближе и видит, что Малинину это не нравится: он не дергается, и даже не двигается, но глаза выдают всегда, поэтому его и так легко читать – либо движения, либо глаза выдадут. Плечи, брови или взгляд меняются всегда, зависят от любого слова или фразы – и забавно, и удобно. — Так будет каждый раз? У нас что-то будет меняться, и ты будешь исчезать? Ответа он не слышит. Слишком долго, чтобы молчание было комфортным, будто Илья забыл, что говорить нужно и мысли Шайдоров читать все еще не умеет, как сильно они ни были бы близки. — Ты ответишь? — чувствует себя идиотом. Сам пришел, сам пытается что-то донести и поймет, что уходить надо тоже сам, ахуеть Миша самостоятельный, получается, наверное, что Малинина менять тренерский штаб тоже он заставил и с родителями поссорил он же, и падать на Олимпиаде Миша же повадил. Судя по логике блокировки во всей социальных сетях. — Я не понимаю, почему ты не хочешь ничего говорить, я пришел сюда сам, но я знаю, что тебе не все равно, так почему? Голову Илья склоняет, чтобы смотреть на штаны с мультяшными медведями, слишком милыми для этого вечера, так еще и нежно-голубыми. — Ты знаешь. И это все. Больше он не услышит. **** Час спустя, все еще 731 номер. Малинин падает на кровать, лишаясь опоры дрожащих рук, и выглядит это страшно, потому что держался он подозрительно долго, и мало того, что Мише приходится удерживать его за бедра, так еще и почему-то, снова, не вовремя становится его жаль. Шайдорова же самого попросили. — Сука, ты не закончишь, да? — Илья не оглядывается: звучит плаксиво, как и нужно в такой ситуации, и достаточно красиво, чтобы перестать его жалеть. Ради искусства, потому что Малинин с убитой гордостью – лучшее, что Шайдоров видел после того дня в Вирджинии, когда оба были истерзаны Олимпиадой. — Ты сам попросил, Илюш, — в этом есть что-то порнушное, больше подходящее кому угодно, но только не Мише, потому что он все еще приличный человек и не хочет, чтобы о происходящем сейчас аспекте их отношений знал кто-либо еще. — Тебе нужно было сделать больно, да? Ему нравится повторять остатки его фраз, и нравится гладить по голове тоже, потому что Малинин дрожит еще больше, хотя обычно за прикосновениями к волосам сам тянется и лезет под руку, мешая делать набор бытовых действий в виде ответов на сообщения или согласования перелетов. А сейчас Илье не нравится: удивительные вещи происходят. — Все хорошо, — пальцы застревают в прядях, потому что их обладатель то ли не умеет причесываться, что более вероятно, то ли новая стрижка в принципе не дает нормально расчесаться, потому что волосы пострижены странными огрызками, которые Шайдоров так и назвал при Малинине, получив в ответ обиженные глаза – стригла мама. Очень, блин, мило и дохуя по-детски, но если человек в двадцать один год не может отрезать себе длину – это больше страшно, чем мило. Так вот: это неудобно и пальцы пробираются по голове с болью, потому что Миша специально натягивает волосы и заставляет Илью еще больше поднимать лицо от постели. — Отдохни еще минуту. Снизу только вздыхают, но вздох очень похож на всхлип, судить Шайдоров не берется, просто потому что издавать звуки членораздельно для собеседника, почти сжевав несчастную простыню – не самое успешное занятие. Блин, у них опять останутся следы на постели, но это вновь будет работой уборщиц. За недели одиночества, выраженного не то что безответными сообщениями, а отсутствием возможности написать эти сообщения, Миша достаточно сильно пересмотрел свою позицию по социальной тревожности: за Илью было тревожно так, чтобы мнением уборщиц или таксистов можно было пренебречь, чтобы просто оставить Малинина с собой, а не отпускать его начинать новую жизнь наедине со своим искаженным восприятием реальности. А оно очень искаженное: и Шайдоров плохой, и бог умер, и это Миша его убил, и нового нигде не достать, короче – пиздец, а не мышление здорового атлета, но никто и не говорил, что Илья Малинин самый здоровый спортсмен в мире. Лучший в мире – пожалуйста. Здоровым скорее всего назвали бы Михаила Шайдорова, но тот прямо сейчас получает удовольствие от того, что его парень, которого надо любить и о котором надо заботиться, плачет и задыхается, стоя на четвереньках с красной задницей, и стыдна не чувствует совсем никакого. Вот прям вообще. Они же договорились: им можно поступать так с друг другом, никому нельзя, а им можно. Рука устает водить по волосам. Шайдоров думает дотронуться до своего члена, потому что в теории, если быть совсем мразью, на такого Илью – разбитого и слабого, можно просто подрочить и свалить, но проблема в том, что хотя бы в Instagram его уже успели разблокировать, так что шквал сообщений навалится на него непременно, а отвечать на любые сообщения – это тяжело, на недовольные и обиженные – особенно. Пальцы ползут по спине, восхищаясь контрастом того, насколько истощенно со стороны выглядит Малинин, и насколько гениальные вещи он показывает на льду. Может, для этого правда нужен талант, а не натренированное до отказа тело. — Тебе нравится? Хочет, чтобы Илья либо умолял, либо плакал более открыто, либо кричал, потому что тишину выносить совсем разучился: у Малинина любой секс – это имитация порнухи из интернета, так что мероприятие превращается в ебанную оперу или вокально-инструментальный концерт, это как посмотреть, и что именно во время секса использовать, потому что очевидно, что кроме членов и пальцев, инструментов у Ильи всегда много. Сейчас им хватает вышеназванных частей тела, и благо, потому что Мише еще не хватало чувствовать себя в магазине секс-игрушек, когда тебя спрашивают, что вы предпочитаете, а ты молчишь, позволяя богу квадов и лучшему фигуристу в мире сделать выбор самому, без стеснения рассуждая о своих вкусах в постели. Шайдорову хватило одного раза – обо всех остальных он предпочитал не знать, позволив Малинину самому наведываться в такого рода и места и самому выбирать все, что хочется ему, потому что Мише не хочется ничего, кроме пятого четвертого в произволке и рыдающего Ильи, а этого всего можно добиться без позора в магазинах специального извращенного назначения. — Да…— голос доверия не внушает, но особого ориентира в вопросах искренности у Шайдорова сейчас нет: еще в Вирджинии, которая почему-то стала точкой отсчета всех проблем и странностей, было решено, что стоп-слово им все же нужно, и пусть пользоваться им оба не намереваются, помнить о нем стоит. Так что Малинин все прекрасно знает, но молчит, точнее произносит все, кроме установленного сигнала, так что продолжать можно без особенного страха. Илья закрывает глаза, трется щекой о простыни, и, кажется, очень даже в нормальном состоянии находится для человека, которого чуть ли не избивают сейчас, но слово это неправильное и слишком жестокое: как еще назвать, Шайдоров не знает, потому что опыта не имел, и хорошо, в том, чтобы бить своих партнеров, нужды до Малинина-то и не было, даже если это просто шлепки по заднице, которые, вроде бы, давно вошли в норму и всем миром одобряются, не вызывая особых вопросов. — Мы продолжим? — пальцы обводят ягодницы, подбираясь к ободу, чтобы лишь задеть его и нанести очередной удар, только куда слабее, чем прошлые, но видимо, не для чувствительного Ильи: тот дергается так, словно его по-настоящему пытают, а не приносят извращенное удовольствие. — Или тебе хватит? Малинин только ударяет кулаком о ткань, которая лишает его руку почти любого звука. И что-то шепчет, вроде бы, соглашается, но непонятно, с чем именно. Тяжело все же со столь ранимыми, думает Миша. — Ты, вообще-то, должен был считать, помнишь? — нежно так говорит, поглаживая кожу, принявшую на себя шлепок. — Но ты даже с этим не справился? Илья только хнычет, пытаясь раздвинуть ноги еще шире, но зарабатывает ладонь Шайдорова, которая держит слишком крепко, чтобы куда-то двинуть правую ногу. Левая тоже сдерживается, но левая рука в принципе у Миши слабее, он же правша, так что Малинину еще как-то удается расширить расстояние между бедрами, чтобы обзор на дырку, нетронутую и даже не порнушно красную, обычно уже готовую, был лучше. Они все же не в видео, а Илья вообще не ждал, понимает Миша, что к нему мало того, что наведаются, так еще и соберутся ебать. Странные ивенты перед короткой программой, но он себя прощает – потому что и пиздец, и страшно, и расставаться очень уж не хочется, а выяснять отношения после золота Малинина хочется меньше всего, потому что тот от побед с ума сходит очень быстро и надолго. Его и так слышат через раз, а так вообще: через призму медали звуки совсем долетать перестанут. — Тише, — со счета Илья сбился после удара шестого, вроде бы, превратив молчание в знак протеста: будто не он заставил Шайдорова издеваться над ним. У Миши в голове вообще забавный контраст: здесь насилуют скорее его, чем Малинина, потому что будущий чемпион Мира получает искренне удовольствие от происходящего, не заботясь о чувствах человека высокоморального и доброго. Этот человек, если что, сам Шайдоров – по крайней мере, сам себя он только так характеризует. — Ты не думаешь, что пора уже закончить это? Самое пошлое в том, что таскать смазку по аэропортам и странам для Малинина абсолютно нормально, но вот взять с собой презервативы – история дикая и явно связанная не с ним. В Олимпийской деревне лично они ничем таким не пользовались, потому что Илья, опять же, своенравно и по-диктаторски, не зря, возможно, с русскими корнями, сказал, что ему хочется свободы секса. Презерватив, видите ли, не дает почувствовать полноты и ощущений и вообще лишает пару искренности, не позволяя быть близкими на все возможные проценты. Миша протестовать не стал: он вообще мало протестует, даже если просят поставить на колени и отшлепать, делает все, как заказывали. Илья продолжает угадывать его вкусы и ставить Шайдоров в известность об этих же вкусах – никогда бы никто не подумал, что до знакомства с Малининым в постели, что лучший из казахских фигуристов, тихий и вежливый мальчик, любит подчинение и чтобы рыдали погромче. Желательно, еще смотреть в глаза, наполняющиеся слезами и делать как можно больнее, чтобы все тело дрожало от прикосновений и зависело тоже от Мишиных же рук. Чтобы его умоляли, превозносили и носили на руках, и чтобы Илья никогда не смог достичь того же – его уделом стоит оставить красиво плакать и кричать. Это до ужаса мерзко, но до такого же ужасного желания доводит, так что когда Шайдоров слишком сильно сжимает чужое бедро, никто не удивляется: только издает противный звук. — Ты заебал, блять! — словно не понимает, где именно находится. Говорит, позволяя простыни сжевать четкость и, наверное, чувствуя на ней вкус собственных слюней. — Хватит. Stop, please! — Правда? — за переход на английский стоит быть еще жестче: договорились же. Без пафоса и показухи, но если подумать, наверное, то Илье сейчас контролировать речь тяжело, так что можно простить на первый раз, а потом на второй, и еще и на третий тоже. Как и всегда. Миша не ударяет – только похлопывает по чужой коже, все равно вызывая стон, и не может не радоваться тому, насколько Малинин смешон в своем страхе и боли. Власть-то вся у Шайдорова, и каждый раз, когда его просят остановиться, хочется сделать еще больнее, хуже и страшнее, так, чтобы показать, что слова Ильи здесь никакого веса не имеют. Хочет слышать, как хотят закончить, но все равно продолжать. Слышал, как всегда отговаривали от пятого прыжка в произволке, а он принес ему золото: быть может, вытраханный до слез гений поколения принесет ему свой проигрыш, пустив Мишу на высшую ступеньку пластмассового пьедестала вновь. Наверное, поэтому его и заблокировали – поняли, сколько власти теперь имеет над ним Шайдоров. И разблокировали по той же причине – если уж подчиняться, то только Мише, и если есть тот, кто будет терпеть все психи и обиды, это тоже – исключительно тихий и вежливый мальчик родом из Казахстана. — Ты правда такой слабый? В этом тоже есть нечто красивое: называть Илью, сильнейшего спортсмена в мире, слабаком. Шайдоров такая мразь, что скоро от одного осознания этого факта можно будет кончить. —Ты правда хочешь все закончить? Малинин хочет, по-видимому, только скулить и чтобы над ним побольше издевались, поэтому продолжает твердить бред, зажеванный дорогущей тканью. Блять, если на простынях останутся слезы зубов, а они останутся, это будет пиздец. Миша тянется к чемодану, валяющемуся на полу и открытому – Шайдорова еще в начале предупредили, что где-то между трусами и одеколоном валяется тюбик смазки. — Ты убираться умеешь? Или, не знаю, вещи, блин, складывать? — в ответ слышит только истеричный смешок. — Конечно, не тебе же лезть, тебе-то вообще все равно. Малинин, кстати, окончательно падает, наконец-то теряя последнее напряжение в бедрах: чтобы рыться в чемодане Мише приходится отпустить его и задействовать обе руки. Выглядит он забавно, если оглянуться, и Шайдорову кажется, что в какой-то момент они совершили большую ошибку, зайдя слишком далеко. Может, на шутках про просмотр порно стоило остановиться, и нужно было сказать нет, услышав просьбы переместить пальцы на чужую шею еще два месяца назад. Стоило не приходить сюда, чтобы посмотреть, как долго Илья продержится без него и когда прибежит извиняться за содеянное, потому что очевидно, что сделано все ради внимания и в угоду проблемной голове – когда-нибудь Малинин бы объявился. Но смысл их отношений в том, что именно Миша приходит, разговаривает и даже ебет, и никогда не убегает, как бы ни хотелось. Так что Шайдоров этим и занимается – раскидывает вещи по полу и идет смазку, потому что лезть пальцами в чужую задницу на слюнях, все-таки, даже для них слишком. Миша руки с мылом перед этим мыл под пристальным взором Ильи не для того, чтобы этими же вымытыми руками что-то разорвать и звонить в скорую. **** Час назад, номер(731). Малинин в своей жизни думает мало, а если думает, то всегда почему-то ошибочно. По его мнению, он должен был лечь спать в десять вечера, откатать завтра короткую, занять первое промежуточное место и пойти смотреть за соревнованиями пар. Вместо сего приятного мероприятия, которое отличает в нем дисциплинированного и целеустремленного спортсмена, Илья сидит на кровати, жмется к несчастной тумбочке, которая будто может его спасти, и выслушивает, как Миша пытается достучаться до него, что заведомо глупо и нереализуемо, но сообщать об этом Шайдорову, никто, конечно, не собирается. — Потому что я боялся, что ты увидел слишком много…ну, мы все равно бы встретились здесь, я это понимал, так что сам хотел с тобой поговорить, — знает, что ему не поверят и будут правы. Неуютно это все, если честно, Малинин такого не хотел, но скандала не хочет тоже: сам не понимает, что ему вообще надо в вечер, когда все спят и настраиваются перед прокатами. — Правда? — Нет, — у него ноги слишком длинные, так что махать ими не выходит, да и кровать не особенно высокая. А жаль, Илье во что бы то ни стало нужно чем-то себя занять, да хоть начать лебедей из салфеток складывать, только вот складывают их все же из одеял, а еще салфеток никаких рядом не наблюдается. — Я знал, что ты придешь поговорить. Сам. This is probably stupid…да? Себя точно нужно куда-то деть, иначе совсем плохо будет: у него все еще не оформлен официальный переход, потому что документы делаются долго и муторно, бюрократии в этом больше, чем смысла, и делать это посреди сезона не имеет никакого прока, поэтому на бумагах Малинин до сих пор тренируется у своих родителей и плевать, что уже три недели он прыгал дикие каскады из двух четверных акселей не на привычном льду, а в святилище Рафа Арутюняна. И СМИ, вроде бы, прекрасно об этом знают, и спрашивать его тоже будут об этом, а Илья даже не знает, зачем вообще куда-то переходил и свою жизнь почти до основания менял, глупо же это все и совсем не имеет оттенка взвешенного решения – позвонил почти в истерике, пожаловался в трубку, что все плохо, получил наставления и обещания взять под свое крыло, и если бы человеком, говорившим это, был бы не Раф, а кто-то менее благородный и жалостливый к талантливым спортсменам, Илья бы никогда в свою удачу не поверил. Так что отвечать ему завтра придется не только за себя, но и за человека, который ему практически жизнь спас, когда признал, что Малинин правда проебался и заверил, что игнорировать столь отвратительное падение Бога не станет. Илья бы Арутюняну памятник поставил, но только после того, как свой собственный воздвигнет, взяв золотую медаль на Мире. А потом маме тоже памятник нужен, потому что она поддержала и даже удачи пожелала, и сказала, что соревнования будет смотреть – Малинин бы расплакался, если бы не хотел больше никому не показывать свою уязвимость, даже матери при личном разговоре. — Это не глупо, — его снова учат: со вздохом и опущенной головой. Снова тошно от всего, что они друг с другом делают. — Я просто не понимаю, почему ты так со мной поступаешь? Это не похоже на отношения, если честно, если один делает все, а другой ничего. Я зна… — Я просто хотел, чтобы тебе было не все равно, — перебивает, потому что смысла слушать это нет, как и нет смысла оправдываться, наверное, и есть смысл, видимо, попытаться сказать правду. Мнение свое он поменял за тридцать секунд, но с Мишей по-другому и нельзя: слишком осознанный и серьезный, чтобы вести себя с ним как последняя сволочь. Смотрят на него странно. И с сочувствием, и с раздражением, будто решить пытаются, миловать или убивать прямо здесь, посреди номера и перед Чемпионатом – зато Шайдоров повысит свои шансы на золото, если Ильи больше не будет в живых. Его убила собственная гордость, любовь и эгоизм. Звучит забавно, кстати. — Мне не было все равно, — перед ним стоят, не решаясь подойти, и уж тем более сесть рядом, и Малинину наконец-то, впервые за три недели, стыдно. — Никогда не было, Илья, это херовое оправдание. — А какое тебе нужно тогда? У Миши есть забавная черта – постоянно называть его по имени, даже там, где этого можно и не делать. В этом что-то есть: нежное и почему-то детское, что нельзя нормально объяснить, но можно любить и поднимать голову, пытаясь смотреть в глаза и находить там нечто, похожее на прощение. Не находит, кстати, но это и не так важно, потому что Шайдоров все еще пришел, говорит с ним, и, наверное, еще много раз придет, чтобы вернуть и без выебонов Малинина шаткие отношения на более менее устойчивое место. — Правдивое, наверное? — а Илья не знает, как правильно говорить правду. Миша все же садится рядом, очевидно, подумав, что стоять пришлось бы долго, потому что конструктивный диалог не идет никаким шагами, даже очень маленькими и осторожными. Малинин его за это не винит: может, так будет даже легче заткнуть его поцелуем и забыть обо всем, происходящем сегодня. — Я не знаю, — попытка задержать взгляд не удается – на него просто не смотрят, замечательного. Илья даже сам себе не может сказать, чего именно боялся и чего хотел, потому что на эмоциях совершая поступок, в нормальном состоянии понять его причины всегда сложно, даже если твоя фамилия Малинин, и кажется, что ты вообще все делаешь на эмоциях, и было бы странно не привыкнуть к этому. А еще хотелось, чтобы нашли и успокоили без намеков и просьб, что Шайдоров сейчас и делает. Находит и допрашивает, но видно же, что переживает, значит важность Ильи сохраняется даже после того, как золото было проиграно, штаб сменен, почти, если отдавать дань бумагам, и сказано в принципе было слишком многое. — Ты все знаешь, раз это сделал, — Миша водит пальцами по одеялу, и на секунду кажется, что даже он сомневается в своих словах. — Разве нет? Для Малинина это почти всегда не играет роли: сказал или сделал, не так важно, у него жизнь идет по случаю и удаче, он забывает и ненавидит вспоминать, а еще Раф зачастил хвалить его прыжки, и это вознесло Илью на другой уровень самовосприятия: тот, где уважение к ближнему уже не играет особой роли. А еще давно, в Вирджинии, когда спустя два дня после возвращения Шайдорова в Астану, никто не написал с Мишиного номера о том, как дела, что вообще происходит в жизни и что будет дальше – стало очевидно, что дальше ничего не будет. Наверное. Он вообще много кого удалил, тогда, сидя на полу в съемной квартире и не будучи в силах сделать вообще ничего, чтобы облегчить себя жизнь, норма-то по вредной еде была закончена вместе с Шайдоровым и его пиццей, так что есть ему тоже больше нельзя, в больших объемах уж точно. Выходило очень жалко и как-то пусто, потому что сделать хочется дохуя всего, а возможности никакой – вот и придумал, что можно закончить все своим решением, а не ждать, пока более умный и нормальный отвернется от него, и даже если такое решеное через пару часов стало казаться абсолютной глупостью, обратно ничего было не вернуть. По мнению Ильи, естественно. — Не могу объяснить нормально, — но вообще это похоже на цирк куда больше, чем на разговор двух взрослых людей, хоть Миша и любит повторять, что на самом деле взрослый среди них только один, и если раньше это было очевидной шуткой, то теперь, пытаясь банально найти слова, Малинин в степени серьезности данных слов уверяется все больше. — Почему? Разговор тупиковый, блять, потому что по сути, если быть честным, Илье просто нравится быть мразью – Шайдоров обычно говорит, что он болен, и никто этого не отрицает, но ситуацию это никак не меняет: ему классно знать, что Миша оказался задет, немного обижен и даже думал о нем. Это деструктивно для отношений, наверное, но зато очень полезно для уязвленного эго и разнообразия жизни. А еще Малинину правда было страшно: если за ним не придут и не напишут, значит, он и правда был не нужен. Вот только проверка на преданность затянулась слишком долго и теперь выглядит больше издевательством, чем слабостью и стремлением быть любимым. И это надо как-то, сука, донести до объекта, который его как раз слабым и делает – страшнейшая задача, хотя раньше Шайдоров все понимал, хоть и смотрел особенно косо и недовольно, но все же понять старался, поражаясь тому, с кем свело его фигурное катание, и тут уже непонятно, к счастью или к сожалению. К сожалению для Ильи, сейчас он должен исправлять ситуацию, и ощущается это тяжелейшей ношей, но на самом деле, стоит всего лишь извиниться за то, что рушит все, с ними связанно, ради своего эго. Будто в первый раз такое. — Было интересно, придешь ли ты, — словно оправдывается перед отцом за то, что вместо тренировки выбрал гулять с друзьями, которые утянули его с катка и уверили, что поход в кино важнее отработки тройного лутца. Друзья эти сейчас неизвестно где, Малинин даже имен не помнит, зато его имя помнят все – старые знакомые тоже, вероятно, так что отец был прав, но и сам Илья тоже не промах, раз довел прыжки до четырех оборотов и не бросил спорт, чтобы освободить время после уроков в школе. — I had to make sure that you were mine…ну, понять, что тебе все еще не плевать на тебя. Миша оказывается строже отца: вместо поддерживающего взгляда поднимает брови и почти усмехается, но это, скорее всего, уже кажется, потому что Шайдоров слишком приличный и воспитанный мальчик для такого поступка. — Хорошо, мы встречаемся полтора года, — Илья знает. Илья вообще все про себя знает, и хорошего там мало, а иногда слишком много, и почему-то в вопросах чертовых отношений вся его уверенность не работает, оставляя оголенные нервы для внимательных глаз Миши. — И ты проверяешь то, насколько сильно ты мне дорог с помощью блокировки меня в соцсетях? Голову склоняет так, словно правда пытается понять сказанное, хотя очевидно, если подумать, что издевается. И тон у него подозрительный: вновь говорит с ним как с ребенком, которого уличают уже не в пропущенной тренировке, а в чем-то более страшном. Может, в двух пропущенных занятиях и втором месте на городских соревнованиях. — Звучит ужасно, я знаю, но я не могу избавиться от этого…And I can't help but switch to English sometimes, —интересно, сколько его будут терпеть? Еще год? Может, пару месяцев, и все точно закончится. — От чего? Шайдоров начинает раздражать, потому что на лице у него нет ничего, связанного с принятием и, наверное, Илья только сейчас, сидя на огромной кровати со своим парнем, чувствует, насколько этот парень далек от него. И это пугает похуже развала в короткой завтра, вот что самое удивительное. — От того, чтобы думать, что ты бросишь меня. Или не будешь любить. Он не хотел об этом разговаривать, не хотел делать это перед Миром, и уж тем более, не собирался искать понимания. Просто так совпало. Просто, сука, почему-то, во всем мире не нашлось больше никого, кто мог бы переждать его психи, загоны и истерики, чтобы потом вернуться к нормальному диалогу. Вот Шайдоров так может – и правда один единственный из десятков тех, кому Илья когда-то нравился и кто не получил от него ничего, кроме презрения. В ответ, на удивление, ничего не говорят, только двигаются ближе, чтобы схватить за руку – неожиданно и немного неуклюже, будто опасаясь спугнуть. **** Час спустя, номер не изменился(731.) У Малинина скоро выработается очень плохая ассоциация с простыней и тем, чтобы спать на животе, касаясь ее лицом – с тех пор, как что-то между ними сломалось окончательно и бесповоротно, и какие-то рамки адекватности, которых у Ильи не было никогда, закончились даже у Миши, ему чаще всего приходится глотать собственные слюни и кусать ткань на кровати, которая заставляет рот чесаться и по-ублюдски заглушает все его реплики. Что-то горячее в этом точно есть, потому что, если не скрывать, чувствовать на себе тяжкую руку Шайдорова – ощущение очень приятное, и даже если ради этого нужно находиться в опасно уязвимой позиции и наблюдать, как на подушку стекают капли пота со лба – это все еще неплохое такое развлечение. Просто странные мысли это все вызывает, но это будет потом, потому что в данный момент у Малинина есть только две вещи в голове, которые изгнать из него невозможно, кажется, абсолютно никак: ему дико неприятно валяться в грязи, которой является все, кроме только что постиранной простыни и тела, минуту назад выбравшегося из душа, и еще ему очень, пугающе сильно, нравится, когда Миша говорит так, будто его здесь нет. Точнее – есть, но просто находится он в настолько странно-жалкой позиции, что можно думать об Илье только как о наборе мышц, обтянутом кожей, а не человеке со своим мнением и ярко выраженной жизненной позицией. В нем всегда столько всего, включая эго, амбиции и даже четверной аксель, который до страшного удачно получался на тренировках, и особенно отлично выходил на бесчисленных шоу, что дышать легче становится, когда это все теряешь вместе с личностью. Малинин любит крайности: быть ничем и быть всем нравится ему одинаково сильно, и если со всеми людьми в мире, он – все, что только можно представить в самом успешном спортсмене поколения, то с Мишей он имеет полное право быть никем. И это ахуенно. Он будто совсем ничего не стоит, раз его бьют по заднице раз за разом, заставляя вести счет шлепков и сбиваться с него же, но блять, почему-то такая унизительная процедура работает на отлично, и Илья позволяет себе отпустить происходящее окончательно: никто не ссорился, не испытывал никого на верность, не подчинялся своим страхам и непомерному эго, а только валялся в кровати, пока его трахали до слез, которые, кстати, глотать куда приятнее, чем капли пота, и совсем не заставляли мыслить. Способ снятия стресса же отличный, и Малинин окончательно перестает понимать, почему некоторые не считают это нормой и советуют всем, кто любит унижения в сексе, обратиться к психиатру. Прикольные же ощущения. Вне этого всего Илья руки людям поотгрызает за неправильное обращение с ним, но Шайдоров – не все и даже не вне этого, а очень даже здесь, стоит на коленях так, чтобы нельзя было понять его дальнейшие намерения, если не поворачивать голову до боли в шее и, очевидно, удовольствие получает вместе с Малининым. Голову ему поворачивать нельзя, чтобы ничего не потянуть перед короткой, о базовых правилах безопасности Илья все же помнит, и плевать, что в них прямым текстом было сказано: нельзя ебаться в жопу со своими соперниками за день до прокатов. Остальное же он он соблюдает. — Лично мне это надоело, а тебе? Вот опять: Малинин знает, что может не отвечать, да и не очень может, если честно, потому что на губах все еще мерзкое ощущение, не слышно будет нихера, только если он не будет тупо орать, да и вообще, куда удобнее сейчас делать вид, что он либо предмет мебели, либо очень резко стал немым и глухим, ну, со всеми бывают, разные же реакции есть на сексуальное возбуждение и волнение перед Чемпионатом, в конце-то концов. Пальцы у Миши холодные, но и они отрываются от кожи, и возвращаются только через минуту, наверное, за которую Илья успел ощутить себя отвратительно слабым и мерзким, но зато успел потереться бедрами, наконец-то отпущенными, об кровать и вызвать минимальное удовольствие внизу живота, давая себе возможность не задыхаться от боли в члене в ближайшие минут десять, пока Шайдоров будет его трахать. Выглядят такие движения, конечно, тоже не очень красиво, но Малинину это почему-то нравится: с ним обошлись настолько по-животному, что оставили дрочить с помощью простыней и своих же движений, и не оставили сил даже на то, чтобы потянуться к органу рукой – ахриненные ивенты. Просто, блять, шедевральные, у Ильи давно такого пиздеца в жизни не было, чтобы глаза закрывались, дыхание замедлилось и боль только увеличивалась с прикосновениями любимого. Миша вообще дохуя пиздит, когда говорит, что против таких поступков в сексе, потому что каждый раз мучает его как миленький, потом извиняется и снова становится ангелом во плоти, но Малинина обмануть тяжело: знает, что святейшему и очень воспитанному нравится превращать Илью в грушу для битья. Его гладят по голове, когда возвращаются с характерным шумом и кучей недовольных вздохов: Малинин даже смог расслышать жалобы на его навыки уборки вещей, но отреагировать у него не вышло, потому что если честно, ему сейчас вообще не до этого. Как-то похуй: он больше занят покачиванием бедер и рисованием кругов пальцами на подушке, что противно мокрым ощущением давит ему на щеки. — Ты же не против, да? Илья вообще всегда за, оказывается, если его раздеть и раздвинуть ноги. — I'm always…всегда за, — он ведь точно ничего не услышал, Малинин за это отвечать может. А потом отвечать не надо вообще ни за что, потому что Шайдоров без всяких нежностей, за что ему спасибо большое, человек полгода боялся в него пальцы вставлять и больше трех не заходил, постоянно говоря о том, что придется вызвать скорую и вообще ебаться боялся – либо взаимная дрочка, либо старый добрый отсос, зато ничего точно не порвется, наконец-то давит на обод пальцем и заставляет Илью вновь сгибать ноги в коленях, чтобы открыть Мише лучший обзор. Понимают его, на удивление, даже без слов – хватают руками бедра и поднимают, заставляя упираться локтями в ненавистную подушку и наблюдать следы собственного пота на ней. Зато он говорить может, хотя не особо, но услышан Малинин будет очевидно, а сможет ли он выдать членораздельную фразу – уже другая история и вообще здесь важности никакой не имеет, у него из членораздельного есть только член, который висит мертвым грузом и напоминает о себе дрожащими ногами и рефлекторными попытками тянуться ближе к рукам Миши, которые, видимо, обязательно станут его спасением в очень простом желании: наконец-то кончить. — Ты смешной, когда такой, кстати, — и после этого одна из рук, сжимающих левое бедро, очень вовремя перекочевала в воздух, задержалась там, чтобы размазать смазку, потому что звуки были до противного знакомые, а после сразу два пальца заставили его почти закричать и поймать кайф неясно от чего больше: своего же голоса или ощущений внутри себя. — И очень громкий. — Это хорошо? Выходит вместе со стоном, который здесь будто бы неуместен и слишком показателен, но Илья правда старается быть натурально-громким, потому что это классно и Шайдорову больше заходить должно. Руки, сука, дрожать начинают тоже прямо сейчас, и это пиздец, потому что держаться придется еще долго, и даже если в конце ему по старой памяти и уважению позволят упасть обратно в мокрые простыни, будет это по меркам Малинина нескоро. — Это ахуенно, — и давит внутрь так, словно хочет, чтобы вытащить пальцы из него было невозможно, хотя Илья, наверное, и не очень против был бы, только кататься стало бы неудобно, так что придется все же вытаскивать, но это будет потом. — Так хорошо… Сейчас он матерится себе под нос, преимущественно на английском, потому что на нем легче мыслить в такие моменты, все-таки, даже если не совсем родной, то самый легкий язык в его арсенале – точно не русский. Но за это ничего не получает, только чувствует, как рука на бедре сжимает кожу до синяков, а рука, которой в его дырку очень активно лезут, добавляет третий палец. Видимо, чтобы убить окончательно, и Малинин в очередной раз имеет дело с другим Мишей, новым и незнакомым, который появился совсем недавно, и почему-то стал слишком много о себе заявлять, настолько, что Илье больно. Не только сейчас, физически, противно и желанно, а где-то там, где эго должно граничить с сердцем. Идея того, чтобы опираться на руки ему не нравится особо сильно, ибо те самые руки тоже болят, и их напряжение значит наличие хотя бы какого-то контроля: нужно думать о том, чтобы не упасть, а Малинина факт наличия мыслей в голове очень разочаровывает, до слез и ужаса, так что он чувствует, как дрожат ноги, всхлипывает, и вроде бы, наверное, о чем-то просит, только слишком тихо, потому что Шайдоров молчит, а сверху раздается только тяжелое дыхание и редкие, тихие стоны. У кого-то стоит на плачущих мужиков, в принципе, каждому по своему кинку, Илья в этом плане очень толерантный. —. Ты…Сіз кереметсіз, — и раздвигает пальцы, покоящиеся внутри, заставляя раздвигать бедра еще больше и противно скользить коленями по простыни, в погоне за ощущением большей свободы, которая, очевидно, не наступит: эффекта это особо не приносит, зато точно выглядит поршуно и красиво. Вторая рука так сильно сжимается на бедре, что Малинин вскрикивает, животно и ранено, как того и хотелось с самого начала. Чтобы ударили и никогда не успокаивали, хотя Илья знает, что Миша успокоит всегда, и это, наверное, не совсем минус. — Ты даже не понимаешь, что я говорю да? Хочется улыбнуться так, чтобы Шайдоров увидел, потому что Малинин все понимает, и ему не надо знать язык, чтобы чувствовать, что к ниму ощущают, а еще фраза знакомая, Миша ее произносит часто и не нужно быть очень умным, чтобы ее запомнить, вместе с еще парочкой, которые вылетает изо рта надежды казахского фигурного катания чаще обычного. — Мне даже жаль тебя. Пытается звучат твердо, но Илья надлом в голосе чувствует, а потом чувствует, что пальцы не просто двигаются вверх и вниз, как они обычно бывают, а нарочито медленно ползут по стенкам, короткими, благо, ногтями, царапая, кажется, сердце, потому это интимнее и как-то взрослее, а Шайдоров почему-то дохуя взрослый и последнее время и очень, очень умный. В отличие от Малинина. Ему правда тяжело стоять, даже чертовы колени болят, да болит вообще все, что только есть в его теле, и вместе с этим понимать, что пальцы, высунутые из него, обязательно вернутся на свое место, на этот раз погрузившись еще глубже и вызвав скулеж, не особо помогает – все равно и плохо, и грязно, и почему-то обидно немного, а может, просто хочется побыть слабаком подольше. Никто Илье такое делать не запрещал и не сможет запретить, пока рядом Миша, а значит, ходячая причина для того, чтобы отпустить себя, забыть о самоуважении и лечь под него, переставая реагировать на все слова и обращения – настолько нет никакой возможности и желания говорить. Он раскрыт достаточно, это, сука, очевидно, потому что боль больше не тупая, а просто ноющая, будто его используют из раза в раз, и это надоело, унизило, но ничего плохого не сделало, только звуки особо мерзкие его смущают, но, наверное, не Малинин виноват в том, что пальцы в него засовывают через чур звучно и раздражающе. Тянется за чужой рукой, поднимает бедра, заставляя руки дрожать еще больше, получает только насмешку, а потом теряет себя в блядском крике, потому что внутри будто целый кулак, а не четыре пальца - теперь даже четыре - потому что он может только мычать, и то слишком хрипло, настолько в нем больше нет места. Вообще никакого места, Илья задыхается и дрожит, но успокоить его, очевидно, никому в голову не приходит, и это нормально: они и не договаривались прекращать, если кто-то особо драматичный начнет выделываться. Но дышать все же трудно. Так, будто ему рвет легкие и точно так же рвет член, который давно протекает и так же давно пачкает простыни, и это ужасно, почему что скоро Малинину на них же падать, а после отмывать с себя сперму в душе – забавное, но не самое приятное занятие, а еще не очень гигиеничное, но выбора у них нет. Не прекращать же ебаться из-за этого. — Тебе не кажется…— над ним дышат так тяжело, что кажется, будто еще немного, и придется кончать с пальцами в заднице и без рук, но Илья все еще может умолять – вдруг сработает. Ему все равно уже хватит. — Тебе не надоело? — Да, пожалуйста, я просто… У него дикий акцент сейчас, очевидно, даже сам это слышит, но тяжело цепляться за такие незначительные вещи, когда тебя рвут на части и скребут ногтями, которые уже больше когти, до больного ужасно и страшно, на самом деле, прямо как когда его душили медалью, и Малинин даже не знает, что лучше – быть задушенным или разорванным до смерти. Если он решит двинуться, тогда только падать, потому что ноги и так стоят слишком широко, но помочь облегчить боль это не помогает. Ни внутри, ни в члене. Его слегка хлопают по бедру, заставляя новый поток слез стечь на щеки. Это больно, полно и очень, очень хуево, унизительно и некрасиво. Илье ахринеть как нравится. **** Час назад, 731. Руку его держат очень крепко и словно передают собственную силу, которой в Мише много, чтобы разродиться наконец нормальным ответом на вопрос, а не увиливать и опускать плечи. Номер выглядит слишком стерильно, так же, как его съемная квартира в Вирджинии – будто там живет лишь оболочка, а не человек, и если с отелем все очевидно и по-другому быть не может, то новый дом, обустроенный как напоминание о разрушенной жизни, пугает Малинина больше. Он бы, наверное, хотел пригласить туда Шайдорова еще раз, чтобы добавить жизни, оставить у себя пару его толстовок, забытых специально, зубную щетку и пачки с зерновым кофе, корнай не пьет Илья, но обожает Миша. Не знает, достоин ли вообще такого, смотря на темные глаза Шайдорова: темные они и по намерениям, и по цвету, что опустошает вдвойне и все эмоции стирает, оставляя только сожаление. Ему страшно. Кто, блять, вообще поверит, что страх – это аргумент для эгоистичного поступка и высокомерного взгляда, неизвестно. —Я всегда этого боялся, но тогда…Ну, после последней встречи, мне показалось, что мы зашли слишком далеко, — надеется, что Миша ему поверит. Доверие остальных и не нужно, оно бессмысленно и нежеланно, раздражает и слишком часто отвечает на сообщения, что для Малинина тоже губительно иногда, видимо, с кем спать будешь, от того и наберешься всякого бреда в голову. — А потом я настолько испугался, потому что ты видел, что со мной было и слышал меня, что решил все закончить. Чужие ногти впиваются в кожу на его ладони. — Но потом ты же понял, что бред? Это ебанный допрос с пристрастием, причем у них больнее всего сделают именно слова, и если боль физическую Илья готов терпеть часами, он с относительно легкими травмами постоянно катаются, то чертовы словами ранят так сильно, что плакать хочется, и это уже истерическое, а не серьезное и никак не нормальное. Он просто забыл, на короткое время, насколько у них все всегда было сложно. Словно Олимпиада стала периодом молчаливого примирения, чтобы дать обоим возможность зализать раны, вернувшись к неудобным, скандальным и дико болючим, на самом-то деле, отношениям, уже сейчас. — А потом мне понравилось думать, как ты переживаешь и думаешь, что меня потерял. Илья ждет пощечины – даже лицо поднимает, готовясь принять удар. Или любое другое физическое действие, которое обязательно должно было последовать за его фразой – Малинин смирился бы со всем. Но на него только сморят. — Ну и вместе со страхом того, что ты меня все равно бросишь…вот так вышло, — хочет поднять колени к груди, закрываться ото всех и сняться с Чемпионата. Все, только чтобы не слышать, как в нем снова разочарованы. — Я не знаю, что еще сказать. Прости меня? Почему-то спрашивает. Почему-то не видит смысла что-то говорить, если все равно здесь все очевидно: он слишком далеко зашел, разрушив последнюю дорогую связь, и если бы это было сделано не сейчас, а хотя бы через месяц, было бы легче. Но Илья сам хотел себя добить – сам и сделал. У него ни родителей, ни парня, наверное. И, скорее всего, никакого больше золота. Сука, как же это все страшно. — А я не знаю, что сделает твое прости, — его убьют, осудят и повесят тело на льду завтра. Наверное. По крайней мере, Миша выглядит как человек с такими намерениями, снова становясь далеким от него и совсем чужим, таким, будто и не было того Шайдорова, что пытался понять его столько времени, но в этом просто нет смысла, видимо: Илья же не пытается понять в ответ. Всему терпению есть предел, и отцовскому, и Мишиному. Неприятно, конечно, что это происходит перед короткими, но зато Малинин добьет себя окончательно, чтобы начать новую жизнь с худших результатов в карьере. Чужие пальцы почему-то больше не впиваются в кожу, а медленного гладят ладонь. Так странно, что руку хочется отдернуть. — А что я могу сделать? В глазах Шайдорова усталость, которая с ним вечно: за себя, страну и Илью тоже. — Просто больше не поступать так, — может, здесь плохо обоим. Страшно, мерзко и тревожно не только Малинину, и более сильного среди них тоже не было никогда. — Я не хочу долго говорить об этом сейчас, не перед короткой, но ты сам понимаешь, какой это пиздец, Илюш. Я могу понять тебя, но вроде я делаю достаточно, чтобы дать тебе уверенность в том, что я тебя не брошу. Вместо пощечины его тянут на себя, чтобы прижать спину к груди, а руками обнять за талию: неудобно, но приятно. Лучшее, что могло сегодня произойти, случилось, ибо Илья честно ждал плевка в рот, и еще сказал бы спасибо за проведенное вместе время. Видимо, это время у них еще будет. Удивительно почему-то. — Я знал, что так все и будет, — шепчут ему на ухо до жути интимно. — И я знал, что все можно исправить все равно, раз мы такие, то что поделать. Пальцы теперь гладят не ладонь, а ребра. И не скребут, а слово пытаются успокоить. — Ничего не меняется, мы все еще вместе, если ты хочешь, — ему снова говорят то, о чем он хотел спросить. Вообще все: от понимания до подтверждения их отношений, и это стоит чего-то невероятного на самом деле, потому что никто и никогда подобного с ним не делал, и никто кроме Миши так уже не поступит. — Я хочу. Это пиздец, но я хочу, и просто надеюсь, что после Чемпионата мы нормально поговорим, хорошо? Малинину нихуя не хорошо, но гораздо лучше, чем было еще вчера или даже полчаса назад, когда приходилось оправдываться и выдерживать на себе разочарованный взгляд. Он не скажет, не спросит, и, скорее всего, не поблагодарит: зато может извернуться на чужих коленях, сесть на бедра, услышав вздох Шайдорова - не потому что Илья очень тяжелый, а потому что у них снова все пришло к сексу, но лучше такое примирение, чем никакое - и потянуться к чужим губам, будучи остановленным руками, хватающими его за плечи. — Ты меня услышал? — от Миши так не уйти, что не удивляет, но заставляет в очередной раз задумываться о том, что если бы оба не умели говорить, было бы гораздо лучше: просто трахались бы и собачились, ничего не решая, и возможно, Малинина бы это устроило, если бы ему не показали, год назад еще, что отношения могут работать по-другому и эта работа на удивление может быть приятной. — Я прощаю тебя, наверное, понимаю, но хочу, чтобы ты сам все сказал и объяснил. — Я не сделаю так больше, — слишком быстро говорит, даже не давая закончить фразу. Так быстро, будто если не оправдаться, то все снова разрушится, вернувшись к ужасу и тошноте, которые напоминали о том, что сделанное Ильей не должно прощаться. — Обещаю. — Как? Он его ненавидит иногда. Думает от этом и все будто встает на свои места, потому что такие перепалки – у них дело обычное и вообще полезное для здоровья, куда старшее, когда Миша молчит и заставлять говорить, но вроде бы, жить ему дали. Перед смертью не надышишься, зато перед ней можно прокатать Мир и завоевать золото, и дальше все будет вообще по-другому, он будет рекордсменом и победителем, и говорить будет от его лица, а не убитого Олимпиадой мальчика. — Блокировать тебя в соцсетях? Руки ползут к его шее, видимо, кому-то очень понравилось смотреть, как Малинин задыхается под крепкой хваткой. Будто Илья против такого, только за, скажите, что все хорошо, потом выебите, и это уже будет пределом мечтаний. — Неа, — улыбается, но издевательски по-доброму, родственному и хорошему. — Там другое. — Я скажу тебе, если что решу сделать что-то плохое? Руки ползут выше, обхватывая шею и напоминая обо всем сказанном три недели назад в уныло пустой квартире в Вирджинии. Ему, сука, все еще очень страшно. — Тебе спасает только то, что я не хочу мучить нас разговорами во время соревнований, — а потом руки резко исчезают, и свободное дыхание ощущается незаслуженно – слишком благосклонно к Илье. — И то, что до этого я злился и не видел смысла решать ничего первым. — Но решил же. Потому что у них по-другому не работает. Пока что, и скорее всего не будет работать иначе еще долго, по крайней мере, пока Малинин не вернет себе золото и снова не назовет себя Богом фигурного катания, искренне чувствуя себя им, а не подражая старому и ушедшему образу. — Какими страданиямии. — Большими? Миша почему-то улыбается. В Илье вообще очень много почему-то этим вечером, потому что все слишком хорошо для того, чего он ждал все это время. К нему наклоняются, чтобы коснуться друг друга лбами. Что-то родное у них, все же, до сих пор есть. — Трахнешь меня? — Илья сам не знает, почему дошел до этого именно сейчас и по какой причине вновь решает выступить озабоченным, потому что нормальный среди них точно не он. Зато Шайдорову нравится, вроде бы, ему вообще все нравится, если никто не истерит и не пытается сбежать от его заботы, которая и так выражается с великой тяжестью и такими же великими думами о пользе совершенного вложения. — Завтра короткие, — и все же пальцами по виску ведет. Забавный, конечно. — Ну, всегда бывает первый раз. Нижняя губа ощущается мокрой и зудящей, когда ее кусают. И очень, до ужаса родной. Потому что до сегодняшнего дня все было чужим - даже собственное тело. — Разблокируй меня для начала, — и ведь звучит серьезно, гад. Вроде бы, даже не шутит. Это все сюр, на самом деле. Ебанный и страшный сюр, и завтрашний день оба не переживут. — И это все? Лекции не будет? — Не совать свой член в соперника за ночь перед соревнованиями? Ты и сам это знаешь. — Я сам попросил. В этом, наверное, есть какая-то мораль, потому что Илья всегда просит, а Миша всегда отвечает. И делать это можно даже без скандалов, странных договоренностей и обид, наверное, только им до этого еще очень далеко, но и так нормально – потрахаются и забудут. Если Малинин после такого возьмет золото, придется проводить такие мероприятия перед прокатами каждый раз и плевать, что Шайдорову такое может не понравится. Чемпион-то Илья. **** Час спустя, номер 731. Илья никто и ничто, наверное, если попытаться думать, но думать совсем не выходит: его мучителя и по совместительству его же любимого парня и лучшего человека в его жизни, и еще очень много чего, например Олимпийского чемпиона, сейчас больше интересует собственное удовольствие, нежели эмоции Малинина. Тут же вытащив из него пальцы, причем специально быстро и очень противно, размазывая смазку по заднице, заставляя Илью сглатывать слюни и стараться игнорировать мерзкое чувство грязи, которое его не покидает почти никогда, в него вставляют член, и благо, что у Миши не совсем сорвало крышу, потому что еще немного и Малинину бы осталось вместе со слезами чувствовать, как по телу текут не только слезы, но и кровь, и что-то похуже, наверное, потому что больно и страшно так, что выходит кричать только быстрее прежнего. Хочется, наверное, кончить тоже быстро, потому что терпеть это почти невозможно, но стоит услышать голос Шайдорова, и появляется ощущение, что смириться можно и с грубыми толчками, для которых он растянут хорошо, но проблема в скорости – ему не дают дышать, ударяя бедрами раз за разом и заставляя чувствовать, как пальцы Миши пытаются продрать ему кожу, оставляя на ней белые полосы, которые потом покраснеют и не позволят нормально касаться себя там, где была любящая рука. — Ты…— он звучит забавно, когда хрипит и дышит так тяжело, словно хуже здесь ему, а не Малинину, который пытается не сломаться, упав с и так дрожащих рук. — Блять, ты и будешь таким тихим? Да, наверное, потому у него ни личности, ни голоса сейчас – только боль, которая переходит в кайф, только бы упасть и больше не напрягаться вообще, забыв о том, что руки почему-то должны удерживать его тело. Он редко смиряется с тем, что на грязных простынях нужно лежать, редко забывает о том, насколько сильно он хочет вылизать полы до блеска или стереть всю пыль с тумбочек, а можно и слизать сперму с постели, кто ж его знает, потому что предела происходящему пиздецу в последнее время просто нет. — Что? — вскрикивает, когда в него врезаются вновь, слишком глубоко и со стоном, хотя Миша обычно тихий, и говорит это о многом. — What’s wrong with you? Он сдохнет здесь. Возможно, потому что так плохо не было давно и будет вряд ли, он сделал непоправимую вещь, и ничего не будет как прежде, очевидно, что все, происходящее сейчас – единственное, заслуженное им, но сука, он просто не хочет думать, что это плохо или неправильно. Хочет думать, что все закончится или вечно будет так, потому что руки его не держат. Абсолютно. Потому что это пиздец и ничего уже не закончится, потому что Илья во всем виноват, и почему-то плакать он начинает только сильнее, и ему уже не настолько плохо, не так сильно больно и он, кажется, почти привык ко всему, и внутри больше ничего не горит, только отдается тупой болью в животе и заставлять кусать губы, вновь оставляя на них ранки, с которых Шайдорову потом слизывать кровь. — Если я трону, — он оставляет в покое его правое бедро, и чувствуется это тоже незаслуженной свободой. — Что ты сделаешь? Его пальцы только легко касаются члена, протекающего и посылающего дрожь по всему телу. Илья бьет ладонями по простыням и, очевидно, чтобы это сделать, приходится окончательно рухнуть, сжать зубы, почти прокусить нижнюю губу и очень, наверное, жалко то ли простонать, то ли заскулить. Миша же все равно знал, что этим все закончится – его возлюбленный никогда выдержкой не славился, все силы ушли в четверные прыжки и мировые рекорды. — Жаль… — над ним будто насмехаются. — Что ты такой слабый. И бьет только сильнее, не трахает, не ебет, а просто бьет, пошло и некрасиво, как Малинин хотел и заслужил, но почему-то не учел, что сейчас это будет восприниматься особо обидно. Так, будто Шайдоров уйдет и исчезнет. Снова. Только уйдет он снова по воле Ильи, и если будет нужно, Малинин сам откажется от всего. Это страшно. Потому что он хотел, чтобы больше ничего не было, но так не выходит, хотя выходило всегда до этого: он, вроде бы, рвет ногтями простыни, но скорее всего, ему просто кажется, кричит тоже утыкаясь в подушку, и вновь заглушает все, что и так с тяжестью произносит. Если будет хуже, будет только лучше, наверное, но он уже не понимает, ничего не знает, и, сука, его буквально держат за бедра и это – единственное, что сохраняет его от того, чтобы распластаться на кровати и больше никогда не поднимать головы, заставляя себя сглатывать смесь из слез и пота. Хуево. Даже как-то слишком. Потому что на нем будто оставляют разводы от ногтей, страшные и неприятные, а еще он абсолютно уже, совсем полностью, не контролирует свое тело и не понимает, почему в него вообще продолжают толкаться, разрывая и без того раненное создание. Он приходит к своей конечной цели: в нем нет ничего, кроме желания, чтобы это прекратилось, потому что в конце, после всего происшедшего, всегда будет лучшее, чем рисуется ему возможность кончить, и Малинин уверен, что держаться так долго, как хочет от него Шайдоров, не выйдет. Чужая рука тянется за его головой – чувствует, что ногти, прекращая царапать спину, теперь хватают его за волосы, чтобы поднять голову от подушки, заставив впервые за вечер вскрикнуть не из-за боли внизу живота, а из-за вырываемых будто волос. Пару прядей ему, должно быть, все же выдрали, потому что ощущения странные, но хочется еще. Хочется, чтобы голову превратили в нечто, способное лишь быть красивой картинкой, которую можно уродовать, заставляя плакать, как и поступает сейчас Миша. Чтобы вообще никогда и ничего, кроме волос, которые остаются у Шайдорова в руках и собственных стонов, что глушат даже его самого. Или ничего этого нет, потому потом Малинин ощущает холодные пальцы у себя на шее, и теперь его голову ахринеть как крепко удерживают в воздухе, заставляя мышцы напрягаться и очень неприятно тянуться. Он может и не поехать завтра, и через два дня тоже, и в принципе в силах сняться с соревнований, когда утром поймет, что банально не встанет. Вот бы. — Тебе нравится? Он его ненавидит. Себя тоже, потому что сам умоляет и заставляет, а потом сам же боится. Потому что остановиться никогда не попросит. — Скажешь мне? Сізге сараң болу ұнай ма? А вот это уже непереводимая хуйня, но ужасная по звучанию, по ебанному хриплому голосу и по тому, как держат его и заставляют дышать слишком холодным для его горячих легких воздухом. Он даже вдохнуть не может, но его снова просят говорить – неудивительно. Привычно для них в последнее время. Заслужено для Ильи, который все это сам создал и сам же все в жизни потерял. Больно, когда Шайдоров в очередной раз вытаскивает почти полностью, заставляя его тянуться за кончиком члена и двигать бедрами, которые тут же останавливает тяжелая рука. — Так как тебе, сволочь? Илья хочет прокусить ему руку. Сделать что угодно, чтобы заставить заткнуться и ударить так же больно, как Шайдоров его сейчас, но конечно, ему придется отвечать, и продолжать быть чем-то, чем вовсю пользуется Миша. Он сам попросил. Он все сам сделал. В него входят настолько глубоко, что кажется, дальше не будет уже ничего. Даже в легких нет места для того, чтобы уместить член. — Ты сам, блять, сволочь! — он правда откусит ему что-нибудь. Как только будет возможность, потому что, очевидно, говорить его все же заставили. И плохо, и больно, и ахуенно, блять, вот такой вот он больной. — Ты хуже, — выносит приговор, судя по всему. Такой, чтобы уже завтра привести его в действие и победить, подтвердив Олимпийское золото. — Ты всегда был хуже, ясно? А Илье правда все ясно: он хуже. Он влюблен до ужаса в такого Мишу, который держит его за волосы, входит в него до упора, а после перемещает руку, чтобы еще раз дернуть за пряди и теперь совсем без осторожности. Так, будто Малинин правда хуже. Он матерится преимущественно на английском, когда все тело трясет, а по бедрам стекает сперма, но если честно, там она уже давно – по меркам Ильи. Но это все равно больно, потому что ноги, согнутые в коленях, резко начинают болеть так, будто он простоял не двигаясь двадцать часов, а не лежал на кровати. У него плывет зрение, и у Шайдорова, похоже, тоже самое – оставляет голову в покое, и снова крепко держит бедра, продолжая вбиваться в него, чтобы достичь своего апогея ужаса. И тут снова, как и все время до этого, на Малинина плевать. Он вобще ничего уже не чувствует, кроме боли и того, что его никак не оставят в покое. Да и похуй. Им правда пользуются, наверное, чтобы кончить самому и все равно, что слезы Илья остановить уже не может никак. Руки сжимаются в кулаках, но даже это не помогает, сил в себе не найти и ему останется только терпеть, всхлипывая и ожидая, когда его отпустят. — Ты, блять, сволочь…Кейде сені жек көремін, — ему больше не шепчут – больше заставляют слушать противный голос. — Всегда. Он не знает, что там всегда и навсегда ли, но боль, видимо, с ним правда навсегда. До конца Мира точно, потому что только золото смоет все, что он сделал и что потерял. — Ты понял? — Миша тоже не держится, наверное, не в силах слушать Илью. Вообще не в силах. У него, конечно же, не спрашивают, можно ли кончить внутрь – не спрашивают уже давно, на самом-то деле, оба привыкли и приучились, но сегодня это ощущается очередным плевком в лицо. Все, что с ним делают – это плевок в лицо. Все, что с ним делают, заслуженно. Малинин вообще никогда не понимал, кому может нравиться чувство чужой спермы внутри себя. Это стремно и как-то мерзко, да и в принципе – ничего нормального в этом нет. Он переполнен, лежа на испачканной кровати и ощущение, опять же, что он весь в этом. Полностью. Это – странная смесь из слез, спермы, своих страхов и ненависти, продолженной до любви. Это ахуенно, наверное. — Ты ахуенный. Ничего не меняется: они все еще похожи больше, чем кто-либо когда-нибудь представит и никого другого, когда-либо существующего рядом с одним из них они не потерпят тоже. Это пугает: быть такими похожими в мелочах. Пугает, когда Миша вытаскивает все так же грубо, как трахал его и до этого, и Илья пугается, что его снова понимают. Даже в этом. Они поговорят, когда все это закончится, наверное. Может, не поговорят. В любом случае, Малинин посылает его нахуй, утыкаясь лицом в подушку и обнимая себя за плечи. Сам о себе позаботится. И все размытые фразы, произнесенные Шайдоровым, абсолютно не воспринимает – настолько сильно кровь стучит в ушах до сих пор. А потом все заканчивается, и Илья может открыть глаза: от него правда свалили, как и просил, и даже не пожелали удачи. Через три дня Илья Малинин станет Чемпионом Мира.

Bite my lip, I'm fallin' for you If you ask, I'm crawlin' on my knees, watch your feet I can help you with your demons I'm gonna bring 'em to life Don't keep them buried inside Just wanna fuck you all night, like a porn star

[artemas, southbound]