Снег

В подземелье Малфой-мэнора пахло не просто сыростью, а застарелым, въевшимся в камни страхом. И этот смесь холодного липкого от влажности камня, пропитывал всё: стены, покрытые склизким мхом, тяжелые дубовые двери камер, сгнившую солому на полу. Свет от Люмоса выхватывал из темноты лишь небольшие участки коридора, оставляя всё остальное во власти теней, которые, казалось, шевелились и перешептывались друг с другом. Она подошла к последней камере. За решеткой, скованный по рукам и ногам зачарованным кольцами жезела, сидел он. Волосы, когда-то безупречные серебристые, спускающиеся до плеч, потемнели от грязи и пота. Пустые, обледеневшие глаза, с трудом проглядывались сквозь маску отрешенности. Он не поднял головы на звук её шагов, лишь слегка шевельнул рукой, и цепи отозвались глухим, лязгающим звуком. Гермиона замерла у решетки. Она смотрела на него, и в сердце копошился червями липкий страх. Не за свою жизнь и даже не за судьбу Ордена. Хтонический первородный ужас перед иссушенной тенью – тенью человека, которая когда-то была её врагом, её информатором, её… другом? Она вспомнила, как всё начиналось. Встречи в заброшенных кабинетах Хогвартса, когда война ещё не превратила в пепелище всё вокруг. Сначала это были просто шпионские детские игры, сделка на крови: информация в обмен на информацию. Малфой был напуган. По-настощему. Мальчик, что вырос на мифах о чистоте крови и величии своего рода. Но когда война добралась в его дом, он увидел, что «величие» — это просто кровь на трехсхсотлетиних коврах и безумный смех тетки, которая, казалось, не умолкала ни на минуту в недрах подвалов, совершая одну казнь за другой. Он осознал, что он не «принц», а расходный материал. Пугало само отсутствие смысла: если Лорд победит, Драко станет рабом; если Орден победит, Драко станет трупом. Грейнджер была единственной, кто предлагал ему действие, а не просто ожидание конца. Потом всё изменилось. Напряжение войны, постоянный страх разоблачения, близость смерти – всё это сталкивало их друг с другом. Краткие встречи стали не просто передачей информации, а моментом передышки, возможностью хотя бы на мгновение забыть о том кошмаре, который творился снаружи. Они спорили о тактике, делились планами, а иногда просто сидели плечом к плечу, наслаждаясь тишиной ночного Лондона. Их единственный поцелуй... Это случилось за месяц до его провала. Они встретились в доках на окраине. Шел дождь, и в воздухе пахло мокрой землей, озоном, но кислорода все равно словно не хватало, чтобы сделать полный вдох.. Драко был изможден, на его лице живого места не было. Гермиона пыталась уродливую рассеченную залечить рану на его лице, и в какой-то момент дистанция между ними просто исчезла. Поцелуй был с привкусом железа и мятной липшей к зубам жвачки, Без обещаний "долго и счастливо", будто просто убедиться, что они оба еще живы. Она вспомнила, как он приносил ей редкие зелья, чтобы залечить её раны. Как она скупала магловские шоколадки, которые он ел с таким видом, будто это самое вкусное лакомство на свете. Как они обменивались короткими, зашифрованными посланиями через заговоренные монеты, которые грели в руках, надеясь почувствовать тепло друг друга. И вот теперь всё закончилось. Глупая ошибка, Мерлин, такая оплошность для Малфоя. Хранимое письмо, которое следовало давно сжечь – и его раскрыли. Почему он вообще его оставил? В пергаменте ведь не было ничего особенного. Но ее пальцы скрупулезно писали их, очаровательным крючковатым почерком. В мире, где каждый день был наполнен страхом, этот клочок пергамента, пахнущий чернилами, был единственным доказательством того, что они всё еще борются. В нем не было «я люблю тебя». Сухой безжалостный лекарств, которые он должен был украсть из запасов отца для раненых Ордена. Но в самом конце, на полях, Гермиона машинально (а может отчаянно) приписала еще одну строчку: «Драко, если завтра пойдет снег — не выходи на патруль. Пожалуйста. Я видела расчеты, там будет засада». Лорд приказал Люциусу самому убить своего сына, чтобы смыть позор с рода Малфоев. Кингсли запретил Гермионе даже приближаться к Мэнору, сказав, что "один агент не стоит всей операции". Это «пожалуйста» его и погубило. Люциус нашел пергамент в тайнике под паркетом. Не заговор, не планы нападения — а именно это мягкое, человеческое «пожалуйста», адресованное его сыну. Грейнджер нарушила приказ, рискуя всем, зная, что финал предрешен. Она стояла у решетки и смотрела на Драко, и в её сознании, словно кадры из старого кинофильма, проносились моменты их тайной, выстраданной истории. У неё есть всего десять минут, пока действует отвлекающее заклинание. Гермиона не пришла спасать, она пришла прощаться. Драко не вставал. Он был похож на брошенную куклу — острые колени, торчащие сквозь прорехи брюк, спутанные волосы, ставшие серыми от пыли. Он дышал так тяжело, будто каждый глоток воздуха стоил ему фунта плоти. — Малфой, — позвала она. Голос сорвался, превратившись в надломленный шепот. — Встань. У нас… у нас есть пять минут. Он дернулся, будто от удара током. Медленно, с каким-то утробным стоном, он начал подниматься. Цепи лязгали, вгрызаясь в его мертвенно-бледные запястья. Он цеплялся за камни, оставляя на них темные полосы от сорванных ногтей. Когда он, наконец, дополз до решетки и привалился к ней, Гермиона увидела его глаза. В них не было Малфоя. Там была только бесконечная, соленая пустота. — Грейнджер… — его губы треснули и закровоточили. — Ты пришла. Она не ответила. Только достала палочку, и по стенам поползла музыка. Это была не песня, а тихий, едва различимый плач виолончели. Та самая мелодия, под которую они когда-то слушали сидя в пустом классе Хогвартса, деля одну яблочную дольку на двоих, когда война еще была просто заголовком в газете. Гермиона смотрела на него сквозь ржавчину решетки и чувствовала, как внутри нее медленно выключается свет. В подземелье пахло дождем, который шел где-то там, в мире живых. — Потанцуй со мной, — прошептала она, просовывая руки сквозь холодные прутья. Она обхватила его лицо ладонями. Кожа была ледяной. Драко закрыл глаза, прижимаясь щекой к её теплой руке. — Знаешь, — прохрипел он, — я ведь не сжег то письмо не потому, что я идиот. — А я думаю, что именно так ты и поступил, Малфой. — она прижалась лбом к прутьям, прямо напротив него. — Там, в конце… где ты написала «пожалуйста»… — он судорожно вздохнул, и лязг цепей на мгновение совпал с ритмом её сердца. — Я перечитывал это слово каждую ночь. Я касался его пальцами и представлял, что это ты… касаешься меня. Гермиона зажмурилась, чувствуя, как в горле встает острый, колючий ком. — Прости меня, — выдохнула она. — Прости, что не снег, Драко. — Снег… — он слабо улыбнулся, и эта улыбка на его изможденном лице была страшнее любых стенаний. — Знаешь, мне сейчас кажется, что он идет. Прямо за стеной. Она разжала пальцы, и в его ладонь скользнул флакон из темного стекла. Маленький сосуд, в котором было заключено единственное дозволенное милосердие. — Когда услышишь шаги отца на лестнице, — сказала она, и её голос окончательно превратился в металл. — Просто выпей. До дна. Смотри в темноту и помни про снег. Пожалуйста. Драко сжал флакон так сильно, что побелели суставы. Он посмотрел на неё в последний раз — так смотрят на солнце перед тем, как ослепнуть навсегда. — Грейнджер… в следующей жизни… пусть это будет не яблоко. Пусть это будет что-то… настоящее. Она не смогла ответить. Оступила в тень коридора, чувствуя, как музыка угасает, унося с собой весь этот год..Последним, что она видела, был его белый затылок, прислоненный к стене, и тонкие пальцы, баюкающие смерть, как величайшее сокровище рода Малфоев. Гермиона вышла из Мэнора в серый рассвет. Дождь бил ей в лицо, смывая всё: запах его кожи, звук цепей, запах страха. Она шла по мокрой траве и знала, что через час всё будет кончено. Она не плакала. Грейнджер сделала всего несколько шагов по чавкающей траве, когда почувствовала, как на щеку упало что-то колючее и холодное. Гермиона замерла, подняв лицо к свинцовому небу. Дождь менялся. Тяжелые капли смешивались с белыми хлопьями, которые медленно, почти издевательски кружились в воздухе, прежде чем исчезнуть в грязи. Снег. Он пошел. На час позже, чем было нужно, чтобы спасти, и на жизнь раньше, чем она сможет его забыть. И где-то в глубине ее самой снег тоже шел. Медленно покрывая собой надежду.