Карта бита

      Невский проспект встретил его своей привычной суетой — пролётки, экипажи, дамы под зонтиками, офицеры с саблями, студенты в потёртых шинелях, разносчики газет, выкрикивающие последние новости. Митя шёл неторопливо, стараясь держаться прямо, не сутулиться, не шаркать ногами, как он привык. Это оказалось труднее, чем он думал. Тело само помнило уличную походку — размашистую, чуть вразвалку, с готовностью в любой момент рвануть в сторону или пригнуться. Приходилось постоянно одёргивать себя, напоминать: ты теперь не Хлыстов с Сенной, ты… — как там он решил? — отставной офицер, поручик в запасе. Зовут… ну, допустим, Дмитрий Сергеевич Лыков. Фамилия простая, незапоминающаяся, таких в России пруд пруди. Он миновал Гостиный двор, свернул к Пассажу, прошёлся вдоль витрин, разглядывая товары с видом человека, который может себе позволить зайти и купить, но не хочет тратить время на такие пустяки. На самом деле он высматривал экипажи — вглядывался в каждую карету, в каждую пролётку, запоминал гербы на дверцах, лошадиные морды, лица кучеров. Того, с Большой Морской, он узнал бы сразу — рыжая борода, кряжистая фигура, особая манера сидеть на козлах, чуть ссутулившись и свесив вожжи. Но тот пока не попадался. Ближе к полудню Митя проголодался. В брюхе урчало, а от запаха свежей выпечки из булочной на углу Литейного у него и вовсе закружилась голова. Тогда, не долго думая, он зашёл внутрь, купил сайку с изюмом и стакан горячего сбитня, встал у высокого столика у окна и ел, смотря на улицу. Народ всё шёл и шёл — бесконечный человеческий поток, в котором можно было утонуть, раствориться, стать никем. Или, наоборот, что Хлыстову было значительно ближе, стать кем угодно. Доев, он вытер пальцы о край тканевой скатерти, допил сбитень и снова вышел на проспект. День тянулся медленно, как патока. Хлыстов обошёл всю Миллионную, заглянул на Дворцовую площадь, где ветер с Невы пробирал до костей, потоптался у Александрийского столпа, делая вид, что любуется архитектурой. Потом двинулся обратно, к Адмиралтейству, и уже там, у входа в Александровский сад, заметил кое-что интересное. У чугунной ограды стоял открытый экипаж — не тот, что он видел в прошлый раз, попроще, без гербов, но всё равно дорогой, с лакированными боками и мягкими кожаными сиденьями. В экипаже сидели двое. Митя прищурился, всмотрелся и почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее. Одного из них он узнал сразу — тот самый холёный барин, Берестов Андрей, князь или кто он там, сидел, откинувшись на спинку, в расстёгнутой шинели с офицерскими погонами, и слушал собеседника — пожилого господина в штатском, с седыми бакенбардами и орденской лентой через плечо. Хлыстов не стал подходить ближе. Он остановился у газетного киоска, сделал вид, что разглядывает заголовки, а сам косил взглядом в сторону экипажа. Берестов говорил мало — в основном кивал, иногда вставлял короткие реплики, которых Митя, конечно, не слышал. Лицо у него было такое же, как в прошлый раз — спокойное, чуть скучающее, с лёгкой тенью усталости в тёмных глазах. Он не смотрел по сторонам, не замечал ни толпы, ни разносчиков, ни самого Хлыстова, который стоял в двадцати шагах и пожирал его взглядом. Разговор длился минут десять. Потом пожилой господин попрощался, выбрался из экипажа и зашагал в сторону Адмиралтейства, тяжело опираясь на трость. Берестов что-то сказал кучеру — не тому, рыжебородому, а другому, молодому, с тонкими усиками и надменным лицом — и экипаж тронулся. Митя, недолго думая, двинулся следом. Он шёл по тротуару, держась на почтительном расстоянии, но не упуская экипаж из виду. Тот свернул на Большую Морскую, проехал мимо дома со львами, мимо ювелирного магазина с зеркальными витринами и остановился у подъезда большого доходного дома с лепниной и кариатидами. Берестов легко спрыгнул на мостовую, бросил кучеру короткое приказание и скрылся за тяжёлой дубовой дверью. Хлыстов остановился у фонарного столба, достал папиросу, закурил. Значит, здесь он живёт. Или, может, по делам заехал. Но скорее живёт — уж больно дом подходящий. Не дворец, конечно, но и не хибара. Доходный дом в четыре этажа, с парадным подъездом, с окнами на проспект, с швейцаром у дверей. Приличное место для столь же приличных господ. Хлыстов докурил, бросил окурок в урну — жест, который в прежней жизни никогда бы себе не позволил, — и неторопливо пошёл прочь. Теперь он знал, где искать Берестова. Знал, что тот офицер. Знал, что у него есть дела с какими-то важными стариками в орденских лентах. Знал, как он выглядит, как двигается, как говорит с кучером — коротко, негромко, без лишних слов. Этого пока было мало, но для начала и этого хватало за глаза. Вечером Митя вернулся в ночлежку, но заходить не стал. Постоял у входа, подумал и решил — хватит. Хватит ночевать в вонючих каморках, хватит слушать пьяные крики за стеной, хватит просыпаться от клопов и холода. Деньги есть, вид приличный — пора снимать что-то получше. Не комнату даже, а так, угол в приличном доме, где живут мастеровые или мелкие чиновники. Где не задают лишних вопросов, если платишь вовремя. Он прошёлся по окрестным улицам, приглядываясь к объявлениям на воротах и дверях. На Лиговке, в двухэтажном деревянном доме с мезонином, нашлось то, что нужно. Хозяйка, толстая баба в засаленном переднике, долго его разглядывала, но, увидев серебро в руке, смягчилась и показала комнатушку под самой крышей. Крошечную, с низким потолком, зато с чистым бельём, с печкой, с окном во двор. Митя дал задаток за неделю, договорился, что завтра перевезёт вещи — которых, по правде, у него и не было почти, — и вышел на улицу, чувствуя себя почти что «белым человеком».

***

      Следующие три дня он провёл, кружа вокруг доходного дома на Большой Морской. Выходил с утра, прогуливался, курил, читал газету на скамейке в Александровском саду, откуда был виден подъезд. За эти три дня он узнал многое. Берестов выходил из дома обычно около полудня, иногда один, иногда с каким-то приятелем — тоже офицером, но пониже чином, судя по погонам. Ездил в штаб, в ресторан, пару раз в театр. Возвращался поздно, часто за полночь, и всегда трезвый — или почти трезвый, во всяком случае, на ногах держался твёрдо. Гостей у него не бывало, кроме того самого приятеля-офицера. Женщин рядом с князем Митя не заметил вовсе. На четвёртый день он решил, что тянуть больше некуда — надо знакомиться. Но как? Просто подойти на улице? Глупо. В ресторане? Можно, но нужно выбрать момент, когда Берестов будет один и в подходящем настроении. В театре? Тоже вариант, но там сложнее — антракт короткий, а во время действия не поговоришь. Впрочем, на счастье Хлыстову, случай представился сам, как это часто бывает, когда долго и упорно чего-то ждёшь. Был вечер. Митя сидел в трактире на Мойке — всё-таки не в «Яме», а в месте поприличнее, где подавали уху с расстегаями и хорошую водку, а не ту сивуху, что жгла глотку и выворачивала нутро. Он занял столик у окна, заказал графинчик и принялся за уху, когда дверь отворилась и вошёл Берестов. Один. Без приятеля, без кучера, в штатском — тёмно-синий сюртук, светлые брюки, сапоги без шпор. Снял перчатки, оглядел зал, выбрал столик в углу, подальше от чужих глаз. Хлыстов опустил ложку в тарелку, стараясь не подать виду, что заметил вошедшего. Сердце колотилось где-то у горла, но лицо оставалось спокойным. Берестов заказал что-то половому — Митя не расслышал, что именно, — и раскрыл принесённую с собой книгу. Читал, не обращая внимания на окружающих, изредка отпивая из бокала. Вино, судя по цвету, красное. Губы у него были тонкие, сухие, он их иногда поджимал, когда переворачивал страницу. Пальцы длинные, с ухоженными ногтями — не то что у Мити, обгрызенные и в заусенцах, несмотря на все старания привести себя в порядок. Хлыстов доел уху, допил водку, закусил расстегаем. Потом подозвал полового, расплатился и встал. Проходя мимо столика Берестова, он сделал вид, что споткнулся о ножку стула, покачнулся и едва не упал, успев схватиться за край стола.       — Прошу прощения, ради бога, — пробормотал он, выпрямляясь и поправляя сюртук. — Неловок, как медведь. Берестов поднял глаза от книги. Взгляд у него был спокойный, оценивающий, но без враждебности. Он чуть приподнял бровь, окинул Митю взглядом — с головы до ног, — и, кажется, остался удовлетворён увиденным. По крайней мере, не поморщился и не отвернулся.       — Пустое, — сказал он негромко. Голос оказался ниже, чем ожидал Хлыстов, с лёгкой хрипотцой. — Вы не ушиблись?       — Никак нет, — Митя улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла открытой и располагающей, но не угодливой. — Только стыд один. Служил в артиллерии, привык к простоте, а тут — столики, стульчики, ножки эти… Чёрт бы их побрал. Он осёкся, сделав вид, что смутился собственной грубости.       — Виноват. Опять не сдержался. Дурная привычка. Берестов усмехнулся — казалось, что впервые за всё время, что Митя за ним наблюдал. Усмешка вышла короткой, скупой, но искренней. Он отложил книгу на край стола и посмотрел на Хлыстова уже с некоторым явным интересом.       — Артиллерия, говорите? — спросил он. — Где служили?       — В двадцать пятой бригаде, — не моргнув глазом соврал Митя. — Стояли под Варшавой, потом перебросили в Киев. Вышел в отставку по ранению. Осколком зацепило, — он неопределённо махнул рукой в районе бедра. — Хромаю иногда, но терпимо.       — Бывает, — кивнул Берестов. — Сам служил в лейб-гвардии. Сейчас в запасе, но числюсь при штабе. Он замолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать разговор. Потом, видимо, решил, что стоит.       — Присаживайтесь, если не торопитесь. Водку пьёте? Или предпочитаете что-то иное? Митя почувствовал, как внутри у него всё сжалось и одновременно разжалось — странное, пьянящее чувство, похожее на азарт перед крупной игрой. Он изобразил на лице приятное удивление, чуть помедлил для приличия и опустился на стул напротив Берестова.       — От водки не откажусь, — сказал он с показательно сдержанной улыбкой. — Артиллерийская привычка, знаете ли. Дмитрий Сергеевич Лыков, — Митя протянул руку.       — Андрей Николаевич Берестов, — ответил на рукопожатие тот. Ладонь у него была сухая, крепкая, но не мозолистая — видно, что саблю держать умеет, но чёрной работой не занимается. — Очень приятно. Половой принёс графинчик, две рюмки, тарелку с солёными рыжиками и тонко нарезанным салом. Митя разлил, поднял свою рюмку, чуть прищурился.       — За знакомство?       — За знакомство, — согласился Берестов. Они выпили. Водка пошла хорошо — мягкая, не обжигающая, совсем не та, к какой привык Хлыстов. Он закусил рыжиком, хрустнул, вытер губы салфеткой — опять же, непривычный жест, но он старался. Берестов откинулся на спинку стула, разглядывая собеседника. В тёмных глазах его читался спокойный, почти ленивый интерес.       — И чем же теперь занимаетесь, Дмитрий Сергеевич? — спросил он. — По ранению вышли — и куда подались? В имение? В столицу?       — В столицу, — кивнул Митя. — Имения у меня нет, Андрей Николаевич. Я из обер-офицерских детей, выслужился сам, поместий не нажил. Думал, может, местечко какое тёплое найти, по статской части. Да только без связей в Петербурге трудно. Он вздохнул, изобразив на лице лёгкую горечь, развёл руками.       — Пока перебиваюсь кое-как. Сбережения есть, на первое время хватит. А там — как Бог даст. Берестов слушал внимательно, не перебивая. Потом взял графинчик, сам разлил по второй.       — Связи — дело наживное, — сказал он, поднимая рюмку. — Было бы желание. А вы, я вижу, человек неглупый и прямой. Таких я уважаю. Они выпили снова. Митя почувствовал, как тепло разливается по телу, как расслабляются плечи, как уходит напряжение последних столь долгих дней. Но голова по прежнему оставалась ясной — он не имел права терять контроль.       — Вы льстите мне, Андрей Николаевич, — сказал он, улыбнувшись. — Какой уж там ум. Просто жизнь потрепала, научила разбираться в людях. Вот вы, к примеру, — он посмотрел Берестову прямо в глаза. — Человек непростой. Вижу, что с характером. И скучающий. Вас что-то гложет, а что — не пойму пока. Берестов чуть прищурился. Усмешка снова тронула его губы — на этот раз чуть дольше, чуть теплее.       — А вы наблюдательны, Дмитрий Сергеевич. Пожалуй, даже слишком для простого артиллерийского офицера.       — Жизнь научила, — повторил Митя и пожал плечами. — На войне, знаете ли, быстро учишься замечать то, что другие пропускают. За окном сгущались сумерки. В трактире зажгли лампы, и в их тёплом, маслянистом свете лицо Берестова казалось действительно красивым — тонкие черты, высокий лоб, тени под скулами. Он молчал, глядя куда-то мимо Хлыстова, и о чём-то думал. Потом вдруг встрепенулся, словно очнувшись, и снова взялся за графинчик.       — Знаете что, Дмитрий Сергеевич, — сказал он, разливая по третьей. — Вы мне симпатичны. Не знаю почему, но симпатичны. Таких, как вы, нынче мало — прямых, без этих петербургских экивоков и притворства. Давайте выпьем на брудершафт, и будем на «ты». Согласны? Митя моргнул. Такого он явно не ожидал. Не так быстро, во всяком случае. Но отказываться было бы глупо.       — Почту за честь, Андрей Николаевич, — сказал он, поднимая рюмку. Они переплели руки, выпили, глядя друг другу в глаза. Потом, по обычаю, поцеловались — сухо, коротко, как целуются мужчины, заключающие дружеский союз. От Берестова пахло хорошим табаком, вином и чем-то ещё — едва уловимым, терпким, дорогим. Митя отстранился, вытер губы и улыбнулся — на этот раз почти искренне.       — Ну вот, — сказал Берестов, откидываясь на спинку стула. — Теперь мы друзья. А друзьям я помогаю. Ты ищешь место, Дмитрий? Я подумаю, чем могу быть полезен. У меня есть кое-какие связи в министерствах. Не обещаю, но попробую.       — Буду весьма признателен, Андрей, — ответил Митя, чувствуя, как внутри у него всё поёт от азарта и предвкушения. — Весьма признателен. Они просидели в трактире ещё часа два. Говорили о службе, о войне, о Петербурге, о женщинах — впрочем, о последних вскользь и без подробностей. Берестов рассказывал о своём имении под Тверью, о матери, оставшейся там, о скуке столичной жизни. Митя слушал, кивал, вставлял короткие реплики, стараясь не врать слишком много — во лжи легко запутаться, а ему нужно было запомнить каждое сказанное слово. Он рассказывал о выдуманной службе, о выдуманном ранении, о выдуманных товарищах — и чувствовал, как ложь ложится на язык легко и гладко, словно он всю жизнь только и делал, что притворялся. Когда они наконец вышли из трактира, на улице было уже темно. Фонари горели редкими жёлтыми пятнами, ветер с залива нёс сырость и запах моря. Берестов поёжился, застегнул сюртук, поднял воротник.       — Приятно было познакомиться, Дмитрий, — сказал он, протягивая руку. — Заходи как-нибудь. Я живу на Большой Морской, дом купца Елисеева. Спросишь — проведут.       — Непременно, — кивнул Митя, пожимая руку. — Спасибо за вечер, Андрей. Давно так душевно не сидел. Они разошлись в разные стороны. Хлыстов шагал по тёмной улице, сунув руки в карманы и улыбаясь в усы. Первый шаг сделан. И сделан, надо признать, на удивление легко. Слишком легко? Эта мысль кольнула его, но он постарался как можно скорее ее отогнать. Не время сомневаться — время действовать.