Карта бита

      Утро встретило Хлыстова серым, промозглым светом, сочившимся сквозь немытое оконце под самым потолком. Он проснулся не сразу — сначала долго лежал, прислушиваясь к звукам просыпающейся ночлежки. Где-то внизу хлопнула дверь, загремели вёдра, женский голос пронзительно выкрикнул: «Куда прёшь, окаянный!» Митя потянулся, хрустнул суставами, сел на кровати, спустив босые ноги на холодный пол. Первым делом он посмотрел на трофеи, аккуратно сложенные на табурете. При дневном свете сюртук выглядел ещё лучше — тёмно-синее сукно отливало благородным блеском, серебряные пуговицы тускло поблёскивали. Жилетка, правда, была безнадёжно испорчена — винное пятно въелось намертво, да и шёлк местами протёрся. Митя решил, что жилетку придётся купить новую, благо деньги теперь в его карманах водились. Он пересчитал выигрыш, разложив ассигнации и серебро прямо на смятом одеяле. Выходило около сорока рублей — не состояние, конечно, но на первое время хватит — можно и цирюльника найти приличного, и одёжу подогнать по размеру, и даже снять комнату получше, если повезёт. Он оделся в своё старое тряпьё — трофеи пока решил не надевать, чтобы не привлекать внимания раньше времени, — спустился вниз. Октябрьский ветер ударил в лицо, заставив поёжиться и поднять воротник куртяги. Сенная площадь уже жила своей обычной жизнью — кричали разносчики с лотками, гремели телеги, толкались мастеровые, приказчики, бабы с корзинами, какие-то подозрительные личности непрестанно шныряли в толпе в поисках добычи. Митя вдохнул знакомый запах — навоза, дыма, кислой капусты, дешёвого табака, — и почувствовал себя почти счастливым. Здесь он был своим. Здесь он знал каждый закоулок, каждую подворотню, каждую рожу. Здесь все было родным и знакомым. Не раздумывая особенно долго, мужчина решил, первым делом — цирюльник. Хлыстов знал одного, на Садовой, в подвальчике под вывеской «цирюльня». Хозяин, сухонький старичок с трясущимися руками, давно уже никого не брил — за него работали два подмастерья, молодые ребята с цепкими глазами и ловкими пальцами. Митя зашёл и кивнул знакомому подмастерью — вихрастому парню лет двадцати, которого все звали просто Петькой.       — Чего желаете-с? — Петька оторвался от бритвы, которую правил на ремне, и уставился на Хлыстова с лёгким удивлением. Митя редко заходил в цирюльни — обычно обходился обмылком и холодной водой, а бороду подравнивал сам, криво и косо, отчего и торчала она во все стороны, как у черта из подворотни.       — Надобно в божеский вид привести, — буркнул Митя, усаживаясь в кресло. — Бороду подровнять, усы тоже. И чтоб аккуратно, без фокусов. В приличное место иду всё-таки. Петька хмыкнул, но ничего не сказал. Развернув чистое полотенце, он обернул его Мите вокруг шеи и тут же взял ножницы. Работал он шустро и ловко — щёлкал лезвиями, отхватывал лишнее, приглаживал да причёсывал. Хлыстов сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на себя в мутноватое зеркало. Впрочем оттуда на него глядел человек, которого он почти не узнавал. Борода, ещё вчера напоминавшая веник, постепенно приобретала форму — аккуратную, благородную, как у тех господ, что прогуливаются по Невскому с тросточками и в цилиндрах. Усы перестали топорщиться, легли ровно, подчёркивая линию губ. Русые волосы, обычно торчавшие в разные стороны, Петька пригладил каким-то маслом, от которого они заблестели и стали выглядеть почти прилично.       — Ну вот-с, — сказал он наконец, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Совсем другое дело-с, господин, хоть сейчас на бал. Митя всмотрелся в своё отражение. Да, теперь он и правда походил на человека. Не на босяка с Сенной, не на шулера из «Ямы», а на… ну, может, не на дворянина, но на приличного мещанина или мелкого чиновника — точно. Голубые глаза смотрели из зеркала цепко, оценивающе. В них было что-то такое, чего не скроешь никакой бородой и никаким маслом для волос — азарт, голод, звериное чутьё. Но это Митю не беспокоило. Главное, чтобы этот холёный барин не разглядел этого в нем раньше времени, а там уж и видно будет. Расплатившись с Петькой, Митя дал даже пятачок сверху — отчего тот вытаращил глаза, не ожидая такой щедрости — и вышел на Садовую. Теперь предстояло разобраться с одеждой. Впрочем, ее он отнёс к знакомому портному, державшему мастерскую в подвале на Гороховой. Портной, мрачный еврей с вечно поджатыми губами, долго вертел сюртук в руках, щупал сукно, качал головой.       — Хорошая вещь, — сказал он наконец с лёгким акцентом. — Только заляпанная. И пуговицы надо перешить, видите — одна болтается. И вот здесь, под мышкой, подшить немного. Будет как новый.       — Сделаешь к завтрашнему утру? — спросил Митя.       — Сделаю. Только это будет стоить… Хлыстов оборвал его жестом и выложил на стол три рубля. Портной кивнул, забрал сюртук и скрылся в глубине мастерской. Довольный собой, Митя вышел на улицу. Что ж, оставалась жилетка. Он прошёлся по лавкам на Апраксином дворе, долго приценивался, щупал ткани, торговался до хрипоты. Наконец выбрал — тёмно-серую, шерстяную, с мелкими серебряными вплетениями, почти новую. Продавец, толстый мужик с масляными глазками, запросил восемь рублей, но Митя сбил цену до пяти с полтиной, пообещав в следующий раз зайти именно к нему. Обещания, впрочем, ничего не стоили, но, к счастью, продавец этого не знал. К вечеру Хлыстов вернулся в ночлежку уставший, но довольный. Он снова пересчитал оставшиеся деньги — выходило ещё около двадцати пяти рублей. Это определенно хватит на комнату, на еду, на всякие непредвиденные расходы. А главное — теперь у него был план. Не то чтобы очень чёткий, скорее — некоторые наброски желаемого: он должен был познакомиться с этим барином, но не как босяк Хлыстов, которого гоняют из трактиров и которого знает каждая собака на Сенной, а как… кто? Митя долго лежал в темноте, глядя в потолок и перебирая в уме варианты. Купец? Нет, купца из него не выйдет — слишком мало он знает о торговле, о гильдиях, о векселях и прочей этакой дребедени. Мелкий чиновник? Тоже мимо — начнут спрашивать о службе, о департаменте, а он и двух слов связать не сможет. Офицер в отставке? Вот это уже теплее. Офицеров в отставке в Петербурге пруд пруди, никто не удивится. И манеры у них бывают разные — иные так и вовсе не отличаются от простых смертных, особенно если вышли из низов и дослужились. В один миг он представил себе эту встречу. Где? Может, в ресторане. Или в театре. Или просто на улице, случайно. Главное — выглядеть уверенно, но не нагло. С достоинством, но без спеси. И говорить поменьше, особенно о себе. Пусть барин сам рассказывает — такие обычно любят поговорить о своих делах, если найти правильный подход. С этими мыслями Митя и заснул. Снилась ему какая-то чепуха — будто он идёт по Невскому в новом сюртуке, и все встречные раскланиваются с ним, принимая за важную персону. А потом откуда-то появляется тот самый барин из экипажа, протягивает руку и говорит: «Андрей Берестов, очень рад знакомству». И Митя жмёт эту руку, улыбается, а сам прикидывает, сколько у этого Берестова может быть денег и как бы половчее до них добраться.

***

      Утро следующего дня для Мити началось с похода к портному. Сюртук был готов — чистый, отглаженный, с перешитыми пуговицами, он сидел на Мите как влитой. Мужчина покрутился перед зеркалом в мастерской, и вполне себе остался доволен увиденным. Надев новую жилетку, повязав на шею шейный платок — неброский, серый, купленный вчера на Апраксином, Хлыстов взял в руки купеческие сапоги, что с подмотками сидели прилично и почти не жали. Спустя некоторое время из зеркала на него смотрел совершенно другой человек. Аккуратная бородка, уложенные волосы, добротный сюртук — не иначе, как вылитый отставной офицер или небогатый дворянин, приехавший в столицу по делам.       — Ну, с Богом, — пробормотал Митя своему отражению и вышел на улицу. Он не знал точно, где искать Берестова. Но у него была зацепка — экипаж ехал по Большой Морской в сторону Невского. Значит, искать стоило там, где бывают люди такого круга. Рестораны, театры, булочные, прогулочные маршруты. Митя решил начать с Невского — просто ходить, смотреть, запоминать лица и экипажи. Рано или поздно этот Берестов попадётся ему на глаза. А уж когда попадётся — тогда и начнётся настоящая игра. Он зашагал по Садовой в сторону Невского, сунув руки в карманы нового сюртука и насвистывая что-то весёлое. В кармане у него лежали оставшиеся деньги, папиросы и колода карт — на всякий случай. Жизнь всерьез начинала казаться ему не такой уж поганой штукой.