Переселение

      Коридор в обитель старика встретил Македонского холодом. Окна были распахнуты наружу, проливали немного свет на мрачный тракт к ядру храма, но не спасали от беспокойства своим свечением. Казалось, будто святые с картин в переходе жалели и одновременно насмехались над ним, уже зная, по какому поводу его вызывает дед.        Дожидающийся в самом конце тракта. Старик всегда встречал на входе в покои. Отпирал дверь железным ключом из забитой связки и запускал гостей первыми, только после заходя за ними. Но в этот раз Македонский почувствовал неладное, когда фигура дела проскользнула внутрь первая. Тяжеленную дверь пришлось прикрыть самому.       —Что там с солдатом? Не убил его? - начал старик, отойдя к единственному не зарешëтчатому окну.       —Будет живой, как велено, - сдержанно пробормотал гость, ошивающийся у двери.       —Тогда ближе к делу, - сморщенная рука с хлопком распахнула книгу, —Ты должен подготовиться к обряду. Если снова предстанешь в таком виде, то боги накажут не только тебя, но и невинных, это ясно?        Македонский кивнул, собравшись уже уходить, как дед вдруг продолжил:       —И ещё. Ты ведь не думал, что я оставлю это без внимания?        Мурашки побежали вниз по спине. Спустились к ногам и заплясали у подвязанного креста, защипали колено. Руки сложились в замок, чтобы не выдать взволнованную дрожь. Прядь волос качнулась на глаза, а взгляд мгновенно упал в пол, выставляя Македонского ещё более виноватым в чём-то.        И то заметил его старик, тут же стукнувший книжным переплётом по голове.       —О чем снова думаешь? Хватит уже витать в облаках, это портит твою душу, ясно? Как такого грешника отдали на воспитание именно мне... - ворчал дед, —Или снова что-то украл с обеда, а теперь стыдно? Всех этих шавок уличных поубиваю, если вы не перестанете их кормить.       —Я понял, - зашептал Македонский, соглашаясь уже со всеми словами главы храма.       —Бестолочь нечистая. Закончу твой покой раньше, значит. После ужина отправишься с Волком подготавливать залы. А то что-то ты часто стал отлынивать, уже даже помощники на тебя доносят!        И несмотря на услышанное, выдохнуть удалось с облегчением. Никто не заподозрил его в грехе, никто не сдал его по-настоящему. Мгновение покоя всё-таки наступило, поэтому откланявшись деду, Македонский толкнул дверь, которая слишком легко поддалась.        Из-за пары рук. Стремительно тянувших с другой стороны. Служители тут же упали на колени и стали просить прощения, от чего внук главы храма отшатнулся, с непониманием обернувшись на старика. А дед лишь махнул рукой, веля гостям не мямлить, а излагать по делу.       —Его душу запятнали! Соврал он нам! Не тот! - наперебой заверещала напуганная парочка, от чего глава храма только сильнее нахмурился.       —Что у вас, черт возьми, снова случилось? Кто-то один, живо, - почерневший кривой палец ткнул в одного из мужчин.       —Викарий велел принести раненому священных яств, а когда мы зашли, тот стал просить на ноги его поднять, работы дать, - пролепетал один из упавших служителей.        Но в ответ гости больше не услышали слов. Главный епископ сжал старческие руки в кулаки и ударил ими по столу, заставив прибежавших отползти назад.       —Черти скользкие! Кто из вас осквернил его душу? Кто посмел?! - рычал старик, исподлобья осматривая присутствующих.       —Кроме ангела никто раненого не посещал, - зашептались меж собой служители.       —Тогда вон отсюда! А с тобой мы ещё не закончили, - прошипел дед, тяжёлым шагом направившись к застывшему внуку.        А след недавних гостей к тому моменту уже простыл. Дверь заперлась, превратив покои главы храма в капкан, выбраться из которого живым невозможно.       —Кто тебя таким выродком создал? Кто дал право грешить? - грубо бросал епископ, хватаясь за чужие волосы, потряхивая юношу, —Что ты с ним сделал, черт тебя дери?        Отвечать было бесполезно. Старик хотел услышать что-то стоящее, чем не являлись оправдания или правда. Которая, к тому же, доказывала бы вину Македонского.       —Что ты смолк, грешная сука? Может мне заставить тебя разговаривать? Заставить ответить за свои грехи? Всё в твоих поганых руках копится... - шипел дед, таская своего воспитанника по всем покоям, пока взгляд не зацепился за стол, —Вот мы это и исправим.        Обхватив чужое запястье покрепче, старик схватился за письменный нож, когда внук вдруг стал испуганно дёргаться.       —Не надо, пожалуйста! Умоляю, я всё исправлю, исправлю! Прошу тебя! - взмолился Македонский.        Но епископ не прекратил. Больно наступил на чужую ногу и продолжил давить, пока младший служитель не стал оседать на пол. Тогда-то резной нож и занесся над веснушчатой рукой.       —Видишь? На ней пятна всех твоих грехов, их даже не пересчитать! За эту добродетель ты будешь должен мне до конца своей жизни, - подытожил старик, после ударив лезвием по безымянному пальцу.        Две фаланги отлетели к священному писанию об обряде, окрасили боковины страниц в кроваво-красный, пока внук епископа кричал от ужаса. Боль ещё не успела пробить барьер шока, который застыл на лице Македонского. Но главе не понравилось и это. Старческий, неожиданно сильный кулак ударил по лицу, заставил свалиться на пол.       —Замолчи, когда я вершу твоё очищение! Или хочешь, чтобы я вознёс тебя? Такое проклятие нам послали, чтобы исключить недостойных, но ты уничтожаешь даже лучшие варианты, отродье, - ругался дед, выволакивая внука за ухо из своих покоев, —Эй, вы! Бросьте его в подвал! Пусть подумает перед покаянием.        И двое случайных чтецов, как заведенные, последовали указанию епископа: потащили Македонского в нижние залы храма. Пока сам младший служитель тщетно пытался держаться за обрубок пальца, куда пульсацией начинала стекаться боль.        Но полноценно она зазвенела в ране лишь с наступлением ночи, когда подвалы опустели, лампы погасли, а холод стал забиваться через щели в стенах. Оставшуюся фалангу рвало и резало, давило, как под тяжёлым дедовским ботинком. Белый платок уже давно превратился в красный. В мокрый. В грязный. В таком состоянии тряпка уже не спасала, а заставляла чуть ли не лезть на стену, когда на рану в очередной раз попадало что-то инородное.        Голова стояла ватная, вздутая. На скуле остался красный фирменный знак старика. Скоро отметина превратится в фиолетовую, и тогда всем станет понятна тяжесть совершенного поступка. За который сквозь боль пытался исповедоваться Македонский.        Шептал, прерываясь, когда муки становились невыносимыми, умолял и просил о прощении, не забывая помолиться за того, кого также мог настигнуть гнев епископа. Младший служитель больше не знал, как сложится судьба солдата, поэтому отчаянно молился и за его благополучие.        За что был награждён слабым свечением в конце коридора. Тёплый свет разливался от совсем маленькой свечки, но дарил столько надежды, что Македонский на коленях подполз к решёткам своей клетки, едва различая чей-то силуэт. Затуманенное болью сознание рисовало неожиданно окрепшего, поднявшегося воина, отмеряющего восковой свечой считанные шаги до узника. Даже муки стали воображаемо отступать, когда свет приблизился. Невольно служитель протянул за решётку правую руку, когда на неё вдруг капнул горячий воск.       —Фу, убери от меня свои лапы, - сморщился Волк, отводя свечу чуть в бок, —Я, разумеется, пришёл тебя спасти, но это уродство тебя не красит.        Надежда раненым ангелом разбилась об пол, когда глаза наконец различили в выдуманном солдатском силуэте викария. Тот улыбался зубами, глядя сверху вниз, водил свечой в темноте и словно ждал чего-то.       —Я тебя отсюда заберу, выпущу и даже до кельи провожу, но сейчас, извини, не благодетельное время, а то значит, зло совершаю? - протянул мужчина, присаживаясь напротив узника.       —У меня нечего тебе дать, - привычно безо лжи ответил Македонский.       —Есть-есть, конечно, есть. Ты же знаешь, что мне нужно, а всё бегаешь. Почему мне приходится тебя ловить? - со смешком закатил глаза Волк, отпирая ключом решётчатую дверь, —Вставай, ну же, хватит грязь собирать.        И младший служитель послушно встал. Иначе не мог. Оставаться здесь или слушаться Волка – всё равно, что выбирать, как прийти к одному обрыву. Перед смертью не надышишься.        Викарий тут же взял за левую руку и потянул на себя, заставил Македонского прижаться. Потушил свечку, спрятал в карман восковой остаток и стал расстегивать пуговицы чужой рясы. Освободившейся рукой сразу полез под ткань, хозяйничая, как над вещью. Грубо щупая и сжимая, как куклу. Но и на этом Волку было мало. Он с ненасытностью стал целовать, кусать, пока вовсе не прокусил губу до крови, от чего только сильнее заулыбался. Ведь Македонский не двигался, будто даже не дышал, только правую руку зажимал в кулаке, да и то подальше от викария.       —Видишь, какой ты бываешь правильный, когда слушаешься, кого нужно? И старик больше не обидит, если продолжишь мне помогать, услышал? Вернёмся в комнату, тут мне не нравится, - хищно протянул мужчина, схватившись за чужую ладонь прежде, чем потащить за собой безвольного служителя.        Так и добрались почти до покоев Волка, если бы не гулкий голос, доносящийся с лестницы. Здесь напрягся даже викарий, тут же бросивший веснушчатую руку.       —Кто там? Почему бродите после отступления ко сну? Мне донести об этом нашему главе? - раздражённо выпалил мужчина.       —Там только тот солдат, - прошептал Македонский, не поднимая головы.       —Снова он всё портит, - огрызнулся викарий, —Плевать, идём уже.       —Мне надо вернуть всё, как было. Иначе обряда не будет, - беспокойно выговорил младший служитель.       —Не будет? - вдруг возмутился Волк, тут же закатывая глаза, —Значит угомони его. Но за тобой должок. Я приду за ним позже.        Зашагал прочь к своим покоям помощник старика. В этот раз Македонского сопроводила невиданная удача, словно вознаграждение за все молитвы, вышептанные за чужую жизнь. Словно тот огонёк, давший надежду в нижних залах, снова попытался разжечь её тем же.        Но в этот раз верить было сложнее. Пусть Волк уже и скрылся. Подниматься в келью раненого было душевным испытанием. Ступень за ступенью и страх накатывал пуще прежнего. А у двери и вовсе охватил так, что младшего служителя скрутило. Возможно, все-таки от боли в обрубке, но сам он ощущал лишь странную угрозу, исходившую от кельи. Оттуда тянуло подозрительным теплом, ненастоящим тусклым светом, словно всё вновь пыталось обмануть Македонского. Вдруг вспомнившего обещание Волка. Вернуться туда или шагнуть к новой опасности было так равносильно, что полноценная ладонь прокрутила ручку и наконец впустила внука главы храма.        Щеки обдало теплом от печи, где ещё горели дрова. Глаза не порезало от ослепляющего света. Напротив, в лёгких потёмках было легче привыкнуть к лучам огня, падавшим на лицо раненого.        Солдат лежал, придерживаясь за рану, но совсем не обернулся на вошедшего. Просто подал голос в ответ на шаги.       —Воды. Иначе совсем уморюсь здесь. Я хотел уйти быстрее, без этих мук, - попросил воин.        Македонский же решил вовсе молчать, взял с печи деревянный ковш с водой, присел на край кровати и пододвинулся к раненому. Одной рукой приподнял его, а затем помог напиться, пока не ощутил, что руки солдата куда-то пропали.        И нашлись через секунду прямо у груди. Застегивающими раскрытые пуговицы так медленно и почти незаметно, что ангел замер в недоумении и страхе.       —Не надо так ходить, ещё встретишь «его», поэтому не надо, да? - кивнул юноша с койки и снова очутился спиной на постели.        В ответ также безмолвно кивнули. Македонскому сделалось так непривычно и стыдно, что тело само поспешило к двери.       —Не убьете меня здесь? Сил больше нет с этим бороться, не могу, жизнь всю последнюю высасывают, а убить не могут, - выпалил воин, глядя куда-то в стену.       —До утра потерпите, очень прошу, - совестливо ответил служитель, чуть погодя добавив, —Я за вас помолюсь.        После чего ушёл в свою келью, где скрылся до самого утра. Промолился до выхода луны на небо, а затем лёг в кровать. Всё ворочался и поднимался, зажимал ноющий палец, который не давал сомкнуть глаз до самой утренней молитвы, к которой только и удалось задремать. И то совсем ненадолго.        Подняли криком, вызволили в общий зал и зажали в толпе, где монотонные шепотки слились в головное гудение. Закружили в ватности и слабости от бессония, а затем и вовсе чуть не уронили, когда на одном из балконов Македонскому почудился силуэт в мундире.        Земля будто ушла из-под ног. Холод прошёлся не только по затылку, где волосы встали дыбом, но и по ногам, от чего стало вовсе не по себе. Новый страх заполонил голову потопом. Образ воина стал чудиться в любых мелочах, не отпускал и хватал за рукава, вынуждая обернуться, выглянуть или приблизиться.        К краю толпы. Где Македонский отпросился справить нужду, пообещав перевыполнить сверх обязанностей всё, что попросят, на что, разумеется, получил согласие. И поспешил скрыться в соседних залах. Отдалиться от померещевшегося силуэта, будто намеренно не отстающего даже тут.        Фигура воина вернулась за служителем в форме криков. В молельном зале заверещали, заохали и заахали, стали шуршать и топтаться, торопиться так, что уже скоро волна изумленных последователей захлестнула Македонского, выволокла обратно и приковала его взгляд к балкону, где уже возвышался Волк и по-настоящему стоящий на своих двоих солдат.        «Он сказал это настоящее чудо», - шептали одни. «Волк сказал, что этот спасёт нас», - отвечали другие. Служители не могли уняться, только и говорили о каком-то чуде, о словах викария, пока он сам не подал голос.       —Этот человек избранный! Сами боги подарили нам его, чтобы спасти души всех присутствующих! Наш уважаемый глава велел подготовить храм к празднеству.        И молельный зал взорвался от восторга. Зашумел благодарностью, склонился под балконами и наполнился настоящей радостью. Которой, от чего-то совсем не было на лице солдата. Тот вглядывался куда-то в полчище людей, ещё держался за место раны и переговаривался о чём-то с Волком.        Велевшем к тому моменту всем разойтись. И толпа заповиновалась на руку Македонскому. Отделила его от двух его страхов, заставила заняться делом. Привела в залы со статуями священных. Их было велено оттереть до блеска, поэтому младший служитель тут же принялся за работу.        Начал с самых дальних статуй, проходясь тряпкой с самых низов. Огибая свечи и таблички с писаниями. Проводя сырой тканью по крыльям, платью и платформе безымянного ангела. Пока дело не дошло до рук. Было так странно проходиться по цельным пальцам, когда собственная рука не досчитывала одного. Хотя одновременно с этим наступало облегчение, что старик ограничился лишь единым пальцем, что не отдал на растерзание Волку и не выкинул из дому, давно превратившегося в душащую клетку. Может именно его покровитель, этот каменный ангел, спас во вчерашнюю ночь от отсечения целой руки. Спас от нападок викария и послал только одну бессонную ночь, вместо мучительной гибели в крохотной келье. Думой за думой, юноша стал молиться своему спасителю.        Однако отвлекли его голоса, смолкшие на входе в зал. Показалось, словно и сюда могли отослать помощников, чтобы дело пошло быстрее. Но интуиция вновь подвела, подставила Македонского, когда на талию легли грубые руки. Тотчас снявшие младшего служителя с платформы ангела. И, Македонский был готов поклясться, даже руки викария заскалились, когда разворачивали жертву к тебе.       —Что же ты вчера такого сделал, что сегодня этот человечишка встал? Уж как долго объяснялся я твоему старику, - с наигранным недовольством, но честным подозрением прошептал на ухо Волк.       —Ничего, дал воды и ушёл, - смиренно ответили ему.       —Как некрасиво врать перед покаянием. Сколько уже согрешил с ним, предав меня, а? Пока я тут твою шкуру прикрываю, - вдруг зашипел викарий, сжав чужие бёдра.        Но Македонский лишь боязно покачал головой. Слова снова застряли где-то в горле. Сглотнулись и растворились в испуге, когда руки Волка неприятно поползли назад, снова сжали и заставили притесниться к статуе.       —Хватит врать мне. Твой покровитель не простит этого, особенно, когда наблюдает за тобой, видишь? Он чувствует в тебе эту грязь, - ревностно прорычал викарий.        —И какую ещё грязь? - вдруг раздалось в конце коридора.        Волк тут же отпрянул от Македонского, выглянул из-за статуи священного зверя и сделался снова притворно-обаятельным.       —С рук. Наши статуи запрещается омывать такими руками, даже эти болезные пятна - всё это нужно отмыть, - произнёс мужчина, когда низкий силуэт солдата приблизился к каменному ангелу.       —Так ведь то - веснушки, солнце своих избранников ими одаривает, не слыхали? И что же, даже боги с вами о том не говорят? Или то вы плохо слушаете? - усмехнулся воин.       —Ни в коем случае. Он прокаженный. Его нельзя так часто касаться, иначе оба не переживете эту заразу, - отмахнулся помощник епископа.       —И что же ему доверили такую работу? Опасно это, как не посмотри, а я с таким управлюсь, если доверите. Вас ведь ещё у главы ждут - не дождутся, как я услышал, - кивнул на дверь солдат.       —Если силы не покидают вас, приступайте, а этот чин пусть идёт двор расчищать, - бросил Волк, после чего зашагал к выходу, обдав раненого зловещим эфиром.        Дверь в зал со статуями хлопнула. А солдат наконец сумел приблизиться к младшему служителю, забившемуся к низу платформы ангела.       —Настырный этот, как звать его? Даже утруждаться нечего, чтобы запоминать, да? - хмыкнул юноша, пытаясь привлечь хоть толику внимания, —Живой? Совсем притих со вчера, авось, напугал я тебя? Сам не знаю, как случилось, что с ночи умирать собирался, а с утра жизнь не то вдохнули, не то силком запихнули в меня; хорошо за меня помолился, значит? Спасибо тебе.        Македонский лишь молчаливо кивнул, когда вдруг незнакомец протянул свою руку.       —Давай-давай, чего будешь о полы морозиться? Это знаешь сколько гадости потом возымеет? Вот и не надо знать, крепче сон будет, особенно у тебя; сегодня совсем усталый будто, - кивнул воин.        И младший служитель уже послушно потянулся подняться, как вдруг попытался отдернуть руку, но не успел. Цепкие пальцы схватили за правую ладошку, а глаза прилипли к обрубку.        Но от того солдат совсем потерял хватку, так что рука уже скоро спряталась под длинный рукав, откуда теперь выглядывала только тряпка. Да и сам Македонский скрылся за статуей ангела, притворившись, будто ничего и не случалось.       —Как звать тебя? - назойливо и отвлечённо поинтересовался воин.       —Македонский, - наотмашь бросил служитель, опускаясь на пол уже за каменной фигурой.       —А я Шакал-Табаки, вдруг тебе это всё-таки станет хоть немного любопытно, - шумно выдохнул юноша, —Ты, Македонский, ружья моего не находил? Нужное оно мне, даже не представляешь как, а у тебя душа добрая, видать, может и его ты спас?        В ответ раздалось только молчание. И младший служитель уже решил, что солдат ушёл восвояси, как, выглянув, заметил, что тот также принялся за работу.       —Скучно, до ужаса скучно, наверное, одному отмывать тут всё? Тоскливо и серо как-то сразу на сердце, но я уж своей компанией скрашу тут тебе дело, договорились? А ты, не знаю, скажи мне, чего такого задумал, что я, даже извернувшись, голову ломаю, не знаю что?        Но Македонский даже не дослушал. Выскочил из-за статуи и понёсся к выходу, когда тревога заполнила собой до ушей. Забила панику во все уголки да так, что таз с водой чуть не опрокинулся, когда служитель испарялся из зала. Становился далёким и не подвластным этим заговорческим речам, этим раскрепощенным манерам.        И беспокойство это наверняка спало с того, когда стало ясно, что ни погони, ни преследования не возникло. Табаки остался у каменной фигуры, задумчиво проводя по холодной пятерне ангела.