Карта бита

      Сборы заняли два дня. Берестов прислал записку с извозчиком — сухо, по-деловому: выезжаем в четверг, в семь утра, экипаж будет ждать у дома Елисеева, багаж брать по минимуму, всё необходимое в имении есть. Митя прочёл, хмыкнул, сунул записку в карман. По минимуму так по минимуму. У него, собственно, и брать-то было нечего — сюртук, жилетка, пара рубах, бритвенный прибор, колода карт. Всё это уместилось в небольшой саквояж, купленный по случаю на Апраксином дворе за полтора рубля. Саквояж был потёртый, с облезлой медной пряжкой, но для отставного поручика — в самый раз. По крайней мере, такой уж точно подозрений не вызывал. Вечером накануне отъезда Митя сидел в своей каморке, курил и смотрел в тёмное окно. На душе было неспокойно — не то от предчувствия, не то от водки, выпитой за ужином в дешёвом трактире. Он думал о том, что ждёт его в имении. Дом, где живёт мать Берестова. Дом, где пропал денщик. Что, если это не просто слухи? Что, если князь и правда опасен? Митя вспомнил его взгляд — голодный, но сдержанный. Вспомнил руку на своём плече, пальцы у воротника. Вспомнил, как легко Берестов отступил, услышав отказ. Слишком легко. Словно знал: спешить некуда, жертва никуда не денется.       — Ну уж нет, — пробормотал Митя, затушил папиросу и лёг в постель. — К чёрту.

***

      Утро четверга выдалось холодным, ветреным, с низким серым небом, обещавшим то ли снег, то ли дождь. Митя поднялся затемно, умылся ледяной водой, оделся тщательно. Сюртук, жилетка, сапоги, шейный платок, шинель. В саквояж сунул колоду карт и бритву — на всякий случай. Бритва была острая, опасная, он всегда держал её при себе. Привычка, выработанная годами жизни на улице: никогда не выходить без оружия. Даже к другу. Особенно к другу. К дому Елисеева он подошёл без четверти семь. Экипаж уже ждал — добротная дорожная карета, запряжённая четвёркой лошадей. Кучер, все тот же рыжебородый, возился с упряжью и что-то бурчал себе под нос. Увидев Митю, он скользнул по нему равнодушным взглядом и отвернулся. Хлыстов усмехнулся, отметив про себя: прислуга Берестова его не жалует. Или, может, просто чует чужого. У людей, которые долго служат одному хозяину, на это особый нюх. Дверца кареты отворилась, и показался Берестов. Он был в дорожном — тёплый плащ с меховым воротником, меховая шапка, перчатки из тонкой кожи. Лицо его, обычно бледное, раскраснелось от утреннего холода, глаза блестели оживлённо. Он явно был рад предстоящей поездке.       — Дмитрий! Пунктуален, как всегда. Ценю.       — Привычка военная, — пожал плечами Митя, забираясь в карету. Внутри было тепло и уютно. Мягкие сиденья, обитые тёмно-зелёным бархатом, меховая полость для ног. Пахло кожей, дорогим табаком и чем-то ещё — чем-то теплым и терпким, кажется. Берестов сел напротив, постучал тростью в потолок, и карета неторопливо тронулась. Петербург просыпался за окнами. Серые громады домов, мокрые мостовые, редкие прохожие, кутающиеся в шинели и плащи. Где-то звонили к заутрене, где-то гремели телеги, развозящие товары по лавкам. Митя смотрел на всё это и чувствовал странное облегчение. Он уезжал из города, который знал как свои пять пальцев, но который никогда не был ему домом. Уезжал в неизвестность, в чужое имение, к чужой семье. И почему-то ему это казалось правильным. Словно он оставлял за спиной всё старое, грязное, тёмное — и ехал навстречу чему-то новому. Может, к богатству. Может, к гибели. Как повезёт.       — О чём думаешь? — спросил Берестов, глядя на него с лёгкой улыбкой.       — О том, как странно всё складывается, — ответил Митя честно. — Ещё месяц назад я и представить не мог, что поеду в имение к князю в качестве друга.       — Я тоже, — кивнул Берестов. — Но я рад, что так вышло. Знаешь, Дмитрий… я ведь не преувеличивал, когда говорил, что ценю твою дружбу. Ты первый человек за долгое время, с которым мне по-настоящему легко. Без притворства, без масок, без этих вечных петербургских игр. Митя кивнул, не зная, что ответить. Врать сейчас не хотелось, а правду он сказать не мог. Поэтому решил просто промолчать, глядя в окно на проплывающие мимо предместья столицы. Дорога до Твери заняла два дня с ночёвкой на постоялом дворе. Ехали не спеша, с остановками — Берестов не любил гнать лошадей, да и ноябрьские дороги не располагали к быстрой езде. Митя впервые в жизни путешествовал с комфортом — не трясся в общем дилижансе, не мёрз на облучке, а сидел в мягком кресле, укрытый меховой полостью, и смотрел на проплывающие за окном леса, поля, деревни. Россия была огромной, бесконечной, унылой в своей ноябрьской наготе, и в то же время — величественной. Он никогда не выезжал дальше Петербурга и теперь с жадностью впитывал новые впечатления. Берестов в дороге был молчалив, но не угрюм. Иногда он доставал книгу, читал, иногда дремал, откинувшись на спинку сиденья. Иногда заводил разговор — о пустяках, о погоде, о литературе. Митя отвечал коротко, стараясь не выдать своего невежества. Он заметил, что князь избегает скользких тем, не пытается снова сократить дистанцию, не позволяет себе лишних жестов. Держится ровно, по-дружески, но без намёков. И это было хорошо. Это давало Мите время освоиться, привыкнуть к новой роли, перестать вздрагивать от каждого случайного прикосновения. На второй день, ближе к вечеру, карета свернула с большого тракта на узкую, обсаженную старыми липами аллею. Ветви деревьев сплетались над головой, образуя мрачный голый туннель. Колеса зашуршали по гравию. Митя приник к окну и увидел впереди, за поворотом, очертания большого дома. Имение Берестовых оказалось не таким, как он представлял. Митя ожидал увидеть нечто вроде дворца — с колоннами, лепниной, фонтанами. Но дом был старый, построенный, видимо, ещё в прошлом веке, — двухэтажный, с высокими окнами, с облупившейся местами штукатуркой, с замшелой крышей. Никакой показной роскоши, никакого блеска. Зато чувствовалась порода — в благородных пропорциях, в тонкой резьбе наличников, в тяжёлой дубовой двери с медным молоточком. Дом стоял на пригорке, окружённый старым парком, спускавшимся к замёрзшему пруду. Голые деревья, чёрные на фоне серого неба, мокрая трава, тишина — всё дышало покоем и какой-то сонной, вековой отрешённостью от всего этого мира. Карета остановилась у крыльца. Тотчас распахнулась дверь, и навстречу высыпала прислуга — дворецкий в поношенной, но чистой ливрее, горничная в белом переднике, какой-то мальчишка-казачок. Берестов легко спрыгнул на землю.       — Добро пожаловать в Берестовку, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Здесь, конечно, тебе не Петербург. Скромно, но уютно. Митя вышел, огляделся. Воздух был чистый, морозный, пахло прелым листом и дымом из печных труб. Где-то вдалеке лаяла собака. Он вдохнул полной грудью и вдруг почувствовал, как отпускает напряжение, копившееся последние дни. Здесь было тихо. Здесь было спокойно. Здесь он мог на время забыть, кто он такой на самом деле.       — Князь Андрей Николаевич, — дворецкий поклонился. — С приездом. Матушка ваша ожидают в гостиной.       — Спасибо, Егорыч, — кивнул Берестов. — Это Дмитрий Сергеевич Лыков, мой друг. Распорядись, чтобы его разместили в синей комнате, и подай ужин через час. Дворецкий поклонился Мите, окинул его быстрым, цепким взглядом — и, кажется, остался удовлетворён. По крайней мере, ничего не сказал, только кивнул и скрылся в доме. Они вошли. Внутри дом оказался таким же, как снаружи, — старым, но добротным. Потёртые ковры на полу, тёмные портреты предков на стенах, мебель красного дерева, пахнущая воском и временем. В гостиной, куда провёл их Берестов, горел камин, и перед ним в глубоком кресле сидела женщина. Мать Берестова, княгиня Мария Алексеевна, оказалась сухонькой старушкой с острым, внимательным взглядом и прямой спиной. Одета она была просто, по-домашнему — тёмное платье, кружевная шаль на плечах, седые волосы убраны под чепец. Но в том, как она держалась, в том, как протянула руку для поцелуя, чувствовалась та же порода, что и в ее сыне.       — Андрюша, — сказала она негромко, подставляя щёку для поцелуя. — Наконец-то. Я уж заждалась. Потом перевела взгляд на Митю. Глаза у неё были такие же тёмные, как у сына, но более острые, изучающие. Она смотрела долго, не мигая, словно пыталась разглядеть что-то под поверхностью. Митя выдержал взгляд, поклонился.       — Дмитрий Сергеевич Лыков, ваше сиятельство. Благодарю за гостеприимство.       — Наслышана о вас, — сказала княгиня, голос её прозвучал суховато, но не враждебно. — Андрей писал. Говорил, что вы человек прямой и честный. Таких нынче мало. Проходите, садитесь. С дороги, чай, устали? Митя сел в указанное кресло, чувствуя на себе пристальный взгляд старой княгини. Она явно изучала его, оценивала, делала выводы. И это было неприятно — словно его раздевали донага, до самой сути, до того самого Мити Хлыстова, который прятался под маской Лыкова. Но он держался ровно, отвечал на вопросы спокойно, не суетился. Хлыстов рассказал выдуманную историю о службе, о ранении, о том, как познакомился с Андреем Николаевичем в трактире. Княгиня слушала, кивала, иногда вставляла короткие замечания.       — Что ж, — сказала она наконец, когда лакей доложил, что ужин подан. — Рада, что у Андрюши появился друг. Он у меня слишком замкнут, всё в себе держит. Может, с вами оттает немного. Идёмте ужинать. Ужин прошёл в молчании. Ели простую, но сытную деревенскую еду — щи, кулебяку с рыбой, жаркое из дичи. Берестов почти ничего не ел, только пил вино и смотрел на Митю — не жадно, как раньше, а скорее задумчиво. Княгиня ела мало, но с аппетитом, изредка бросая на сына быстрые, тревожные взгляды. Митя чувствовал себя чужим на этом семейном ужине, но старался не подавать виду — ел, пил, отвечал на редкие вопросы. После ужина княгиня удалилась к себе, сославшись на усталость, а Берестов повёл Митю показывать дом. Они ходили по тёмным коридорам, освещённым редкими свечами, заглядывали в пустые комнаты, где мебель, словно покойник, была застелена тканью, поднимались на второй этаж. Дом был большой, старый, с запутанной планировкой — настоящий лабиринт, в котором легко заблудиться. Митя запоминал повороты, лестницы, расположение комнат. Привычка, выработанная годами: всегда знать, куда бежать.       — Вот здесь библиотека, — сказал Берестов, открывая высокую дверь. — Отец собирал, а я так, пополняю понемногу. Митя вошёл и замер. Комната была огромная, в два света, с галереей вдоль стен, уставленной книжными шкафами до потолка. Тысячи томов в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках. Здесь было непередаваемо — пахло старой бумагой, кожей, воском. Посередине стоял массивный стол с зелёной лампой и креслом. На столе — раскрытая книга, чернильница, перо.       — Здесь я провожу больше всего времени, когда приезжаю, — сказал Берестов, подходя к столу и поглаживая корешок раскрытой книги. — Читаю, пишу кое-что. Для себя.       — Пишешь? — удивился Митя. — Что?       — Так, пустяки, — Берестов пожал плечами. — Дневник, заметки о прочитанном. Иногда стихи, но плохие. Он усмехнулся, и Митя вдруг увидел его другим — не скучающим аристократом, не опасным хищником, а просто человеком. Уставшим, одиноким, прячущимся от мира в этой огромной библиотеке, среди книг, которые были ему ближе людей.       — Покажешь? — спросил Митя как-то слишком уж просто. Берестов замялся, потом кивнул, достал из ящика стола тонкую тетрадь в кожаном переплёте, протянул Мите. Тот открыл, пробежал глазами несколько строк. Почерк был ровный, с наклоном — тот же, что в записке. Стихи были о природе, о тоске, о чём-то утраченном. Митя мало понимал в поэзии, но почувствовал: это не пустяки. Это крик души, завёрнутый в рифмы.       — Это очень хорошо, — сказал он, возвращая тетрадь. — Правда хорошо. Только грустно очень.       — Жизнь вообще грустная штука, — ответил Берестов, убирая тетрадь обратно в стол. — Идём, покажу твою комнату. Синяя комната оказалась на втором этаже, в конце длинного коридора. Небольшая, но уютная — с широкой кроватью под балдахином, с камином, в котором уже горел огонь, с окном, выходящим в парк. Саквояж Мити уже стоял на стуле. На столике у кровати — кувшин с водой, стакан, подсвечник.       — Располагайся, — сказал Берестов, останавливаясь в дверях. — Если что-то понадобится — позвони в колокольчик, придёт лакей. Завтрак в девять, в малой столовой. Я зайду за тобой.       — Спасибо, Андрей. И доброй ночи, что ли.       — Доброй. Дверь закрылась. Митя остался один. Он постоял немного, прислушиваясь к звукам дома — где-то далеко хлопнула дверь, скрипнула половица, затихло. Потом подошёл к окну, отдёрнул штору. За окном была темнота, только голые ветки деревьев чернели на фоне серого неба, да где-то вдалеке мерцал огонёк — может, в деревне, может, сторожка лесника. Он повернулся, оглядел комнату. Кровать, камин, столик, шкаф. Всё добротное, старое, пахнущее деревом и воском. Ничего лишнего, ничего бросающегося в глаза. Он подошёл к шкафу, открыл — пусто, только несколько полок для одежды. Заглянул под кровать — ничего. Проверил ящики столика — и здесь его встретила пустота. Митя усмехнулся, сел на кровать, стянул сапоги. Потом долго сидел, глядя в огонь камина, и думал. Первый день в имении прошёл спокойно, даже слишком спокойно. Никаких намёков, никаких поползновений. Берестов держался идеально — ровно, по-дружески, без тени того голодного блеска в глазах. И княгиня, хоть и смотрела остро, ничего не заподозрила. Или сделала вид, что не заподозрила, дабы не расстраивать своего сынка. С этими мыслями Хлыстов лёг, укрылся тяжёлым одеялом, уставился в тёмный потолок. Где-то в доме скрипнула половица. Митя замер, прислушался. Тишина. Только ветер шумит за окном, да дрова потрескивают в камине.