Переселение

      По заснеженной роще тянулась длинная дорога, выдавленная не только лошадиными копытами, но и жгучей полосой. От неё разило жаром, металлом и улетучивающейся жизнью. Кровяная линия продолжала мазать снежную тропинку, уходящую вдаль.        С кобылы постепенно падало обмундирование, такое же запачканное, как безвольно висящий в седле наездник. Юноша едва мог сжимать ружьё, прижатое к груди. Оружие так и норовило скатиться куда-то в бок, но ладони старательно сжимали металл, чтобы не лишиться единственной защиты, которая постепенно превращалась в нужду.        Стало чудиться, словно вокруг разыгралось полчище бесов, готовых, стоит зазеваться, уволочь ружьё прямо из-под носа. Молодого воина тряхнуло от таких мыслей. Или от кочки, на которую наткнулась лошадь. Рана в животе заныла новой песней. Замёрзшая рука потянулась прикрыть и дыру от пули, но остановилась у самого края, чувствую, как густая кровь обжигает пальцы, липнет и сводит с ума.        Звуки вокруг не прекратились. Они лишь усилились, слились в безумие. Подкинули дров безрассудства так, что наездник скомандовал кобыле ускориться, словно они оба вообще могли пережить это. Но животное не могло не послушаться. Рвануло вперёд, что было мочи, и, едва сбавив темп, стало заваливаться на бок. Воин в седле не мог больше держаться. Скатился с умирающей лошади в небольшой овраг, который им не удалось пересечь. И наконец зажал дыру в себе хотя бы предплечьем. Ружьё стало лишь сильнее скользить.        Живот с раной, обмерзшие руки и ноги жгло болью, от чего погибающий солдат глухо стонал, уже не пытаясь выкарабкаться. Интуитивно закрыв глаза, юноша тяжело задышал, хватаясь за деревянный крест на длинной верёвке. Ладонь сжала оберег, а губы стали сдавленно бормотать слова о спасении, помощи или хоть быстрой кончине, чтобы больше не мучиться на этом свете, когда снег рядом вдруг заскрипел.        Заскрипел, зашуршал, проваливаясь под натисками чьих-то неловких шагов. А молодой воин даже глаза раскрыть не мог, чтобы увидеть, кто или что принесёт ему смерть. Как обойдётся судьба с его лошадью. Однако вместо быстрой расправы от дикого зверя или врага, солдат ощутил, как чьи-то худые пальцы бережно раскрывают его ладонь. Так мародёры обдирают своих едва погибших жертв, желая наживиться на тех, кому терять уже нечего. Заледенелые руки же не смогли сопротивляться: слабо раскрылись, обнажили вид на самый обычный крестьянский крест. Колец, стрелковых защит и прочих украшений на руках уже не было, всё оно попадало ещё на окровавленной тропинке, когда пальцы стали белеть на морозе. Ничего полезного для вора здесь не будет. По крайней мере так посчитал Табаки.        Но в ту же секунду засомневался в своих догадках, когда деревянное распятие выудили из руки, потянули за верёвочку на шее и за миг избавили от последнего оберега. Даже ружьё теперь не могло защитить. Сил держать его просто не осталось. Пусть теперь его ценности послужат кому-то другому.       —Так нужно, я вас спасу, просто не говорите больше об этом кресте, я вас очень прошу, - зашептал незнакомый мягкий голос, проваливающийся куда-то глубоко-глубоко в ухо.        Так Шакал ощущал себя на колокольне, когда оказывался под самым большим куполом колокола. Разговаривать там было нельзя, зато, если хорошо постараться, можно было услышать голоса ангелов. Звучат они не от церковной музыки, не от удара язычка по металлическим стенкам, а от человеческих мыслей. Там и рождаются эти голоса: слышать их можно только глубоко в голове. Куда и погрузился солдат, уже почти не чувствуя, как бережно обращаются с ним чужие руки.        Неизвестный человек ещё пару раз окликнул юношу в мундире, но тот перестал отвечать совсем, от чего на сердце сделалось страшно. Хрупкая жизнь могла вот-вот оборваться, поэтому, превозмогая беспокойство, незнакомец приблизился к чужому лицу, прислушался, дышит ли ещё солдат, а убедившись, наконец вздохнул с облегчением.        Рану незнакомец обтянул своим широким поясом, сложил руки воина на груди и закутал того поплотнее в свою шерстяную шаль, а затем принялся молиться. Шептал заученные тексты, бросая встревоженные взгляды на бледное лицо, пока раненный слабо не зашевелился. Значит, пришло время. Неизвестный юноша приподнял чужую спину от боковины оврага, завёл руки под колени погибающего и уже собирался поднять, как вдруг услышал знакомые голоса.       —Македонский! На сегодня сбор хвои заканчивается, нужно возвращаться в храм, - проскрипел властный силуэт поодаль от оврага, —Где ты?        Перепугавшийся служитель тут же опустил солдата на дно оврага. Задрал свою рясу до колена и привязал срезанный крест к ноге, затем быстро скрыв белой тканью. Лучше было выбираться из оврага, не злить старших служителей и не давать повода заглянуть в яму. Он уже сделал всё, что сумел за это время, дальше был бой только для этого солдата.        Но не успел Македонский выкарабкаться на заснеженную полянку, как его уже стал выцеплять старший. Волк услужливо подцепил чужие руки, потянул на себя и поставил у бока, с насмешливым подозрением осматривая веснушчатое лицо.       —Что забыл там? Что-то с лошади скатилось? Ты же знаешь, что мы не касаемся таких вещей, - брезгливо указал мужчина.       —Ничего не трогал, туда ветки скатились, не нашёл их снова, - содрогаясь, ответил младший служитель, не в силах сопротивляться чему-либо.       —А это что? - кивком указал на кровавый след Волк, —Ты смолчал о человеке? Он ещё жив?        Крепкая рука на худом плече болезненно сжалась.       —Не успел сказать, - прошептали в ответ.       —Кажется, ещё живой... Это наш шанс. Твой старец будет гордиться тобой в кои-то веки, - насмешливо кинул мужчина, а после властно заголосил, —Эй! Сюда! Тут раненый!        И тотчас на оклик сбежались одинаково разодетые, бритоголовые служители храма. Как послушные псы закивали, заводили головами под указания главного, а затем лавиной бросились в овраг, чтобы достать оттуда умирающего солдата. Волк же участвовать в работах не собирался. Притянул к себе Македонского, хищно ухмыльнувшись, а затем направился с ним по узко протоптанной дорожке к зарослям.       —Ты, вероятно, уже успел замёрзнуть? Сегодня морозит сильнее любого зимнего дня, а тут на этот мешок с костями пришлось сбросить одёжку, - заговорчески начал мужчина, смещая руку всё ниже, —Ничего, я согрею, пока будем идти.        Младший служитель не сопротивлялся. Всегда застывал, когда хищная пасть так неприятно приближалась. Когда руки Волка зажимали сильнее обычного, когда чужая голова нависала прямо над ухом. Македонский просто застывал от ужаса, молился, чтобы всё это закончилось, но никогда известные ему божества не отвечали. Никогда не спасали от нападок, зато помогали стоило ему только помолиться за чью-то жизнь.        Сколько себя помнил, всю жизнь он прожил среди ряс, жёлтых коптящих свечей и божественных фресок. Так предписывали ему все: дед, судьба, а теперь и помощник старика. Слишком много в Македонском было того божественного, до чего людям хотелось дотянуться, присвоить себе и скрыть. Поэтому храм до сих пор возвышался среди лесных зарослей. Прятался от неугодных глаз, но с радостью встречал каждого прихожанина, готового положить жизнь за их общее дело.        Дело - о переселении души. По мнению деда, каждый человек являлся всего лишь сосудом. Кто-то более чистым, за что был награждён даром, как например Македонский, а кто-то загрязненным и вероуклончивым. За это после смерти полагалось высшее наказание - бесконечно усиливающиеся муки, от которых не сбежать, не улететь, не уплыть. Не замолить их и не выпросить прощение за свои грехи. Но избежать подобной кары было возможно.        С самого рождения Македонского его старик стал искать способ спасти себя от божьего наказания. Перебрал тысячи текстов, перепробовал разные молитвы, пока не сумел найти древнее писание о переселении душ. С того момента всё пошло под откос. Много раз старик с последователями пробовали провести обряд, однако ни в один из разов не получалось. Дед винил во всём спустившегося ангела, который был недостаточно чист, поэтому постоянно заставлял отстирывать свою душу от зла и грязи.        Но истинной виной стало то, что обряду вечно не доставало фрагмента. Сосудом не могла послужить обыкновенная душа. Им не сумеет стать убиенный. Для завершения цикла переселения нужны не только ангельские силы. Нужна жертва. Беспомощный мученик, жаждущий единственного спасения, чище в своих желаниях тех, кто желает переселиться. Его тело послужит идеальным сосудом, но отыскать такое - было весьма сложно. Пока не пришла война.        Она уносила за собой жизни. Сметала тысячи душ и сосудов, но оставляла мучеников. Которые всё равно не подходили. Не каждый из них готов был так просто распрощаться с жизнью, а значит, те люди были так же нечестивы, как и их желания. Поэтому нужен был особый случай.        Настолько особый, что спустить его до адептов храма мог сам ангел, случайно отыскавший умирающего солдата. Его жизнь колебалась совсем на грани, но даже так последователи слышали его тщетные прошения о быстрой гибели. И стоит им только немного привести в порядок воина, как можно будет начинать ритуал.        О котором в то же мгновение сообщили главе храма. Старик не мог нарадоваться тому, что чудотворец их пристанища наконец привнёс настоящую пользу для дома. Сегодня Македонский был награждён послаблениями. Никаких уборочных работ после обеда, никаких исповедей и слушаний, только приведение мученика в надлежащий вид. Не стоило портить хороший сосуд случайной смертью. Гибель не должна была так сильно дышать в затылок, поэтому все силы чудотворца дед решил спустить на воина.        Помещённого теперь в одну из низких башен храма. В одиночной келье едва помещалось два человека, поэтому Македонскому никто не мешал. За ним просто наблюдательно следили. Не прямо за дверью или через щели. Просто создавали ощущение невидимых глаз, от которых даже бессознательному солдату, казалось, делалось не по себе.        Но работать всё равно приходилось. Руки загипнотизировано смачивали тряпку в тазу с ледяной водой, проводили по краям раны, пока бледное лицо лежачего искажалось болью. Самыми страшными людьми Македонскому всегда чудились последователи храма и солдаты, которых они приводили. Но этот воин казался совершенно другим. Когда чудотворец нашёл его, то даже ружьё не внушило опасности. Мундир с позолоченными пуговицами не заставил отступить. До слуха тогда донеслись мольбы о помощи. Никому не мог навредить погибающий человек. Сострадание взяло своё. Ему не хотелось обрекать совсем молодого человека на гибель, не хотелось оставлять в беде. И, будь у них время, Македонский обязательно вывел бы солдата к ближайшей деревне, чтобы тот больше никогда не застал ни боя, ни храма, но удача обошла их обоих стороной.        Заперла в холодной келье, где приходилось бороться со смертью. Подкидывать дрова в печь, кутать бледного воина в шерстяные одеяла и ждать. Хоть единого звука, хоть единого движения. Но незнакомый человек как на зло даже особых признаков жизни не подавал. Только размеренно, тяжело дышал.        От чего в голову пришла мысль, что тепла до сих пор недостаточно. Деревяшки снова полетели в печь, железная дверца закрылась, а ангел храма присел на край кровати, осматривая чужое лицо.        Никакой последователь переселения не был схож с воином. Кожа его была на деле совсем не бледная, а замёрзшая и увядшая. Волосы необычные клубились у лица, скатывались в волны, как на любимой фреске о море. Но как бы сильно не приманивал чужеродный солдат, Македонский не позволял себе лишний раз присматриваться так тщательно. Будто их однобокие переглядки могли спугнуть возвращение духа.        И на мгновение чудотворцу показалось, что так и есть, когда на один мимолётный взгляд юноша на кровати дёрнулся, попытался завалиться на бок, подтягивая руки к животу. Чудотворец от того тоже встрепенулся: вздрогнул, опустил глаза и тихонько уложил воина обратно на спину. Затем собрался вытянуть чужие руки вдоль туловища, но, коснувшись всё ещё замёрзшей руки, сдался. Вложил чужие ладони в свои, подсел поближе и склонился. Выдул горячий воздух на их сложенные вместе руки, а затем ещё раз, и ещё, пока их покой не потревожили скрипом.        Дверь распахнулась под волевым натиском Волка. Рослый мужчина ввалился в маленький проход и тут же нахмурился, заметив, как руки чудотворца дернулись в неизвестном направлении.       —Чем это ты тут занимаешься? - с подозрением затянулся помощник деда.       —Мне было велено привести его в порядок, - стушевался чудотворец, когда крупная фигура просочилась в маленькую келью.       —И что ты с ним делаешь? Разве не знаешь, что это грех, Македонский? - насмешливо бросил Волк, закрывая дверь за ручку железным прутом.       —Ничего, просто проверил, - выговорил чудотворец, отсаживающийся всё дальше к печке.       —Сколько раз такое уже было? Неужели для тебя такой секрет, что мужеложство — это грешно? - не отступил старший служитель.        Больше не имело смысла даже пробовать что-то отвечать. Мужчина не слушал, не хотел услышать. Продолжал гнуть своё, оказываясь в неприятной близости. Его загрубевшие пальцы схватили за лицо, крепко сжали и подтянули к себе так легко, слово служитель перед ним превратился в безвольную тряпичную куклу. Волк наклонился, опаляя своим жаром, потянулся рукой сжать чужое бедро. А затем стал осквернять веснушчатую шею опошленными поцелуями и следами зубов, пока застывший Македонский зажмурился и задержал дыхание, надеясь исчезнуть.        Рука Волка тем временем поползла ниже, уже готовясь заползти под рясу, прямо к колену, на котором висел чужой крест, пока младший служитель не дёрнул ногой от неожиданности. Всполошил его голос раненого незнакомца, который взывал о помощи, снова пытаясь поменять положение.        Стоило Македонскому лишь задуматься о том, как его поведение разозлит помощника деда, как мысль тут же проигралась. Взбешённый неожиданной непокорностью и присутствием капризного постороннего мужчина лишь крепче сжал худое лицо ангела и приложил к горячему металлическому выступу у печи. После чего старший служитель оттолкнул чудотворца и испарился из кельи, оставив внутри небольшую долю хаоса.        И как только Волк исчез, проклятие заморозки спало с Македонского. Тот приложил руку к обожжённому уху, но сразу поморщился. Весь сжался и сделался ещё меньше обычного, приходя в себя от внимания помощника деда. Несмотря на привычность, плакать хотелось каждый раз, когда такое происходило. Иногда мужчина заходил дальше, иногда не доходило и до касаний, всё дело везения. Или чужого присутствия рядом.        Как сейчас, когда дикого зверя спугнул еле живой солдат, всё же завалившийся чуть на бок. Дышать ему стало от того явно сложнее, но юноша даже и не думал возвращаться на спину. Слабо шевелил руками, проводя по кровати около себя.       —Ружьё... Где оно? - прохрипел незнакомец.       —Я не знаю, простите, - не без испуга ответил чудотворец, —Вам надо лечь обратно, пожалуйста.       —Помоги мне, патроны там ещё остались, просто помоги мне, - воззвал молодой человек, делая паузы чуть ли не через слово.        Сердце снова сжалось перед этим воином. Ранее никогда не встречалось Македонскому такое отчаяние, бессилие и измученность, от чего на место душащего страха приходило беспокойство, перемешанное со стыдом за себя. Несмотря на сочувствие, помогать солдату было ещё как-то немного боязно, словно он превратится в очередного Волка, оборвёт и без того беспросветную жизнь. Но ведь в этот раз воин спас от нападок хищника, неужели он сумеет перекинуться в такого же зверя?        Уточнять у себя дальше чудотворец не стал. Переместил юношу обратно на спину, а затем стал подкладывать под чужую спину подушки, набитые соломой.       —Вы меня спасли, а я вам здесь помочь уже не смогу: они убьют вас, - прошептал Македонский.       —Сил нет уже жить, закончи мои мучения, прошу, - снова стал просить солдат, придерживаясь за рану.        Младший служитель уже собирался покинуть келью, как вдруг расслышал в чужих словах подсказку. Присел около кровати, чуть наклонился и стал шептать так, чтобы ни одна живая душа, кроме них двоих, не услышала:       —Скажите наоборот, мол, жить хотите. Очень вас прошу. Проситесь на службу, на кухню, куда-нибудь здесь. Я вам помогу.       —Что? - пробормотал мученик.       —Болеть больше не будет, я клянусь, просто поборитесь за свою жизнь и вы, пожалуйста, - не без робости попытался настоять Македонский, невесомо приложив ладонь к чужой ране.        И в какой-то момент у него получилось бы даже заверить, заговорить воина. Убедить в правильности этого выбора сразу, если бы не голоса за дверью.        Дед ждал его.