Waimoba

Ураган обрушился на лагерь внезапно без предупреждения, без той тяжёлой тишины, что обычно предвещает бурю. Сначала просто подул ветер, сильнее обычного, а потом небо над лесом почернело, задышало, и на лагерь обрушилась стена воды и воя. Ветер завывал так, что сотрясались стены челнока. Металлические листы дрожали, будто корабль собирались разорвать на части невидимые руки. Дождь хлестал по обшивке, барабанил так сильно, что казалось ещё немного, и он пробьёт металл насквозь. Внутри было темно, тусклый свет аварийных ламп вырывал из темноты лишь бледные лица, мокрые волосы, дрожащие руки. Блейк сидела в углу, прижавшись спиной к холодной стене. Металл холодил даже через куртку, но она не жаловалась. Она смотрела. Её белые волосы рассыпались по плечам, влажные от сырости, которая просочилась сквозь щели. В тусклом свете аварийных ламп она казалась привидением бледным, почти прозрачным, не от мира сего. Но её глаза яркие, зелёные, внимательные следили за каждым движением в комнате. За каждым вздохом. За каждым страхом, написанным на лицах. Она не была лидером. Не была тем, к кому обращались за приказами, за защитой, за словами утешения. Кларк была лидером. Беллами тоже. А Блейк она была той, кто замечал. Той, кто видел то, что другие пропускали мимо глаз. В последние дни всё чаще ловили на себе её взгляд холодный, оценивающий, как у человека, который видит больше, чем говорит. И это пугало. И это притягивало. Она запоминала каждого.  Рейвен сидела у самодельного передатчика, вцепившись пальцами в провода. Её лицо было бледным, на лбу блестели капельки пота не от жары, от напряжения. Она пыталась поймать сигнал с Ковчега, но сквозь шум урагана пробивалась только тишина. Глухая, белая, мёртвая. Рейвен не сдавалась. Шептала что-то себе под нос формулы, молитвы, проклятия, Блейк не разбирала слов. Блейк смотрела на неё несколько минут. На то, как дрожат её пальцы. Как она кусает губу, когда очередная попытка не удаётся. Как её плечи напрягаются, будто она держит на себе весь мир. — Ты всегда так упрямо пытаешься поймать то, чего нет? — спросила Блейк. Её голос был тихим, но в тишине челнока его услышали. Рейвен подняла голову. Её глаза были красными она не спала с момента как прилетела.  — А ты всегда сидишь в углу и смотришь на всех, как привидение? — ответила Рейвен. В её голосе не было злости только усталость. — Привычка, — сказала Блейк. — В камере не на что было смотреть, кроме стен. Рейвен усмехнулась. Коротко и без тепла. — У каждого свои тюрьмы. Она снова опустила глаза на передатчик. Её пальцы замерли на проводах. — Дай угадаю, — сказала Рейвен, не поднимая головы. — Ты тоже хочешь, чтобы я поймала сигнал? Чтобы Ковчег узнал, что мы живы? — Мне всё равно, — честно ответила Блейк. — Мне не с кем там говорить. Рейвен подняла голову. Посмотрела на неё долго, внимательно, будто видела впервые. — А здесь? — спросила Рейвен. — Есть с кем? Блейк пожала плечами. — Пока да. Рейвен хотела что-то сказать, но не успела. Ветер ударил в стену челнока с такой силой, что все подпрыгнули. Кто-то вскрикнул. — Держись, — сказала Блейк. — Сама держись, — ответила Рейвен. Они посмотрели друг на друга. И в этом взгляде было что-то похожее на взаимопонимание. Блейк ухмыльнулась улыбаясь той. 

У неё тоже никого нет. Только Финн. А Финн сейчас умирает. Может быть, мы обе боимся одного и того же. Может быть, поэтому она не прогоняет меня.

Кларк склонилась над Финном. Его дыхание было прерывистым, грудь поднималась и опускалась с трудом, будто каждый вдох давался ему через силу. Кожа его была бледной, бледнее чем у Блейк, и это пугало. Она привыкла быть самой бледной. Когда кто-то другой становился белее её, это значило, что он умирает. — Он поправится? — спросила Блейк, глядя на Кларк. — Не знаю, — ответила Кларк, не поднимая головы. — Но я сделаю всё, что могу. — Знаю, — сказала Блейк. Она посмотрела на Финна и почувствовала, как внутри растёт тяжесть. Финн был её другом. Хоть они и мало общались несколько дней на Земле, пара разговоров у костра, его шутки про её «оптимизм». Но он был одним из немногих, кто не смотрел на неё как на белую ворону. Он не спрашивал, почему у неё белые волосы. Не шептался за спиной. Просто был рядом. И этого хватало.

А теперь он может умереть. И я ничего не могу с этим сделать. Только сидеть и смотреть. 

Где-то в углу челнока кто-то заплакал глухо, безнадёжно, по-детски. Она понимала их. Блейк не обернулась. Она продолжала смотреть на Финна, на Кларк, на Рейвен, которая всё ещё крутила ручку передатчика, на людей, которые жались друг к другу, будто это могло их спасти. — Рейвен, — позвала Блейк. — Что? — не поднимая головы. — Если ты всё-таки поймаешь сигнал… передай им, что мы здесь. И что мы не сдались, – не особо громко и довольно очевидную вещь произнесла Блейк.  Рейвен подняла глаза. В них блеснуло что-то может быть, удивление, может быть, благодарность. — Обязательно, — сказала она. Ветер выл. Дождь хлестал. И Блейк сидела в углу и ждала. Она подошла к Кларк и положила руку ей на плечо  легонько, почти невесомо, но достаточно, чтобы Кларк почувствовала тепло чужого присутствия. Пальцы Блейк были холодными они всегда были холодными, но сейчас в этом жесте было что-то успокаивающее, что-то такое, от чего Кларк на секунду перестала дрожать.

Она несёт весь мир на плечах. А я даже не знаю, как ей помочь. Но могу хотя бы быть рядом. Иногда этого достаточно.

— Ты справишься, — сказала Блейк. Голос её был тихим, но твёрдым, как сталь, которую только начинают закалять. — Ты сильнее, чем думаешь. Кларк подняла голову. Её глаза были красными, под ними залегли тени она не спала. В её взгляде Блейк увидела благодарность не ту, которую высказывают словами, а ту, которую читают в глазах. — Откуда ты знаешь? — спросила Кларк. Голос её дрогнул. — Потому что ты всё ещё здесь, — ответила Блейк. — Ты не сломалась. А это уже победа. Она не сказала «мы справимся». Она сказала «ты справишься». Потому что Блейк знала, Кларк нужна была вера в себя. Не в них. Не в удачу. Не в то, что завтра будет лучше. А в то, что она сама способна на большее, чем думает. А Блейк умела давать то, что нужно.  Кларк кивнула. Сжала губы. Отвернулась к Финну, который лежал на койке и дышал тяжело, прерывисто, будто каждый вдох давался ему через силу. Блейк убрала руку и отошла в угол. Снова села на холодный пол. Снова прислонилась спиной к стене.

Я не умею лечить. Не умею командовать. Не умею говорить красивые слова. Но я умею сидеть рядом. И не уходить.

***

На Ковчеге Эбби стояла перед Советом. Свет ламп падал на её лицо, высвечивая морщины, которых раньше не было. Или она просто не замечала их. Кейн перечислял её преступления. Лечение без разрешения. Помощь преступникам. Его голос был ровным, холодным, как приговор. Каждое слово удар. Каждое каралось смертью. Но Совет не приговорил её к смерти. Её медицинские услуги всё ещё были нужны. Живая Эбби приносила больше пользы, чем мёртвая. Кейн добавил, что Эбби больше не входит в Совет. Даже не взглянул на неё. Просто сказал и всё. Она не спорила. Она стояла, выпрямив спину, и смотрела на Кейна. В её глазах не было страха. Только усталость. Такая глубокая, что она заполнила всё тело, каждую клетку, каждую мысль. А потом из динамиков раздался голос. Слабый. Прерывистый. Пробивающийся сквозь шум и помехи, сквозь треск и шипение, сквозь статическое электричество, которое, казалось, заполнило всю комнату. Голос Рейвен. — …Земля… мы на Земле… нужна помощь… Эбби замерла.  Она не закричала. Не заплакала. Просто стояла и слушала. Потому что если бы она начала кричать, то уже не смогла бы остановиться.

***

Блейк не слышала этого. Голос Рейвен, пробивающийся сквозь шум урагана, сквозь треск помех и шипение статики — всё это было где-то далеко, за пределами её восприятия. Она просто сидела в углу челнока, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на Рейвен. На её пальцы, вцепившиеся в передатчик. На её губы, которые шевелились, произнося слова, которых Блейк не разбирала. А потом лицо Рейвен изменилось. Напряжение, которое держалось на ней, сжатые челюсти, напряжённые плечи, взгляд, устремлённый в одну точку, начало отпускать. Сначала чуть-чуть, потом больше. И на смену ему пришла надежда.

У неё получилось. 

Блейк не знала, что именно произошло. Но знала сейчас решается судьба Финна.

***

Синклер усилил сигнал. Его пальцы бегали по панели управления, перенаправляя каналы, настраивая частоты, отсекая лишний шум. Он перенаправил сигнал с общего канала на зашифрованный тот самый, который использовали только для экстренных случаев, для связи с Советом, для тех разговоров, которые не должны были слышать посторонние. Эбби впервые за несколько недель услышала голос дочери. — Мама, — сказала Кларк. Одно слово. А в нём всё. Страх. Боль. Надежда. Отчаяние. И любовь, которую не убить даже расстоянием. Она рассказала о Финне. О ране. О том, что не знает, как спасти его. Её голос дрожал, но она держалась не плакала, не срывалась на крик. Потом, помедлив, добавила об Уэллсе. Тише. Почти шёпотом. Эбби закрыла глаза. Джаха не издал ни звука. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, и только желваки на его скулах ходили ходуном. Синклер соединил Эбби с лазаретом. Экран мигнул, и на нём появилась схема тело человека, отмеченное красными зонами. Эбби начала отдавать команды. Холодно. Чётко. Как учили. Как она делала тысячи раз. Кларк слушала и делала. Её руки дрожали, но она не останавливалась.

***

Шторм рвал провода. Ветер завывал с новой силой, и связь прервалась резко, внезапно, как обрывок нити. Голос Эбби исчез, растворился в шуме. Блейк подошла к Кларк, встала рядом. Не близко. На расстоянии вытянутой руки. Не сказала ни слова. Просто была здесь. Её присутствие не давило, не требовало, не мешало. Оно просто было. И Кларк почувствовала это чужое тепло рядом, чужую тишину, которая говорила громче любых слов. Октавия вошла в челнок с бутылкой самогона Монти. Она двигалась бесшумно, как тень, и Блейк не сразу заметила её. Бутылка была мутной, самодельной, с неровными краями и куском ткани вместо пробки. Октавия поставила её рядом с Кларк и отошла. Блейк взяла бутылку, отвинтила крышку. Запах ударил в нос резкий, спиртовой, такой, что на секунду закружилась голова. 

Монти умеет делать только два дела: взламывать системы и варить самогон.

— Не пей, — сказала Блейк, глядя на бутылку. — Это для рук. Для обработки. Она протянула бутылку Кларк, та на секунду замерла, потом кивнула и взяла её. Вылила немного самогона на свои ладони, потерла резко, сильно, будто хотела стереть с себя всё грязь, кровь, страх. Сквозь зубы зашипела, но не остановилась. — Дерьмо, — сказала Кларк. — Зато работает, — ответила Блейк. Кларк усмехнулась. Коротко, без радости, но усмехнулась. Она протянула бутылку обратно. Блейк взяла, налила немного на свои руки обожжённая кожа защипала, и она закусила губу, чтобы не закричать. 

Боль — это хорошо. Боль значит, что ты ещё жив.

— Спасибо, — сказала Кларк. — Не за что, — ответила Блейк. Они снова замолчали. Ветер выл снаружи, дождь барабанил по металлу. А они сидели рядом и молчали. Потому что иногда слова были лишними. А иногда единственным, что оставалось. Входная дверь открылась с протяжным скрипом, и внутрь челнока ворвался холодный ветер, смешанный с каплями дождя. Беллами, Миллер и Дрю втащили бессознательное тело — тяжёлое, безвольное, волочащееся по металлическому полу. Землянин. Блейк узнала его сразу. Тот самый, кто вытащил её из кислотного тумана. Тот, кто спас ей жизнь, когда она уже не надеялась. И тот, кто ударил Финна ножом.  Она замерла. Пальцы вцепились в край сиденья, костяшки побелели. Внутри боролись два чувства благодарность, тёплая, почти материнская, и холодная, колючая злость, которая поднималась из груди и требовала выхода. Она не знала, какое сильнее. 

Может быть, они равны. Может быть, я просто устала выбирать. Между теми, кто спасает, и теми, кто убивает. Между своими и чужими.

Беллами отдал приказ чётко, жёстко, не терпя возражений: связать землянина на третьем этаже, остальных отправить на второй. Его голос звучал как выстрел в тишине, и никто не посмел спорить. Люди зашевелились, задвигались, выполняя приказы, но Блейк не двигалась. Она смотрела, как они тащат землянина вверх по лестнице. Его голова безвольно моталась из стороны в сторону, руки волочились по ступеням, оставляя тёмные следы — кровь? грязь? — она не знала. Октавия схватила её за руку. Пальцы у неё были горячими Блейк почувствовала это даже через ткань куртки. 

Она боится. Не за себя. За меня. За то, что я сделаю что-то глупое.

— Не сейчас, — сказала Октавия. Её голос был тихим, но твёрдым, как приказ, который нельзя нарушить. — Не лезь. Блейк кивнула. Медленно. Один раз. Но её взгляд задержался на Беллами. На том, как он поднимается по лестнице, перешагивая через ступени, сжимая в руке нож лезвие блеснуло в свете аварийных ламп, холодное, острое, живое. Напряжённый. Злой. Решительный. 

Он убьёт его. Если никто не вмешается, он убьёт его. И будет прав. Или нет? Я не знаю. Я ничего не знаю.

Она заметила, как он мельком глянул на неё. Секунда. Не больше. Просто скользнул взглядом по её лицу, по белым волосам, по глазам. Но Блейк запомнила этот взгляд. В нём не было угрозы. Не было приказа. Не было даже вопроса. Было что-то другое что-то, чему она не могла найти имя.  — Пошли, — сказала Октавия, потянув её за руку. — Не смотри на него. — Я и не смотрю, — ответила Блейк, но не отвела взгляд. Беллами исчез на верхнем этаже. Дверь за ним закрылась. Блейк осталась стоять внизу, глядя на пустую лестницу.

***

Эбби вернулась к радио. Её пальцы дрожали, когда она настраивала частоту, но голос был твёрдым  привычка, выработанная годами работы в лазарете, когда нельзя показывать страх, даже если внутри всё рушится. Связь восстановилась слабая, нестабильная, но достаточная, чтобы говорить. Кларк описывала травмы Финна. Глубина раны. Цвет кожи вокруг пореза. Температура. Пульс. Каждое слово было как удар точное, холодное, страшное. Эбби слушала и подсказывала. Что делать. Чем обработать. Как остановить кровотечение. Её голос был ровным, но Блейк слышала в нём то, что другие могли пропустить страх. Не за Финна. За дочь.

***

Блейк стояла рядом. Слушала тоже. Не понимала половины терминов слишком сложных, слишком медицинских, — но чувствовала каждое слово. Запоминала. Не для того, чтобы потом применить просто так. На всякий случай. ( В камере я научилась запоминать всё. Каждый звук, каждое слово, каждую интонацию. Это помогало выжить. И сейчас помогает. Не знаю, зачем. Но помогает. Октавия поднялась на третий этаж. Её шаги были тихими, почти неслышными, но Блейк знала она ушла. Слышала, как скрипнула лестница, как хлопнула дверь. Блейк ждала. Считала удары сердца. Один. Два. Три. Потом она поднялась следом. Беллами связывал землянина. Верёвки впивались в кожу, узлы были тугими такими, что не развязать. Землянин не сопротивлялся. Он был без сознания, его голова безвольно свесилась на грудь, и Блейк на секунду показалось, что он мёртв. Но грудь его поднималась медленно, но поднималась.  — Он спас мне жизнь, — сказала Октавия. Её голос был тихим, но твёрдым, как камень. — Ты не должен причинять ему боль. Беллами не ответил. Продолжал затягивать узлы. Его лицо ничего не выражало только желваки на скулах ходили ходуном.  Блейк встала рядом с Октавией. Её голос был тихим, но твёрдым. — Он спас и меня, — сказала она. — От тумана. Если бы не он, меня бы здесь не было. Беллами поднял голову. Посмотрел на неё. В его глазах Блейк увидела что-то. Не понимание. Но хотя бы сомнение. 

Он думает. Впервые за сегодня он не действует, а думает. Это уже прогресс. Или нет? Я не знаю.

— Уходите, — сказал он. Никто не двинулся. — Я сказал уходите. Блейк взяла Октавию за руку и потянула вниз. Октавия сопротивлялась секунду, другую. Её лицо было бледным, глаза горели.  — Мы вернёмся, — сказала шёпотом Блейк Октавии, обернувшись к Беллами. Он ничего не ответил. Но Блейк заметила, как его пальцы сжались на верёвке сильнее. И почему-то ей показалось, что он смотрит не на Октавию. На неё.  Они спустились вниз. Внизу было шумно люди кричали, спорили, успокаивали тех, кто плакал. А наверху, за закрытой дверью, Беллами остался один с землянином. И с собой. Эбби направляла Кларк. Её голос звучал из динамика ровный, спокойный, как у человека, который привык говорить «не бойся», даже когда сам дрожит. Она объясняла, как держать нож, под каким углом вытаскивать, куда нажимать, чтобы не повредить артерию. Кларк слушала. Её рука дрожала, когда она взялась за нож, торчащий из груди Финна. Лезвие было в  крови его крови, липкой, страшной.

Она боится. Не за себя. За него. За то, что если ошибётся, он умрёт. И она никогда себе этого не простит.

Блейк стояла в дверях и смотрела. Не могла дышать. Не могла моргнуть. Её сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что его стук услышат все Кларк, Финн, даже те, кто был снаружи, под дождём, в темноте. Шторм ударил в стену челнока. Всё содрогнулось металлические листы застонали, заскрежетали, застонали, будто живое существо. Кларк пошатнулась, но не выпустила нож. Её пальцы побелели, вцепившись в рукоятку. Второй удар сильнее. Кларк потеряла равновесие и упала на бок, ударившись плечом о холодный пол. Нож вышел. Кровь хлынула тёмная, густая, в тусклом свете аварийных ламп. Она растеклась по животу Финна, по его куртке, по рукам Кларк. Но не так сильно, как все боялись. Не фонтаном. Не рекой. Просто текла медленно, страшно, но не смертельно. Блейк выдохнула. Громко, резко, будто кто-то сжал её грудь и вдруг отпустил. Она не заметила, что задерживала дыхание  с самого того момента, как Кларк взялась за нож. А может, и раньше. С тех пор, как ранили Финна. С тех пор, как всё пошло не так. Её глаза нашли Беллами. Он стоял у входа в комнату, сжимая автомат, и смотрел на Финна. Его лицо ничего не выражало. Он не двигался. Не говорил. Просто стоял и смотрел. А потом перевёл взгляд на неё. Они встретились глазами. Секунда. Две. Блейк первая отвела взгляд. Не потому, что испугалась. Не потому, что он был страшным злым, опасным, непредсказуемым. А потому что почувствовала что-то, чему не могла дать имя. Что-то, что заставило её сердце биться быстрее, а в груди стало тесно.

Что это? Страх? Волнение? Или просто усталость? Я не знаю.

— Кларк, — сказала Блейк, отворачиваясь к подруге. — Ты справишься. Кларк кивнула и снова склонилась над Финном. Её руки перестали дрожать. Блейк осталась стоять в дверях. Смотрела. Ждала. И не знала, чего больше надежды или страха.  Беллами допрашивал землянина. Он стоял над ним, сжимая в руке нож, и задавал одни и те же вопросы кто он, откуда, зачем следил за ними, кто послал. Землянин молчал. Даже когда Беллами бил его сначала ладонью, потом кулаком, потом рукояткой ножа он молчал. Его лицо было разбито, из рассечённой брови текла кровь, смешиваясь с потом и грязью, но он не издал ни звука. Только смотрел. Прямо перед собой. В стену. В пустоту. В никуда.

Он не заговорит. У него взгляд. Упрямый. Холодный. Как у человека, который уже всё решил. Который готов умереть. Который не боится.

Блейк стояла в углу комнаты там, где тень скрывала её лицо, но не скрывала её присутствие. Она не вмешивалась. Не могла. Не имела права. Но она была здесь. И землянин знал это иногда его глаза скользили по стенам, останавливались на ней на секунду, а потом снова уходили в пустоту. И Беллами знал это он чувствовал её взгляд на своей спине, на своих руках, на ноже, который он сжимал слишком сильно. Миллер нашёл сумку. Она лежала в углу, присыпанная землёй и листьями видимо, землянин потерял её, когда они тащили его в челнок. Миллер поднял её, открыл. Внутри оказался дневник. Кожаная обложка, потрёпанные страницы, рисунки, сделанные углём и чем-то ещё может быть, просто грязью. Рисунки. Их лагерь. Палатки, натянутые между деревьями. Костры, которые они жгли по ночам. Челнок, ржавый, покорёженный, но всё ещё живой. Лица. Октавия смеющаяся, с распущенными волосами. И Блейк. Сидящая у костра. Наблюдающая. Всегда наблюдающая.  Блейк почувствовала холод. Не тот, что снаружи сырой, пронизывающий, от которого стынут пальцы. А другой внутренний, который поднимался откуда-то из глубины, из самого нутра, и заставлял её бояться. Землянин следил за ними. Не просто наблюдал он изучал. Запоминал. Анализировал. На полях дневника цифры. Подсчёт живых и мёртвых. Сколько их было. Сколько осталось. Сколько они убили.

Он считал нас. Как скот. Как расходный материал.

— Это война, — сказал Беллами. Его голос был холодным, как сталь, и таким же острым. — Мы не солдаты, — ответила Кларк. Она стояла на пороге, бледная, с красными глазами, с руками, которые всё ещё дрожали после того, как она вытащила нож из груди Финна. Её лицо было мокрым от пота, от слёз, от дождя. Только что она поняла, что Финн горячий. Слишком горячий.  Блейк шагнула вперёд. Встала между Беллами и Кларк. Не вклинилась просто оказалась там, где должна была быть. — Они следят за нами, — сказала она. Её голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Не просто следят. Изучают. Запоминают. Готовятся. Беллами посмотрел на неё. В его взгляде Блейк увидела нечто новое. Не раздражение. Не приказ. Внимание. Настоящее, живое, почти тёплое. 

Он смотрит на меня. Не как на помеху. Не как на проблему. Как на равную. Как на ту, кто видит то, чего не замечают другие.

— Что с Финном? — спросил он Кларк, не отводя глаз от Блейк. — Он горячий, — ответила Кларк. — Слишком горячий. Нужно сбить температуру. Иначе… Она не договорила. Рейвен закричала снизу. Приступ. Финн метался в бреду, его тело выгибалось дугой, и кто-то кричал может быть, Монти, может быть, Джаспер, может быть, он сам. Кларк бросилась вниз. Блейк осталась на секунду. Посмотрела на Беллами. — Он не просто враг, — сказала она, кивнув на землянина. — Он — тот, кто нас изучает. Если мы его убьём, мы никогда не узнаем, что они задумали. Чего хотят. И как нам выжить. Она развернулась и пошла за Кларк. Беллами смотрел ей вслед. Долго. Так долго, что Миллер кашлянул, привлекая его внимание. — Что будем делать с ним? — спросил Миллер, кивнув на землянина. Беллами посмотрел на пленного. На его разбитое лицо. На его пустые глаза. На его молчание. — Оставим, — сказал он. — Посмотрим, что будет дальше. Он вышел. Землянин остался один. В темноте. В тишине. Прикованный к стене. Приступ прекратился так же внезапно, как и начался. Тело Финна, которое ещё секунду назад выгибалось в судорогах, обмякло, и он замер  бледный, мокрый от пота, едва дышащий. Кларк сидела рядом, тяжело дыша, и смотрела на его лицо. А потом её глаза расширились. Блейк видела, как изменилось её лицо как побелели костяшки пальцев, сжимающих край одеяла, как дёрнулась щека, как губы сжались в тонкую линию.  — Что? — спросила Блейк, не двигаясь с места. — Что с ним? — Он отравлен, — сказала Кларк, и её голос был пустым, каким-то безжизненным, будто она уже всё решила. — Лезвие было отравлено. Я не знаю чем. Но он умирает. И если мы не найдём антидот… — Она не договорила. Блейк поднялась на третий этаж вместе с ней. Октавия последовала за ними бесшумно, как тень, но Блейк слышала её дыхание. Тяжёлое и сбивчивое. 

Она боится. Не за себя. За него. За того, кто спас её. За того, кто теперь прикован к стене.

Беллами разложил ампулы на полу. Три штуки. Маленькие, стеклянные, с мутной жидкостью внутри. Одна антидот. Две смерть. Какая именно никто не знал. — Какой? — спросил Беллами. Его голос был холодным, но Блейк слышала в нём то, что другие могли пропустить. Отчаяние. 

Он не хочет убивать. Но он убьёт, если придётся. Потому что другого выхода нет или умрет их друг.

Землянин молчал. Сидел, прикованный к стене, и смотрел перед собой пустыми глазами. Его лицо было разбитым, из рассечённой брови всё ещё сочилась кровь, но он не издал ни звука.  Блейк подошла ближе. Села на корточки перед ним. Её белые волосы упали на лицо, и она убрала их за уши привычный жест, который стал её защитой от чужих взглядов. Она посмотрела ему в глаза. В такие пустые, но живые. — Пожалуйста, — сказала она. Её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он звучал громче крика. — Наш друг умирает. Ты спас меня от тумана. Ты спас Октавию в лесу. Ты не хочешь, чтобы он умер. Я знаю. Она говорила не умоляя. Не требуя. Просто говорила как человек, который знает, что прав. 

Он слышит. Я вижу. Что-то изменилось в его глазах. Может быть, я не права. Может быть, мне просто кажется. Но я должна попытаться. Не для Финна. Для него. Для того, чтобы он не стал убийцей. Для того, чтобы мы не стали теми, кого ненавидим. 

Землянин смотрел на неё. Его губы шевельнулись один раз, другой. Он не сказал ни слова. Но Блейк заметила что-то изменилось в его глазах. Тень или свет. Беллами оттолкнул её. Не сильно просто убрал с дороги. Но этого хватило, чтобы она потеряла равновесие и отступила на шаг. — Уходите, — сказал он смотря на тебя, а потом и на Кларк с Октавией. — Вам не стоит здесь быть. — Я остаюсь, — ответила Кларк. Беллами начал пытать землянина. Октавия умоляла остановиться. Её голос срывался на крик, она хватала Беллами за руку, пыталась оттащить, но он был сильнее. Блейк попыталась оттолкнуть его, встала между ним и землянином, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. — Мы не такие, Беллами! — кричала она, упираясь ладонями ему в грудь. — Ты не такой! Остановись! Он оттолкнул её слегка, не больно, но это движение заставило её потерять равновесие. Она упала на пол, но не почувствовала боли. Только грязь под пальцами и холод металла. Она поднялась. Снова шагнула к нему. — Мы не такие, — повторила она. Голос её дрожал, но она не отступила. — Если ты сделаешь это, ты станешь тем, кого мы ненавидим на Ковчеге. Ты станешь палачом. Не лидером. Не защитником. Палачом. Она стояла перед ним бледная, с белыми волосами, растрёпанными после падения, с горящими зелёными глазами, в которых не было страха. Только огонь. Только правда. И Беллами замер. Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что Блейк почувствовала, как воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. Она не отвела взгляд. Не моргнула. Смотрела ему прямо в глаза. — Отойди, — сказал он тихо. — Нет. — Блейк, отойди. — Нет, — повторила она. — Ты не сделаешь этого. Не в моём присутствии. Он шагнул к ней. Она не отступила. Он был выше. Сильнее. Но она не боялась. — Ты почему всегда такая упрямая? — спросил он. В его голосе не было злости. Только усталость. — Только когда права, — ответила она. Рейвен пришла с проводами. Блейк не успела остановить её. Не успела крикнуть. Не успела ничего. Землянин закричал. Блейк стояла в углу и смотрела. Слёзы текли по её щекам, но она не плакала. Не издала ни звука. Она смотрела на человека, который спас её от тумана, и на людей, которые пытали его. И на Беллами, который стоял рядом и не останавливал. 

Кто мы? Кем мы стали? И когда это случилось? Когда мы перестали быть людьми? Или мы никогда ими не были? Или же земля нас меняет. 

Октавия порезала свою руку. Нож полоснул по коже быстро, глубоко. Кровь потекла по пальцам, капая на пол. Блейк видела, как дрожат её руки, как бледнеет лицо, как она сжимает зубы, чтобы не закричать. — Ты не дашь мне умереть, — сказала Октавия землянину. — Я знаю. Землянин посмотрел на неё. На кровь. На рану, которую он мог бы залечить, если бы был свободен. Он показал.

***

Кларк спустилась вниз. Её шаги были тяжёлыми, будто она несла на плечах невидимый груз. В руке она сжимала ампулу маленькую, стеклянную, с мутной жидкостью внутри. Антидот. Или смерть. Она не знала. Но выбора не было.  Она ввела лекарство в капельницу. Пальцы дрожали, но игла вошла ровно в вену, в руку, в надежду. Финн задышал ровнее. Его грудь поднималась и опускалась спокойно, без того страшного хрипа, который был раньше. Кларк выдохнула. Села на пол рядом с койкой. И заплакала. Тихо. Без звука. Просто слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. 

Она спасла его. Пытками друго человек они спасли своего  И теперь плачет. Не от радости. От облегчения. От того, что страх ушёл. И от того, что осталась только пустота. 

Потом она подошла к радио. Эбби всё ещё была на связи её голос звучал из динамика, слабый, далёкий, но живой. Кларк смотрела на передатчик несколько секунд, а потом сказала: — Я знаю об отце. Ты причастна к его смерти. Эбби не ответила. Тишина. Только треск помех и шипение статики. Кларк ждала. Секунду. Две. Десять.  Кларк отключила радио. Повернулась к стене. И заплакала снова. Громко. Навзрыд. Как ребёнок, который потерял всё.

***

Блейк не видела этого. Она была наверху. С землянином. Она сидела неподалеку от Линкольна она уже знала, как его зовут, потому что Октавия прошептала его имя, когда обрабатывала раны, и смотрела на него. На его разбитое лицо. На ожоги на шее следы от электричества, которые Рейвен оставила на его коже. На верёвки, которые впивались в запястья, оставляя красные полосы. 

Он не заслужил этого. Никто не заслужил. Но мы все здесь. И мы все делаем то, что должны. Даже когда это неправильно.

Она не ушла, когда все ушли. Сидела на корточках у стены, прижавшись спиной к холодному металлу, и смотрела на него. Линкольн не смотрел на неё. Он смотрел в стену. В пустоту. В никуда. Кларк пришла обработать раны. В руках у неё был бинт и какая-то мазь пахло травами и чем-то горьким. Линкольн отвернулся. Не позволил прикоснуться к себе. Даже не взглянул на неё. Но когда подошла Октавия. Села на корточки рядом с ним. — Можно? — спросила она. Голос её был тихим, почти ласковым. Линкольн посмотрел на нею. Позволил. Кларк ушла. Не сказала ни слова. Просто встала и ушла.  Блейк осталась. Смотрела, как Октавия обрабатывает раны Линкольна. Как её пальцы осторожно касаются его лица, как она стирает кровь с его щеки, как накладывает мазь на ожоги. Линкольн не сопротивлялся. Закрыл глаза. 

Он доверяет ей. Единственной. Может быть, потому что она не пытала его. Может быть, потому что она спасла его. Может быть, потому что она, не мы. Или потому что она другая. Как все, кто не хочет войны.

— Твоя подруга, — сказал Линкольн, не открывая глаз. — Она не боится. — Она ничего не боится, — ответила Октавия. В её голосе слышалась улыбка. — Это делает её опасной, — сказал Линкольн. Блейк услышала это. Не ответила. Только усмехнулась про себя. Звучит смешно.  Миллер поднялся на третий этаж. Его шаги были тяжёлыми, и Блейк узнала их раньше, чем увидела его лицо. — Убирайтесь, — сказал он. Не громко. Но твёрдо. Они ушли. Октавия первой. Блейк за ней. У выхода она обернулась. Посмотрела на Линкольна. Он смотрел на неё. В его глазах не было страха. Не было злости. Было что-то другое. Любопытство. Или уважение. 

Он запомнил меня. Как и я запомнила его. Может быть, когда-нибудь мы встретимся снова. И тогда я скажу ему спасибо. За туман. За Финна. За то, что он не чудовище. Ведь он мог убить её, дать им погибнуть когда они искали Октавию. Но он не мы. 

Блейк вышла из челнока. Ночь была холодной той особенной ночной прохладой, которая пробирается под одежду, даже когда костер ещё горит. Воздух пах дымом, сырой землёй и чем-то далёким, неуловимым может быть, лесом, может быть, свободой. Звёзды были яркими ярче, чем когда-либо на Ковчеге. Хотя она особо их и не помнит. Или просто здесь не было стен, которые отделяли её от неба. Она села у костра, обхватив колени руками. Угли тлели красным, языки пламени лизали дрова, и воздух над костром дрожал от жара. Блейк смотрела на огонь, но не видела его. Её мысли были где-то далеко наверху, в челноке, где Линкольн лежал прикованный к стене, или в лагере, где люди спали или не спали, но каждый думал о своём. Из темноты вышел Беллами. Он двигался бесшумно, но Блейк услышала его шаги привыкла различать звуки в тишине. Он не сказал ни слова. Просто сел рядом. Не близко на расстоянии вытянутой руки, чтобы можно было говорить, но не касаться. Но и не далеко так, что она чувствовала тепло его тела. Они молчали долго. Костер потрескивал, угли рассыпались в пепел, и где-то в лесу кричала птица резко, тревожно, будто предупреждала о чём-то. Или просто пела. — Ты была права, — сказал он наконец. Голос его был тихим, почти безжизненным, но Блейк услышала в нём то, что другие могли пропустить. Усталость. Не ту, которая проходит после сна. А ту, которая въедается в кости. — О чём? — спросила Блейк, не поворачивая головы. — О том, что мы не такие. Блейк повернула голову. Посмотрела на него. В свете костра его лицо было напряжённым не злым, нет. Сосредоточенным. Как у человека, который привык нести ответственность за всех. Но в его глазах Блейк увидела что-то новое. Сомнение. — Значит, ты ещё не забыл, кто ты, — сказала она. — А ты? — спросил он. — Ты помнишь, кто ты? — Я та, кто наблюдает, — ответила Блейк. — Та, кто видит то, чего не замечают другие. — И что ты видишь сейчас? Она помолчала.

Что я вижу? Я вижу человека, который боится. Не Землян. Не смерти. А того, что он станет чудовищем. Я вижу его страх он прячет его за маской спокойствия, но он есть. Я чувствую его. Как чувствую свой собственный.

— Я вижу человека, который боится, — сказала она. — Не Землян. Не смерти. А того, что он станет чудовищем. Беллами смотрел на неё. В свете костра её белые волосы казались серебряными холодными, как лунный свет, но живыми. Её зелёные глаза почти прозрачными, как лёд на реке весной. Она была красивой. Не той красотой, которую замечают сразу яркой, кричащей, требующей внимания. А той, которую замечают, когда смотрят долго, вглядываются, пытаются понять.  — А ты не боишься? — спросил он. — Боюсь, — призналась Блейк, и её голос дрогнул. — Но я не позволяю страху управлять мной. Никогда не позволяла. В камере не позволяла. Страх — это не враг. Он часть меня. Но я не даю ему командовать. Они снова замолчали. Костер потрескивал. Блейк почувствовала, как он смотрит на неё. Не как на проблему. Не как на союзника. Как на кого-то, кого он пытается понять. Или принять. Или просто запомнить. Она не отвела взгляд. Смотрела на огонь, на угли, на тени, которые плясали на земле. — Иди спать, Беллами, — сказала она. — Завтра будет новый день. — Ты не идёшь? — спросил он. — Я посижу ещё. Подумаю. Он встал. Сделал шаг. Остановился. Его тень упала на неё, накрыла, как одеяло. — Блейк, — сказал он. — Что? — Она не обернулась. Он помедлил. Секунду. Две. Будто собирался с силами. Будто хотел сказать что-то важное. Но не сказал. — Ничего. Спокойной ночи. Он ушёл в темноту. Его шаги стихли. Блейк осталась у костра. Она смотрела на огонь и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Что-то, чему она не могла дать имя. 

Тепло. Не от костра, от него. От его взгляда. От его слов. От того, что он сел рядом. Не близко. Но и не далеко. Достаточно, чтобы я почувствовала, что не одна.

Она знала одно: Беллами Блейк смотрел на неё не как на всех. Или же она не привыкла к такому вниманию. Девять лет в одиночной камере отучили её от мысли, что кто-то может на неё смотреть. А теперь смотрит. И это пугало её больше, чем Земляне. Больше, чем то что будет с ними в будущем. Больше, чем смерть. Она осталась у костра. Одна. В темноте. Среди звёзд, которые смотрели на неё, как пару минут смотрел он. И ждала рассвета. 

***

Лагерь погружался в странное, нездоровое оживление. Люди двигались медленно, будто в воде, их глаза были мутными, лица расслабленными или испуганными, в зависимости от того, какие видения им посылали орехи. Джаспер нашёл их ещё вчера, галлюциногенные орехи, которые росли на краю леса. Беллами и Кларк уже ушли за оружием, прихватив с собой заготовки, которые Монти сделал из орехов. Блейк осталась в лагере. Она сидела у костра и смотрела, как мир вокруг неё сходит с ума. Сначала она подумала, что это новая болезнь. Или что в воздухе что-то ядовитое. Но потом Джаспер подбежал к ней, бледный, с расширенными зрачками, и закричал, что Земляне везде в лесу, за оградой, в кустах, они окружили лагерь и сейчас нападут. — Джаспер, — сказала Блейк, глядя ему в глаза. — Здесь нет Землян. — Ты не видишь? — он размахивал руками, указывая на пустоту. — Они там! И там! Они ждут! — Джаспер, посмотри на меня, — Блейк взяла его за плечи, заставила замереть. — Ты слышишь меня? — Да, но они… — Их нет. Это орехи. Ты съел орехи. Они вызывают галлюцинации. Джаспер смотрела на неё, моргал, пытался сфокусировать взгляд. — Но я видел… — Знаю. — Блейк огляделась, нашла на земле длинную палку, сунула ему в руки. — Держи это. — Что? — Если ты будешь держать палку, Земляне тебя не увидят. Это амулет. Старый секрет выживших. Проверено. Джаспер посмотрел на палку, потом на Блейк, потом снова на палку. Его глаза всё ещё бегали, но палку он сжал. — Серьёзно? — Серьёзно. Просто стой здесь и не двигайся. И никому не говори про палку. Иначе секрет раскроется.

Хотелось улыбнуться или посмеяться с каким серьезным лицом это происходит.  Но Джаспер верит. Он хочет верить. И это удержит его здесь, пока я делаю то, что нужно.

Джаспер кивнул и замер с палкой в руках, вглядываясь во всё. Блейк оставила его. Она пошла к Миллеру. Миллер стоял у входа в челнок, охраняя пленного Линкольна. Его глаза были такими же мутными, как у всех, кто успел попробовать орехи. Он смотрел куда-то вдаль и улыбался. — Миллер, — позвала Блейк. Он повернулся к ней. Не сразу. Медленно, будто сквозь сон. — А, Блейк. Ты чего не ела? Вкусно, между прочим. — Я не ем орехи, — ответила Блейк.  – Слушай, я тут нашла кое-что. Джаспер говорит, это усиливает эффект. Хочешь попробовать? Или присядь Она протянула ему горсть орехов. Миллер посмотрел, взял, не раздумывая. Съел. — Спасибо, — сказал он и снова уставился в пустоту и пошел, улыбаясь чему-то, чего Блейк не видела.

Он не заметит ничего. Через несколько минут он будет говорить с деревьями. Или с мёртвыми. Или с теми, кого нет.

Она нашла Октавию у ограды. Та стояла и смотрела на лес. Её лицо было напряжённым, пальцы белыми от того, как крепко она держала рукоять. — Момент, — сказала Блейк, подходя. — Сейчас. Финн и Рейвен заняты. Я не знаю ели ли они орехи. Но думаю не помешают.  — Да. Беллами и Кларк тоже ушли. Все, кто мог бы помешать, или под орехами.  Октавия повернулась к ней. — Ты уверена? — Уверена. Миллер уже не охраняет он видит свое воображение. Джаспер сторожит пустоту. Финн и Рейвен даже не заметят, если мы сделаем всё быстро. Октавия кивнула. Её глаза горели. — Я иду. — Я внизу. Если кто-то появится постучу. Они разошлись. Октавия поднялась наверх, к Линкольну. Блейк осталась внизу, вслушиваясь в тишину, в шаги, в дыхание лагеря, который спал или бродил в своих галлюцинациях. Они спустились вниз буквально через пару минут. Блейк стояла у выхода, прислонившись к стене, и смотрела на Миллера. Тот всё ещё разговаривал сам с собой, улыбаясь пустоте. — Всё чисто, — сказала Блейк. — Бегите. Октавия взяла Линкольна за руку. Его пальцы были холодными, но она не отпустила. Они выбежали из челнока. И в этот момент вышел Финн с палатки, смотря на людей. Он взглянул на уходящих Линкольна и Октавию, потом на Блейк которая не была под воздействием орех также как и он. Но она уже отвернулась.  Блейк выдохнула. Октавия и Линкольн уже скрылись в лесу. Она осталась одна. Смотрела в темноту. Блейк ждала её у челнока. Октавия вышла из леса, потом подошла к ней. Её лицо было спокойным, но Блейк видела, как дрожат её руки. — Ушёл? — спросила Блейк. — Ушёл. — Ты в порядке? — Нет. — Октавия посмотрела на небо. — Но это пройдёт. Они обнялись. Блейк чувствовала, как дрожит Октавия, как её сердце колотится. В лагере всё было спокойно. Орехи делали своё дело никто не заметил побега. Только Миллер, когда очнулся, закричал, что землянин исчез. Но было поздно. Линкольн был свободен. Блейк села у костра. Рядом с ней сидел Джаспер, всё ещё сжимая палку. — Земляне ушли? — спросил он. — Ушли, — ответила Блейк. — Ты их отпугнул. Джаспер улыбнулся и крепче сжал палку.

Мы сделали это. Теперь ждём. И посмотрим, что будет дальше.