Карта бита

      Ночь прошла спокойно. Никто не скрёбся в дверь, не пытался войти, не крался по коридору. Митя проснулся от серого ноябрьского света, сочившегося сквозь неплотно задёрнутые шторы, и несколько минут лежал, привыкая к новому месту. Потолок над ним был высокий, с лепниной по углам. Пахло деревом, воском и едва уловимо — дымом из камина, который, видимо, кто-то успел растопить, пока он спал. Он повернул голову — и правда, в камине размеренно потрескивали дрова, хотя вечером он не заметил, чтобы кто-то входил. Значит, прислуга здесь была вышколенная, неслышная, умеющая появляться и исчезать, как тени. Митя сел, спустил ноги на холодный пол, потянулся, хрустнул суставами. Тело после двух дней тряски в карете ныло, но это была приятная, живая усталость. Он подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом открывался вид на приусадебный сад — голые деревья, мокрые от ночного тумана, серая трава, чёрная гладь замёрзшего пруда вдалеке. Небо было низкое, тяжёлое, обещавшее скорый снег.       «Красиво, — подумал Митя. — Но тоскливо.» Как на картинах, которые он видел в витринах на Невском, — всё правильное, выверенное, а жить среди такой красоты почему-то не хочется. Чуть позже он умылся, оделся, тщательно проверив свою одежду на наличие каких-либо пятен или потертостей, и придирчиво осмотрел себя в небольшое зеркало над умывальником. Борода и усы были в порядке, волосы лежали ровно, сюртук сидел как влитой. Дмитрий Сергеевич Лыков уже очень даже привычно смотрел на него из зеркала — спокойный, уверенный, с лёгкой усмешкой в голубых глазах. Митя кивнул ему, как старому знакомому, и вышел в коридор. Дом просыпался. Где-то внизу гремели посудой, слышались приглушённые голоса, скрипели половицы под чьими-то осторожными шагами. Митя спустился по лестнице, стараясь не заблудиться в лабиринте коридоров, и оказался в малой столовой — небольшой, но уютной комнате с окнами в сад. Стол был уже накрыт на троих: белая скатерть, серебряные приборы, фарфоровые чашки, корзинка со свежими булочками, маслёнка, варенье, мёд, нарезанная ветчина и сыр. За столом сидела княгиня Мария Алексеевна. Она была одета так же просто, как вчера, — тёмное платье, кружевная шаль, чепец, — но держалась прямо, с тем неуловимым достоинством, которое не зависит от богатства наряда, а напрямую связано исключительно с ее происхождением. Увидев Митю, она кивнула, указала на стул напротив.       — Доброе утро, Дмитрий Сергеевич. Как спалось?       — Благодарю, ваше сиятельство. Спалось прекрасно. У вас здесь тихо, как в раю. Княгиня чуть усмехнулась — сухо, одними уголками губ.       — Тишина — единственное, что у нас осталось. Андрюша ещё не спустился. Он любит поспать, когда приезжает сюда. Говорит, что только в деревне и высыпается по-настоящему.       — Понимаю его, — кивнул Митя, наливая себе чай из пузатого фарфорового чайника. — В Петербурге вечный шум, суета. А здесь, ваше сиятельство, душа отдыхает. Он говорил искренне, и княгиня, кажется, это почувствовала. Взгляд её смягчился, стал менее изучающим.       — Вы давно знаете Андрея? — спросила она, беря булочку и аккуратно разламывая её пополам.       — Нет, ваше сиятельство. Всего несколько недель. Но мне кажется, что я знаю его всю жизнь. Бывает такое — встречаешь человека, и сразу понимаешь: это точно свой. Княгиня кивнула, задумчиво глядя в окно.       — Андрюша очень замкнут. С детства такой. Отец его был человеком суровым, требовательным, всё хотел вырастить из сына военного, достойного продолжателя рода. А Андрей… он другой. Мягче. Тоньше. Ему бы книги писать или картины рисовать, а не в штабе бумаги перекладывать. Она замолчала, словно спохватившись, что говорит лишнее чужому человеку. Митя сделал вид, что не заметил её смущения, занялся булочкой с маслом. В этот момент в столовую вошёл Берестов. Он был в домашнем — тёмно-синий халат поверх белой рубашки, мягкие туфли, волосы чуть растрёпаны после сна. Выглядел он отдохнувшим, посвежевшим, и даже вечная тень усталости под глазами, казалось, стала меньше.       — Доброе утро, матушка. Дмитрий. Простите, имел наглость почивать дольше обычного. Он поцеловал мать в щёку, сел рядом с Митей, налил себе чай. Движения его были плавными, ленивыми, словно он и правда только что проснулся и ещё не до конца вернулся в живую реальность.       — Сегодня я хотел показать тебе имение, — сказал он, поворачиваясь к Мите. — Парк, пруд, оранжерею. Если, конечно, погода позволит. А завтра, может, съездим в уездный город, там у меня кое-какие дела. Заодно покажу тебе наши края.       — С удовольствием, — кивнул Митя. — Я здесь впервые, всё в новинку. После завтрака они вышли в парк. Погода хмурилась, но дождя не было — только низкое серое небо, голые ветки деревьев, влажный, пахнущий прелой листвой воздух. Берестов шагал рядом, показывал то на одно, то на другое, рассказывал историю имения. Голос его звучал ровно, спокойно, но Мите казалось, что за этим спокойствием прячется что-то ещё — какая-то грусть, некая затаённая боль.       — Этот парк заложил ещё мой прадед, — говорил Берестов, когда они шли по аллее, усыпанной мокрыми листьями. — Он был человеком просвещённым, выписывал саженцы из Англии, приглашал садовников из Франции. Тогда здесь всё цвело, были фонтаны, статуи. Сейчас многое пришло в упадок — некому заниматься, да и денег на это нет. Всё уходит на поддержание дома и хозяйства. Митя кивал, смотрел по сторонам. Парк и правда был запущен — кое-где поваленные деревья, заросшие дорожки, облупившиеся статуи. Но в этом запустении была своя красота — мрачная, увядающая, как осенний цветок. Он думал о том, что имение, судя по всему, не такое уж и богатое. Дом старый, требует ремонта, хозяйство едва сводит концы с концами. Где же те деньги, о которых говорил Сенька Косой? Может, князь просто умеет пускать пыль в глаза? Или богатство хранится где-то в другом месте — в банке, в ценных бумагах, в фамильных драгоценностях? Они дошли до пруда. Вода была чёрная, неподвижная, подёрнутая тонкой корочкой льда у берегов. На другом берегу темнел ельник, а за ним, на пригорке, виднелась какая-то постройка — не то часовня, не то склеп.       — Что там? — спросил Митя, кивая в ту сторону. Берестов проследил за его взглядом, и лицо его на мгновение дрогнуло — мелькнувшая тень тут же исчезла.       — Фамильный склеп, — сказал он ровно. — Там похоронены мои предки. И отец. Я покажу тебе как-нибудь, если захочешь.       — Не к спеху, — пожал плечами Митя. — Я до таких мест не охотник. Мёртвые пусть спят спокойно, живых забот хватает. Берестов кивнул, и они повернули обратно к дому. Разговор как-то сам собой угас, и остаток прогулки прошёл в молчании. Митя чувствовал, что князь что-то недоговаривает, что-то держит в себе, но не лез с расспросами. Всему своё время. Он здесь не для того, чтобы лечить душевные раны аристократа. Он здесь для денег. И он их найдёт, даже если для этого придётся перевернуть весь этот старый дом вверх дном. Остаток дня прошёл спокойно. После обеда Берестов ушёл в библиотеку — сказал, что нужно разобрать кое-какие бумаги, — а Митя, сославшись на усталость, поднялся в свою комнату. Но спать он не собирался. Он дождался, пока шаги в коридоре стихнут, потом осторожно приоткрыл дверь и выглянул. Было пусто. Выйдя из комнаты, Хлыстов медленно, стараясь не скрипеть половицами, двинулся по коридору. Дом был большой, запутанный, и Митя хотел изучить его получше — не как гость, а как будущий хозяин положения. Он заглядывал в пустые комнаты, где мебель стояла закутанная тканью, пробовал ручки запертых дверей, запоминал, что где находится. На первом этаже, в дальнем крыле, он обнаружил дверь, которая вела в подвал. Дверь была заперта, но замок — старый, простой, такой Митя вскрыл бы за минуту, будь у него подходящий инструмент. Он запомнил это место и двинулся дальше. Второй этаж был жилым — здесь находились спальни, ванная комната, будуар княгини. Митя прошёл мимо двери Берестова, задержался на мгновение, прислушался. Тишина. Князь, видимо, всё ещё был в библиотеке. Он уже собирался вернуться в свою комнату, когда заметил в конце коридора ещё одну дверь — узкую, неприметную, почти сливающуюся со стеной. Митя подошёл, попробовал ручку. Заперто. Он присел, заглянул в замочную скважину, но ничего не увидел — только темноту.       — Интересно, — пробормотал он себе под нос и вернулся обратно в синюю комнату. Вечером они снова ужинали втроём. Княгиня была молчалива, Берестов — задумчив. Митя ел, пил вино, отвечал на редкие вопросы, а сам думал о запертой двери в конце коридора и о подвале. Что там? Фамильные драгоценности? Архив с документами? Или что-то совсем другое, то, о чём он пока даже и не догадывался? После ужина, когда княгиня удалилась, Берестов предложил Мите сыграть в шахматы. Тот согласился — в шахматы он играл сносно, научился ещё в приюте у старого сторожа, который когда-то служил денщиком у офицера и поднаторел в этой игре. Они сели в гостиной у камина, расставили фигуры. Берестов играл хорошо, продуманно, но без азарта — словно не ради победы, а ради самого процесса. Митя играл проще, интуитивно, иногда совершал рискованные ходы, которые неожиданно приносили успех.       — Ты интересно играешь, — заметил Берестов, двигая ладью. — Не по правилам, но эффективно. Где учился?       — В полку, — соврал Митя. — Один старый полковник научил. Говорил: главное в шахматах — не правила знать, а противника чувствовать.       — Мудрый был человек, — кивнул Берестов, задумчиво глядя на доску. Они сыграли три партии. Две выиграл Берестов, одну — Митя. Потом князь откинулся в кресле, прикрыл глаза, провёл ладонью по лицу.       — Устал? — спросил Митя.       — Немного. День был долгий. Да и мысли всякие в голову лезут.       — Какие мысли? Берестов помолчал, глядя в огонь. Потом вдруг сказал, не поворачивая головы:       — Знаешь, Дмитрий, я иногда думаю: что будет, когда меня не станет? Кому достанется всё это — дом, парк, библиотека? У меня нет наследников. Матушка стара. Родственников — никого. Всё, что копилось поколениями, пойдёт прахом, будет распродано, разворовано. И ничего не останется. Даже памяти. Митя молчал, не зная, что ответить. Он не привык к таким разговорам — о смерти, о наследии, о смысле жизни. Его смысл был проще: выжить, разбогатеть, уехать. А тут — целая философия.       — Зачем ты так мрачно? — спросил он наконец. — Ты молодой ещё. Всё может измениться. Встретишь кого-нибудь, женишься, дети пойдут. Берестов усмехнулся — горько, невесело.       — Ты же знаешь, что этого не будет. Митя понял, о чём он, и снова промолчал. Что тут скажешь? Он не мог ни утешить, ни обнадёжить. Он вообще не должен был лезть в душу этому человеку, он должен был думать о деньгах. Только о деньгах и ни о чем больше.       — Ладно, — сказал Берестов, поднимаясь. — Поздно уже. Пойду спать. Доброй ночи. Он остался один в гостиной. Камин догорал, тени плясали на стенах. Митя сидел, смотрел в угасающее пламя и думал. Думал о запертой двери, о подвале, о словах Берестова о наследстве. Где-то в этом доме должны быть деньги. Всенепременно должны. И он их найдёт. По крайней мере, сделает все, что в его силах.