Переселение

      Холод рвал покоцанные руки. Насаживал в поврежденную кожу ледяные стекла. Так же, как и лопата, оставившая на ладонях не мало болючих заноз. И что хуже, первое время, казалось, что зря. Зря были пройдены те труды и страдания. Зря был раскидан снег с чужого двора, зря железный наконечник мученически пробивал промерзшую землю.        Но Македонский ни разу не бросил своего занятия. Упрямо раскапывал яму, иногда разгребая руками ледяные глыбы и земляные комки. Углублялся всё дальше, пока вовсе не переполз внутрь.        Стало теплее: ветер перестал кусать щеки, ноги ощутили какую-то сухость. Но внутри холод не стихал совершенно. Он нарастал с каждым отрытым кусочком земли. Комкался и оседал на сердце, пока не ударил колом. Яма была готова. А силы уже почти покинули его.        Перебирать промерзшими конечностями стало новым испытанием. Руки сделались деревянными, а ноги каменным. Первые путались и не слушались своего хозяина, а вторые тянули обратно за собой на самое дно. Тянули даже тогда, когда уже почти удалось пересилить утомление. Тянули и роняли. Выбивали остатки сил.        «Вот так и чувствуют себя покойники», - невольно проплыло сквозь мысли. «Вот так они и заканчивают. Так и ты закончишь», - догнало следом.        Македонский не видел, как ночь постепенно сходит за горизонт. Как звёзд становится меньше. Он едва ли мог слышать, как снежные вихри шумели над головой. Убаюкивали перед смертью. Перед тем, как поверх бывшего ангела похоронят подсохший труп девушки.        В голове снова разыгралась сценка. Озверевший Табаки, дергающийся и передвигающийся на четвереньках, голодно осматривает тело, о котором ещё недавно рассказывал такие живые истории. Шакал бросается, а Македонский ловит. Снова обеими руками. Держит так крепко, как раньше его самого удерживал Волк. И солдат в ответ вырывается. Исчезает. В той тьме, которая разверзлась над всей округой. Которая поглотила обезумевшего от горя военного.        Но это сумасшествие не давало покоя. Оно сводило с ума и самого дракона. Табаки не мог превратиться в чудовище, обезуметь так странно и неожиданно. Было в нём и без того что-то сумасшедшее и необъятное, но не зверское. Не кровожадное и не ненасытное. Не такое, как было в Волке.        Руки от одного этого упоминания сжались. Болезненно и колко, но решительно. Одревесневшие пальцы поползли вверх по земляной клетке, ноги невольно поднялись следом. Если Шакал вернётся, то кто-то должен остановить в нём это страшное и необъятное, чтобы позже он сам не пожалел о содеянном. Чтобы хоть кому-то из них не пришлось замаливать свои грехи.        Так и опустела могила. Охладела без живого тепла внутри ямы. Превратилась в простую пропасть, возле которой отлеживался замёрзший Македонский. Вымученный, но такой обнадеженный. Воспрявший духом, чтобы защитить чужую душу от греха. До Русалки он добрался действительно первым.        Прошёл по старому домику, задержав дыхание. Отыскал ткань побольше и поплотнее, а затем стал прятать тело девушки. Заматывать с такой осторожностью, что всё вокруг замерло. Кроме времени, которое неумолимо торопило бывшего ангела. Велело выносить ушедшую. Укладывать в могилу.        И тело Русалки вскоре по-настоящему закончило свой путь. Скрылось сперва в вырытой яме, затем под землёй, которой Македонский старался засыпать захоронение, а после и под снегом. Который в утренних лучах засеребрился одобрением. Честь Табаки была спасена перед Богом.        Никакое безумие больше не толкнет его на ужасы. А может и вовсе не случится. Может всё пережитое наконец окажется сном, а когда глаза откроются, они будут где-нибудь «дома». Где будет тепло и уютно. Где нет никаких кошмаров, из которых дракону так и не удалось выбраться. Даже под утро. Даже в заботах.        Македонский работал всю ночь, поэтому теперь не мог остановиться. Только действительно лечь и умереть от бессилия. Но не раньше того, как двор будет приведён в порядок. На случай, если Шакал объявится, не стоит пугать того внезапными изменениями в хозяйстве.        Периодически становилось совсем холодно, поэтому приходилось забегать в дом. Греться под большим одеялом. Внутри рухляди всё равно не было жара, окна пооткрывались наружу, а дверь и вовсе осталась распахнута, чтобы выветрить запашок мертвечины, который будто нарочно осел на руках могильщика.        И на который словно по зову сбежались падальщики. Тогда посреди снежных работ в спину ткнулось что-то острое и давящее. Тело по привычке застыло, боясь даже развернуться.       —Что ты здесь делаешь? - прорычало со спины медвежьим напором.        Слова просели куда-то в желудок, а вместе с ними вниз ушло и сердце дракона. Таким по-животному страшным мог быть только один человек.       —Я спрашиваю, что ты здесь забыл, - повторил голос, —Это солдатский дом. Уходи.       —Это ведь дом Табаки? - испуганно забормотал Македонский.       —Откуда знаешь? Нечего здесь мародёрство устраивать. Горе в семье тут, ясно? Прокляли, - по-видимому сплюнул говорящий.       —Меня сюда и привёл Шакал, - всё ещё пытался оправдаться дракон.       —И где же он сам? - прогремел «медведь», неожиданно развернув к себе могильщика, —Весть на него пришла, убили мол.        Под взглядом перепуганных глаз предстал заросший горбатый мужчина. С серьёзным отрешенным взглядом, недоверчивым складом расплывающихся губ. С ржавым топором в руках. Воочию тот больше не казался страшным зверем, скорее уставшим добродеятелем, которому теперь удавалось отвечать с большей убедительностью.       —А это? Это ведь его, правда же? - дрожащими руками указал на ружьё Македонский, —Табаки увидел свою... «Еë» и сбежал, но...       —Но он вернётся, - ограничился деревенский мужчина, —Иди в дом, а я за ним.        Горбатый сторож тут же ушёл. Не обмолвился больше и словом, но оставил Македонскому надежду. Шакала отыщут, приведут живым и здоровым, таким, каким с ним в первый раз познакомились.        Но время шло. Даже дел больше не осталось. Печь удалось затопить, запах вытравить, а дом немного оживить. Но без хозяина всё оставалось фальшивым, пустым и чужим для дракона. В сердце которого снова закрались сомнения и тревоги. Они слоились на неприятный холод в теле, кусали за покрасневшие руки и душили волнением. Как здесь жить чудотворец совершенно не знал. И навряд ли научился бы сам, окажись так, что Шакал пропал навсегда. Свобода без той магии освобождения больше не казалась выходом. Она превращалась в новую клетку. Просто с более широкими решётками.        Через которые теперь в дом попадал ночной свет. Сигнал отхода ко сну. И усталость, вероятно, уже и пересилила бы, но тело дрожало от тревоги, от страха. Завтра может не настать для него, а это кошмар куда похуже безумия. Этот кошмар связывает и спутывает, водит за нос и мутит, заставляет бесцельно слоняться и жаться по углам домика. Мучиться от бессилия и беспомощности, которые не прочь лишний раз ударить язычком по колоколу. Так сильно, что очередной шаг заставляет осесть на скамейку. А следующий роняет на неё боком. Но затем, как бы Македонский не желал, наступает заслуженный покой.        Страх с ним играет так, как этого не делал даже Волк. Играет до самого конца, не позволяя сдаться самому. Не позволяя шагнуть в свободу без приказов, без правил, без опоры. Не давая ощутить этот вкус без того, кто открыл его.        Так, как открылась в ночи дверь. По крайней мере, именно это послышалось чудотворцу. Глаза от утомления слиплись и больше не поддавались потокам надежды, зато уши хорошо улавливали тяжёлые шаги по деревянным полам. Напряжённое дыхание прямо над головой. И тишину безголосья.        Тишину, которую плохо разрывали даже шорохи, сменившиеся затем ощутимым теплом. Жаром. Таким точечным и крохотным, что будто бы обжигающим. Затем стало ещё теплее. Нос защекотало мягкостью, спина распрямилась на чём-то шуршащем. Македонский даже не уловил, как оказался на растопленной печи. Зато зацепился за подобравшийся слишком близко жар.        Ему было сложно сопротивляться, поэтому чудотворец сам протянул к теплу обмерзшие ладони, которые окутались как одеялом. Сверху на руки спустился новый поток жара, на этот раз с шёпотом:       —Это была моя единственная сестра, моя самая любимая сестра, единственная, кто у меня остался.        Ответить не представилось возможным. От тепла тревоги так легко отступили, что наступил долгожданный покой. Умиротворение схватило в тиски и потащило с собой, заставляя лишь сильнее тянуться ко сну. Гладить руками усыпляющий жар. Пока к лицу ответно жались мокрые щеки. Совсем не пахнущие кровью, человечиной или мертвечиной. От них веяло безутешной печалью и тоской, до которой едва получалось дотянуться. Взяться, чтобы утешить горе сна. Который наконец-то наступил.        Непрозрачный, густой и вязкий, сон не отпускал Македонского до момента, пока солнце не подкралось к глазам. Заставило чихнуть и зажмуриться, а после вяло поднять веки. Потолок оказался слишком близко, совсем не так, как было бы с лавки. Под боком сохранилось тепло. Ободранные ладони сами потянулись ощупать этот жар поодаль, тут же сталкиваясь со спящим Шакалом. Снова совершенно обыкновенным: не разъяренным и не диким. Грустным во сне, от чего горько становилось и чудотворцу. Но тот лишь отдернул себя. Спрыгнул с ещё тёплой печи и обнял себя за плечи.        Внимание вдруг переключилось. На столе стоял деревянный таз с сырой заячьей тушей. Уже без шерсти, но ещё текущей кровью. От воспоминаний передёрнуло. Метнуло обратно к печи, но от осознания снова кинуло, на этот раз к двери. Как бы сильно не бились в Македонском сочувствие, трепет и страх, никто не мог победить. Хуже того было лишь незнание, что теперь делать с Шакалом и его повадками. Таким подкупающе печальным и пугающе непонятным.        Живот подсказал ответ. Заурчал и занял от голодной боли. В храме бывший ангел мог подолгу не есть из-за дедовских наказаний, но после пережитого измученный разум был готов кануть в безумие вместе с зверским нравом Табаки. И чудотворец последовал велению тела. Стал отыскивать посуду, среди которой оказался лишь горшок. В нём и будет готовить.        Македонский лишь на секунду выскочил на улицу, чтобы набрать снега и растопить его, как тут же встретился с горбатым мужчиной.       —Поздно встаёшь, городской ты? - зевая, пробормотал мужчина.       —Нет, - напряжённо покачали головой в ответ.       —Не возвращался хозяин? Сумел ты печь затопить? Отсырело поди всё, - проворчал сосед, вдруг перепрыгнув забор.       —Вернулся, он спит, - собирался заходить Македонский, как тут же отшатнулся, —Крепко спит.       —Ничего, я посмотрю только на это чудо-юдо, - поморщился собеседник, после чего последовал в дом, —Натаскать воды нужно?       —Приготовить еды собираюсь, - с опаской ответил чудотворец.        Как вдруг мужчина-«медведь» замер в дверях. Поглядел на набитый в горшок снег, устало улыбнулся и вместе с собеседником прошёл в дом. Протянул носом, мигом заметив дичь и нахмурился.       —И когда успели?       —Это Табаки принёс, - прошептал Македонский, следуя за гостем по пятам.       —Сбежал, пострадал в лесу, а на утро с этим пришёл? - удивился сосед, но, приметив чужую неловкость махнул рукой.        Горбатый стал шариться по дому, быстро отыскал нож, замерзшую картошку и прошёл к столу.       —Ты его разбуди, пусть по-человечьи живёт, как следует, - попросил гость.        Но на лице Македонского тотчас блеснул ужас. Сколько он не будил Шакала в дороге, тот не просыпался ни от чего, а сейчас догадливый сосед и вовсе поймает их на горячем. Решит пристрелить или зарубить сразу обоих. Или хуже. Табаки снова превратится в чудовище, сожрет этого «медведя», а затем на закуску возьмёт себе дракона.        С печи послышалось сопение. Македонский всё-таки попытался окликнуть хозяина дома, но безуспешно, на что гость удивительно махнул рукой. Скучковался над заячьей тушей, запыхтел и забормотал, уже скоро спрятав посуду в огне.       —Звать тебя как? - неожиданно заговорил мужчина.       —Македонский, - забито прошелестел дракон, опустив глаза к полу.       —Заморский какой... - понимающе кивнул и в ответ, —Рядом живу, чем смогу, помогу. Меня Горбачом. Не помирайте только.        И после тот испарился. От напряжения чудотворец даже проводить знакомого не вышел. Так и застыл у той самой лавки, слушая треск поленьев и сопение Табаки.        День помотал бывшего ангела, чем смог. Обед сготовился нескоро, а живот после него разболелся лишь сильнее, только к ночи прекращая ныть. Руки, ободранные и покоцанные, превратились в рубцеватое мясо, от чего работать уже не получалось. А выносить собственные мысли о смерти местной хозяйки, о сущности Шакала и своей скорой гибели уже не получалось.        Дракона бросало в слезах на пол, разрывало на части от нескончаемого кошмара. Слова и мольбы застревали на выходе и становились такими безликими и жалкими, что отчаяние накрыло с головой.        Так ощутимо и телесно, что Македонский не сразу понял, что укрывают его чужие руки. Обнимают сбоку и гладят. Жалеют. И плачут с ним же.       —Закончи со мной, я прошу тебя, избавь от всего этого, - выговорил чудотворец.       —Не говори так, не говори. Она тоже умерла, а я знать не знаю из-за чего, как же я себе твою смерть прощу? - возмутился Табаки, —Весь здесь измучился, сколько я тебя обидел? Скажи, не стесняйся, это ведь из-за меня ты боишься теперь.        Но дракон молчал. Молчал и слушал. Ждал, что с его страданиями великодушно покончат, но Шакал решил иначе. Сжал в плечах так крепко, словно прощаясь, а затем перехватил за изувеченную руку.       —Что со мной они сотворили, я не знаю. Одним этим сумасшедшим и известно, наверное, но что же теперь всю жизнь из-за этого гробить? Милый мой дракон, я тебя не за тем из их болота вывел, живи на здоровье, понял меня? Твоё это всё, всё забирай и распоряжайся, как решишь, - грустно улыбнулся Табаки, —Много со мной будет хлопот, но у меня для тебя осталось ещё одно последнее волшебство.        Больше болтать ничего не стал. Склонился над чужой рукой. Поцеловал совсем аккуратно и неощутимо, но так ясно для Македонского. Постыдиться уже не получилось. Спутник сидел и смотрел за тем, как рука целуется вновь и вновь. Прощально и жалостливо. Пока губы солдата не коснулись оставшейся фаланги. Так неожиданно и настойчиво, что воспротивиться этому Македонский не сообразил. Ощутил только жжение и жар. Такой, каким он был во сне. Страх снова заклокотал в груди, рука неожиданно задергалась от хватки и отпрянула с целым пальцем.        Глаза вытаращились огромными тарелками на совсем живой, аккуратный палец. Тоже веснушчатый, тоже бледный, но теперь уже не отрубленный.       —Только страху тебе подарил? Такой я вот получился, извини. Винтовку чистить не забывай, ешь досыта, обо мне забудешь, я уж чувствую это, - стал подниматься Табаки, —Как не люблю долгие прощания, от них всегда такая тёмная печаль. Знаешь, Русалка меня провожала - так плакала, самому держаться тошно было, почти убегал от неё. От тебя вовсе улететь придётся.        Македонский всё ещё не мог поверить в увиденное. Завороженно слушал, вытирал слезы и не верил глазам. Неумело двигал безымянным пальцем, содрогался как от страха, укладывая в голове, что произошло. Каким бы зверским чудовищем не оказался Шакал, как бы не буйствовал, никогда он не бросался на кого попало. Не пытался загрызть, задушить или подчинить Македонского. Не превращался в демонического Волка. Даже в этой дьявольской натуре так носился с драконом, что сердце треснуло.        Рассыпалось крошкой. Сделалось немощным и трепетным. Сам чудотворец подскочил на ноги, бросился к двери и обнял уходящего со спины. Прижался ближе, пугаясь и подтягиваясь плотнее. Табаки замер на месте. Теперь он сам не мог двинуться с места, когда дракон так отчаянно пытался остановить.       —Никуда мне от тебя не деться, сколько не обманывайся, правда? Наверное, приворожил меня или чем ещё колдуют, пока хозяева на печи спят? - усмехнулся Шакал.       —Ты теперь больше не человек? Скажи мне, прошу, не мучай, - взмолился Македонский, прижимаясь к чужой спине.       —Я всё ещё свой собственный, такой же говорливый и привлекательный, только теперь… - солдат задумался.       —Бес? - наконец огласил дракон.       —И он тоже, - наконец обернулся Табаки, чтобы прижать собеседника в ответ.