Переселение

      Рассветный луч пощекотал за нос, от чего тревожный сон тотчас выскользнул из хватки. Свет пролился перед глазами, открыл вид на могучий и пахнущий хвойник. На потухший костёр. На одинокую пустоту вокруг поляны.        В груди Македонского заклокотало беспокойство. Спутник бросил посреди незнакомой глуши прямо ночью, сбежал и заставил знатно испугаться. Так, что по спине до сих пор бежал холодок, скапливающийся в ногах. Чудотворец от того и попытался расшевелить костёр. Вернуть к жизни, развести тепло снова, но тщетно.        Замёрзнуть в пустом лесу показалось наименее страшным за всю зиму, которая навалилась на бывшего служителя. Больше не было никакого надзора. Не было наказания, не было храма. Ничего не было, но внутри что-то гнусно грызло и стыдило. Вгоняло в тоску и досаду, от чего Македонский лишь снова забрался на сани, посильнее укутавшись в плащ. Даже глаза закрыл, словно так вредное чувство могло не заметить его. Пропустить, пробежать мимо.        В отличие от подозрительных шорохов, раздавшихся прямо над головой. Они закружили над юношей, как стая голодных воронов. Вынудили настороженно приоткрыть глаза. И метнулись вниз чёрным пятном, так что чудотворца силком пригвоздило к деревяшкам. Тело само сжалось от страха, который, казалось бы, уже стал привычным.        Но смириться с ним так и не удалось. Особенно в лице знакомого солдата. Вернувшегося на удивление во всей красе. Вместо подранных тряпок тот разоделся в мундир с блестящими пуговицами, лентами, петельками и поясами. Лицо Шакала сделалось довольным и утомленным. Таким живым и безмятежным, словно все ужасы минувших дней лишь приснились Македонскому. И стоит хлопнуть глазами, как с ним заговорил прежний волшебник.       —Ты вернулся за мной? - растерянно уточнил чудотворец, скромно поглядывая на чужой наряд.       —Вернулся? Ну, скажешь, смеху только, никуда я не уходил, так, отлучился только, а то ты поди промерз весь, аж трясешься, - усмехнулся Табаки, присаживаясь перед собеседником, —Уж не знаю - не знаю, носят такое в церквях да храмах, но почувствуешь, как теплее становится, это точно, на меня хоть погляди, весь уже упарился, зато ярче солнца блещу, а раньше и украшений у нас с Русалкой было... Видано - не видано, лишь бы не продала только, а то как в пустой дом вернёмся.        За болтовнёй Шакал вдруг достал из-за спины связку одежды и стал укутывать Македонского поплотнее, напоследок оставив на чужих коленях штаны.       —Ремня не нашлось, конечно, но я тебя чай и верёвкой любой подпоясаю, а до дома доберемся - всё поправим, - сонно зазевался солдат, стягивая с чужих ног сапоги, —И всю ночь ты так пролежал, не вставая? Хоть бы пискнул, хоть бы подогнал меня как-то, а то я только к утру спохватился, что возвращаться надо нам поприличнее.        Босые ноги тут же окутал мороз и ледяной ветер. Македонский растерянно поджал колени к груди и посмотрел на Шакала с непониманием, пока тот наконец не отвернулся.       —Одевайся скорее, золотой, а потом обуем тебя, а то ведь ещё идти и идти, а у меня сил совсем что-то мало, - отмахнулся воин.       —А как нам добраться? Я ничего тут не видел никогда раньше, - шумно выдохнул чудотворец, неловко зашуршав одеждой.       —Да просто всё, пойдёшь по протоптанной дороге, свернешь у замёрзшего ручья вниз и пойдёшь по нему вниз-вниз-вниз, там завиднеется редкий лесок и уж потом деревня моя, - как заведённый отвечал собеседник.       —Оно такое странное, но тёплое, - стыдливо пробормотал Македонский, кое-как завязав штаны не по размеру.        К тому моменту Табаки успел повернуться и довольно заулыбаться. После чего выудил из дупла за той стороны дерева высокие валенки. Вытряхнул над снегом, а затем подоспел к чудотворцу. Снова сел рядом и почти невесомо натянул тёплую, будто бы подогретую обувь на чужие ноги.        Холод мгновенно отступил от Македонского. Целиком. По телу разлилось тепло и спокойствие. Лицо солдата не было окровавлено и страшно. Руки не превращались в когтистые лапы, готовые рвать и кромсать дичь. Табаки больше походил на того человека, которого чудотворец повстречал в овраге, от чего всё пережитое тут же прикинулось сном.        «Почему же не проснулся раньше», - попискивало в голове беспокойно. Назойливо и неохотно. Не хотелось верить, что волшебный солдат превратился в чудовище. Перекинулся настоящими дьяволом и разорвал всех до последнего в храме.       —А ты... Ты настоящий? Ты правда ты? - всё же вырвалось у Македонского.        На что Шакал лишь заулыбался. Подсел с края, подобрался поближе, заваливаясь к чужому боку.       —И какой же ещё я могу быть? Деревянный? Каменный? Только не вздумай мне тут завести, что именно так и подумал, а то мне совсем дурно станет. Разве я не похорошел, пока ты тут отдыхал и в себя приходил? Ну, сознайся же ты, что да, - играюче выпрашивал Табаки, посреди разговора вдруг засопев.        Он быстро завалился на спину, растянулся на санях и затих, снова оставив чудотворца одного.        Снова в тех искрящихся, рвущихся чувствах. Снова всё обернулось их первой прогулкой. Щеки заалели от тепла и собственных мыслей. На душе стало капельку легче. Никакого кошмара не случалось. Солдат просто выкрал его из храма, спас из клетки и увел с собой в дом, где их ждали.        И краснота тут же спала с щёк. Ждали в доме наверняка лишь Шакала. Родного там и любимого. И невеста наверняка заждалась.        От чего-то сделалось так горько и тихо. Так стыдно и виновато от того, что в голову пролезли искушенные мысли. Что на секунду могло показаться будто бы и ему будут рады. Будто бы его самого там ждал солдат.        Обнадеживаться не хотелось. Но и спросить о таком Македонский никогда не посмел бы. Уже решил всё для себя. С благодарностью проводит своего волшебного спасителя в родной дом, а затем пустится искать новое пристанище. Новый храм, новых богов, новую отдушину. Где не найдётся больше такого искушения, такого страха и стыда, манящего поддаться с каждым разом всё сильнее.        Лучше ему держаться и идти дальше. Шагать, как велел Табаки. Вот протоптанная дорога. Такая длинная и широкая, словно сразу ряд ходоков в два раза прополосили. И тянется-то она далеко-далеко сквозь деревья. Уходит вдаль за сугробы, прячется за могучие и за совсем хилые стволы. Иногда сливается с бескрайними снежными полями, которые всегда за собой открывают новый спуск.        Который в один момент встал преградой. За одной из таких полянок пошла развилка, которая расходилась так далеко, что ошибиться было бы в стократ проще, чем решить проблему верно. И Шакал, как на зло, всё спал, словно ночью его мотало по всем делам мира. Хотя охранять кого-то в лесу наверняка задача не для отдыха.        Но беспробудно спать от того всё равно казалось странным. Как чудотворец не будил спутника, как не пытался дозваться его, тот даже не шевелился. Мерно дышал, сопел. Почти убитый, но почему-то внешне очень живой.        Такой говорливый и такой невовремя безмолвный. Как никогда бы помогли сейчас разговоры Шакала, докричаться которого уже не получалось. Но и сидеть, сложа руки, Македонский не силился. Ощутил какую-то ответственность и надобность довести начатое до конца. Раз Табаки решил возвратиться домой, раз забрал его из самого пекла ада, значит, нужно идти. Пока не попросят остановиться.        И ноги наугад зашагали по дороге дальше. Прошли по сузившейся тропе. Уже забеспокоились и замедлились из-за изменений пейзажа. Как вдруг где-то совсем далеко почудилось журчание воды. Точно лёд проломился и поток пролился на поверхность, побежал вниз по извилистому льду. Расшумелся вдали.        До неё ещё предстояло добраться, поэтому, перехватив верёвки саней крепче, Македонский двинулся на звук. Наткнулся на широкое, пустующее поле и сощурился, пытаясь рассмотреть что-то сквозь спускающиеся сумерки. За дорогой день пролетел незаметно, только голод и давал знать о пройденном расстоянии.        Но зацепило чудотворца далеко не это. Поле, открывшееся перед глазами, было не заснеженным и безжизненным. Оно пестрило вкраплениями и пятнами. А при приближении залилось образами. Ружья и ножи валялись просто так на снегу, словно их хозяева в страхе всё побросали и умчались прочь. Даже наследили ближе к лесным угодьям. Не только ногами и ямами, но и кровавыми красками, которые то тянулись полосой, то кидались моросью, то вовсе всплывали будто бы случайно.        От волнения руки сжались крепче. Валенки зашаркали по дороге скорее. Македонский заоборачивался на Табаки, вдруг вспомнив о случившемся в храме, но спутник продолжал спать, как ни в чем не бывало, убеждая, что местное поле - не его рук дело.        Но от того желание сбежать к ручью не исчезло. Чудотворец заспешил по указанной дороге, только к вечеру перейдя на следующий пункт.        Перед глазами наконец образовался здоровый перелесок, о котором едва упомянул Шакал. За деревья сквозь темноту было не углядеть, поэтому оставалось идти чуть ли не наощупь. Где-то пробираться по глубоким сугробам, где-то хрустеть обваленными ветками, пока это в конец не разбудило Табаки.       —Долго идём? О, чувствую-чувствую, мы почти на месте, прямо-таки... - на мгновение притих солдат, после чего сдержанно улыбнулся, —Вспоминаются родные места.       —Уже так темно, огней поблизости даже и не видно, - растерянно обратился Македонский.       —Как не видно? Видать, вон же, - кивнул в беспросветную даль Шакал, —Присаживайся давай, целый день ползал по этим навалам, совсем обессилел, наверное, ещё и проголодался небось. Да уж, возимся с этой дорогой уже сколько... Ничего, дома встретят как следует! Русалка нас обязательно чем-то из запасов угостит.        Но чудотворец лишь послушно кивал и помалкивал, забравшись на сани. Надеяться на что-либо уже не было сил, но всё равно было приятно знать, что где-то ему могут хоть на один вечер обрадоваться, как своему.        Сани теперь тянул Табаки. Легко и бегло, изредка перебирая руками верёвку, что Македонскому показалось, будто он снова провалился в свой сон. Будто сейчас спутник взбесится и набросится с недюжинной силой, чтобы разодрать. Глаза пришлось не смыкать. Чтобы не столкнуться вновь с этим ужасом ночи. Не дать ему победить другие мысли. Мысли о том, каким ловким и внимательным оказался Шакал. Даже если болтал под нос, то совершенно не выбивался из сил и темпа. Выносливо и упорно вёл их обоих к дому. Раньше чудотворец и видел солдат, но все они страшно напоминали Волка или старика, пугали своей натурой. Но не сейчас. Кажется, можно было даже на мгновение расслабиться. Представить, что никаких дурных снов о бесах не было, что они идут к дому, откуда не нужно потом уходить никому.       —Приехали, золотой, спешиваемся, а то боюсь, Русалочка тоже захочет на ночь глядя прогуляться, а это, знаешь, затянется до утра. Скучала поди, а я ещё и с удивлением к ней, - довольно засмеялся Табаки, за руку поднимая собеседника.       —Она, наверняка, спит сейчас, - предположил Македонский, следуя за Шакалом через сугробы.       —Ничего, проснётся, это же только разок мы её так потревожим, тем более, тут с радостями. Хоть кто-то двор ей почистит, а то смотри, навалило - тьма, - возмущался солдат, перехватив чужую ладонь, —Она тебе очень обрадуется, так что не пугайся, сможешь ведь? Я уж её поупрашиваю спокойнее, но за неё говорить не могу.        И Чудотворец кивнул. Перешагнул через старые деревянные ступени. И остался за спиной хозяина дома, рассматривая округ. Чужой невесте было действительно сложно чистить двор, латать забор с поломками. Чинить опоры на крыльце, которое совсем обветшало. Но странно, что резной деревянный крест, отлетевший, вероятно, с двери, девушка не подняла до сих пор. А тот от сырости уже стал слоиться и чернеть.       —Может занесем? - промямлил Македонский, вдруг ощутив, как чужая рука выскользнула, —Табаки?        Солдат ничего не ответил. Застыл сперва в проёме. Потупил куда-то вперёд, а затем, чуть сгорбившись, нырнул в дом. А следом за ним бывший ангел. Заглянул в темноту с опаской, из-за чужой спины. Только мрак стал проявляться. Глаза привыкли, лёгкий блеск снега с улицы залился через дверь. Осветил дожидающуюся девушку.        Подумалось чудотворцу. Пока на его глазах тело за лавкой не соскользнуло вниз. Не бросилось в глаза дырой в груди. Даже лицо было сложно рассмотреть чётко. Оно давно уже исказилось и иссохлось. А чуть поближе вовсе дурно запахло. Гнилью разложения или гниения. Так неприятно пахли книги у деда. Чем-то мёртвым.        Веснушчатая рука сама потянулась к чужому плечу. Утешить, увести от покойницы. Не дать больше смотреть на этот ужас. Но Табаки дёрнулся. Шевельнулся как-то неестественно, роняя прямо на деревянные половицы слезы.        Слишком густые и тёмные, как показалось гостю. Слишком вязкие и неожиданно текучие. Слизистые и похожие на слюну. Они покатились по раскрытому в зубах рту. И Македонский смекнул наконец. Если всё то было сном, то он всё ещё не закончен.        И только об этом успелось подумать, как страх охватил чудотворца. Захлестнул с головой, когда силуэт солдата рванул вперёд. Выстрелил в тело, заставил метнуться следом и броситься на Шакала со спины. Воспротивиться чужому рвению так сильно и отчаянно, чтобы забыть о том, как же всё вокруг реально.        Македонский ладонями обхватил раскрывшуюся пасть, попытался заткнуть и повалился вместе с взбушевавшимся Табаки на пол. Вдвоём они возились на половицах. Воин одичало рвался к телу покойницы. Голодно кусался и грызся через чужие ладони. Заставлял кричать от боли и страха.       —Не надо, пожалуйста, - молился гость, всё закрывая чужой рот.        Пока Шакал сам не отцепился от него. Невысокий силуэт тряпкой бросило к столу, ударило о ближайшую стену и вышвырнуло из дома. Выкинуло наружу и понесло куда-то в лес, откуда они только вышли. Македонский смог выползти только на порог. Приложить покусанные руки к снегу и выдохнуть от страха, не переставая дрожать. Он бы не простил себе, если бы солдат сожрал именно этого человека. «Сны всегда превращаются в кошмары», - доходчиво ударило в голову. «И теперь из этого кошмара ему не выкарабкаться».