Карта бита

      — Войдите, — донеслось из-за двери. Голос Берестова звучал ровно, почти буднично, но Мите послышалась в нём какая-то натянутая струна — готовая зазвенеть, застонать, лопнуть в любой момент. Он толкнул тяжёлую дубовую дверь и вошёл внутрь. Библиотека тонула в утреннем свете. Солнце, редкое для ноября, заливало комнату сквозь высокие окна, и пылинки танцевали в его лучах, словно живые. Берестов стоял у дальнего стеллажа, спиной к двери, и делал вид, что разбирает книги. Но Митя заметил: руки его, державшие какой-то том в потёртом переплёте, чуть заметно дрожали. Плечи были напряжены, спина — прямая, как на смотре. Он не обернулся, когда Митя вошёл, только замер, словно ожидая приговора.       — Андрей, — позвал Митя негромко. Князь медленно поставил книгу на полку, провёл ладонью по корешку, будто поправляя, хотя та стояла ровно. Потом повернулся. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени — видно, что ночь, несмотря на крепкий сон в Митиной комнате, не принесла ему настоящего отдыха. Он смотрел на Митю и молчал, и в этом молчании было столько всего — надежда, страх, отчаяние, нежность, — что у Хлыстова пульс забился где-то в горле.       — Ты пришёл, — сказал Берестов наконец. Голос его прозвучал глухо, словно он сам не верил происходящему.       — Пришёл, — кивнул Митя, делая несколько шагов вглубь комнаты. — Ты звал. Они стояли друг напротив друга — между ними было шагов пять, не больше, но Мите казалось, что эти пять шагов наполнены чем-то плотным, вязким, почти осязаемым. Воздух в библиотеке сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Пахло старой бумагой, кожей, воском — и ещё чем-то, едва уловимым, что Митя не мог назвать, но что заставляло его сердце биться быстрее.       — Я боялся, что ты не придёшь, — сказал Берестов. Он не двигался с места, только пальцы его сжались в кулаки, побелели костяшки. — Боялся, что вчерашнее… что я перешёл черту. Что ты решишь уехать.       — Я же сказал: не уеду, — ответил Митя. — Я слов на ветер не бросаю.       — Знаю, — Берестов чуть расслабил кулаки, но напряжения в нём не убавилось. — Просто… я привык, что люди уходят. Всегда уходят. Рано или поздно. Кто-то сразу, кто-то потом, но уходят. А ты… ты другой. Ты остаёшься. И я не понимаю почему. Митя молчал. Что он мог сказать? Что сам не понимает? Что пришёл сюда вором, а остался — кем? Другом? Родной душой, как написал Берестов в записке? Он не знал. Слова вдруг стали чужими, неповоротливыми, неспособными передать то, что творилось у него внутри. Берестов сделал шаг к нему. Один единственный. Медленный, осторожный, словно ступал по тонкому льду.       — Дмитрий, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я должен тебе кое-что сказать. То, что не договаривал все эти дни. То, что мучает меня с того самого вечера, когда мы встретились в трактире.       — Андрей, не надо… — начал Митя, но князь перебил его — резко, почти грубо, чего за ним раньше не водилось.       — Надо! Я больше не могу держать это в себе. Я задыхаюсь, понимаешь? Каждый день, каждый час, каждую минуту. Ты рядом — и я задыхаюсь. Тебя нет — и я схожу с ума. Я не сплю ночами, я не могу читать, не могу писать, не могу думать ни о чём, кроме тебя. Ты заполнил всё — мои мысли, мои сны, мой воздух. Я смотрю на тебя и… и… Он осёкся, отвернулся, прижал ладонь глазам. Плечи его вздрагивали — то ли от сдерживаемых рыданий, то ли от напряжения, с которым он пытался взять себя в руки. Митя стоял, не шевелясь, и чувствовал, как внутри у него всё переворачивается. Он, конечно, знал, что когда-нибудь признание его догонит, он ожидал его, но явно не такого. Не этой обнажённой, отчаянной, почти безумной страсти. Это было страшно. Это было… красиво? Он не мог подобрать нужных слов. Берестов резко повернулся, шагнул к нему — ещё ближе, почти вплотную. Глаза его горели, на скулах выступил лихорадочный румянец, губы дрожали.       — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Люблю. Не как друга, не как родную душу. Я люблю тебя так, как мужчина любит… другого мужчину. Безумно, безнадёжно, мучительно. Я знаю, что это грех. Знаю, что это противно природе и Богу. Знаю, что ты никогда не ответишь мне тем же. Но я не могу больше молчать. Не могу притворяться, что ты для меня просто друг. Не могу, Дмитрий. Лучше убей меня сейчас, чем я буду и дальше носить это в себе. Он замолчал, тяжело дыша, глядя на Митю с такой смесью надежды и отчаяния, что у того защемило в груди. В библиотеке повисла тишина — густая, звонкая, нарушаемая только их дыханием да тиканьем часов где-то в углу. Митя смотрел на Берестова и не знал, что делать. Всё, чему его учила жизнь, кричало: беги. Беги от этого сумасшедшего, от его признаний, от его любви, которая противна Богу и природе. Беги, пока не поздно, пока сам не запутался в этой липкой паутине. Но ноги не слушались, они словно приросли к полу. И сердце — глупое, непослушное сердце — колотилось не от страха, а от чего-то другого. От чего-то, чему он боялся дать имя.       — Андрей, — начал он, но не успел договорить. Берестов подался вперёд, схватил его за плечи — не грубо, но крепко, почти судорожно, — и прижался губами к его губам. Мир остановился. Митя замер, не в силах пошевелиться. Поцелуй был жадным, отчаянным, почти болезненным — в нём было всё: месяцы одиночества, годы подавленных желаний, страх, надежда, мольба. Губы Берестова были сухими, горячими, чуть солоноватыми — то ли от слёз, то ли от напряжения. Он целовал так, словно это был его последний шанс, словно за этим поцелуем — пустота, небытие, конец всего. И Митя… Митя не оттолкнул. Он стоял, вжавшись спиной в книжный стеллаж, и чувствовал, как чужие губы впиваются в его собственные, как чужие пальцы до боли сжимают плечи, как чужое дыхание — горячее, прерывистое — обжигает кожу. В голове у него звенело, перед глазами плыли круги, и единственное, что он мог осознать, — это странное, пугающее, совершенно невозможное чувство: ему не было противно. Ему не хотелось ударить, оттолкнуть, убежать. Ему хотелось… Да он и сам не знал, чего. Просто стоять и позволять этому происходить. Позволять себя целовать. Позволять себя любить. Это было неправильно. Это было дико. Это было против всего, во что он верил, чему его учили, чем он жил. Но это было. И отрицать это было бы ложью. Берестов отстранился первым. Резко, словно опомнившись, будто его ударили чем-то тяжёлым по лицу. Он отшатнулся, выпустил Митины плечи, прижал ладонь к губам. Глаза его расширились от ужаса — ужаса перед самим собой, перед тем, что он только что сделал.       — Господи, — прошептал он. — Прости. Прости меня. Я не должен был. Я не хотел. Я… Он попятился, наткнулся на кресло, едва не упал. Лицо его побелело, на нём читался такой страх, такое отчаяние, что Мите в один миг стало как-то не по себе.       — Андрей, — сказал он хрипло. — Подожди. Но Берестов уже не слушал. Он закрыл лицо руками, плечи его затряслись.       — Я чудовище, — бормотал он сквозь рыдания. — Я обещал себе, что не буду. Обещал, что сохраню дистанцию. А теперь… теперь ты уйдёшь. Ты должен уйти. Уходи, Дмитрий. Прошу тебя. Так будет лучше. Для тебя. Для нас обоих. Митя смотрел на него и чувствовал, как внутри всё смешалось в какой-то невообразимый клубок. Жалость, страх, растерянность — и что-то ещё, тёмное, горячее, чему он не мог подобрать названия. Он сделал шаг к Берестову.       — Андрей, — позвал он. Князь не отвечал, только мотал головой, не отнимая рук от своего лица. Митя подошёл вплотную, взял его за запястья, осторожно, но настойчиво отвёл руки. Берестов поднял на него глаза — красные, опухшие, полные слёз и ужаса. Он был жалок и прекрасен одновременно. Разбитый, сломленный, обнажённый до самой души — и от этого странно, пугающе красивый.       — Я не уйду, — сказал Митя тихо. Слова прозвучали сами собой. Он не планировал их, не обдумывал. Они просто вырвались. И он в один миг почувствовал тоже самое, как тогда, когда что-то сломалось вчерашней ночью и уже не подлежало починке. Берестов замер, не веря.       — Что? — переспросил он одними губами.       — Я не уйду, — повторил Митя. — Я не знаю, что это было. Не знаю, что я чувствую. Я ничего, черт возьми, не знаю. Но я не уйду. Слышишь? Не уйду. Он сам не до конца понимал, что говорит. Слова приходили откуда-то изнутри, минуя разум, минуя привычные фильтры цинизма и инстинкта самосохранения. Он смотрел на Берестова — на его мокрое от слёз лицо, на дрожащие губы, на глаза, в которых медленно, робко, словно боясь поверить, разгоралась надежда, — и чувствовал, как внутри что-то теплеет. Что-то, что он считал давно и навсегда замёрзшим. Берестов всхлипнул, зажмурился, уткнулся лбом в Митино плечо. Плечи его вздрагивали, но он уже не рыдал — просто дышал часто, прерывисто, словно после долгого бега.       — Я не понимаю, — прошептал он. — Не понимаю, за что мне это. За что ты… такой.       — Я тоже ничего не понимаю, — честно ответил Митя. — Давай просто… не будем сейчас ничего решать. Просто побудем здесь. Вместе. А дальше — как Бог даст, так и решим. Он осторожно, почти невесомо, положил ладонь на затылок Берестова. Волосы князя были мягкими, чуть влажными от пота. Митя гладил их, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание Андрея, как расслабляются его плечи, как уходит дрожь. Они стояли так долго — посреди залитой солнцем библиотеки, среди тысяч книг, которые были немыми свидетелями этой странной, невозможной, ни на что не похожей сцены. За окном искрился снег, чирикали какие-то птицы, не улетевшие на юг, где-то в доме хлопнула дверь, зазвенела посуда. Жизнь шла своим чередом, не замечая, что в библиотеке старого имения только что произошло нечто, перевернувшее судьбы двух людей. Митя смотрел поверх плеча Берестова на книжные полки, на кожаные корешки с золотым тиснением, на пылинки, танцующие в солнечных лучах, и думал. Думал о том, что всё пошло не по плану. Что он больше не вор, не охотник за чужим богатством. Что он запутался в себе так, как не запутывался никогда в жизни. Что этот человек, прижавшийся к его плечу, стал для него… кем? Он не знал. Но точно не добычей. Точно не средством для достижения цели. Он вспомнил поцелуй. Губы Берестова, сухие, горячие, отчаянные. Вспомнил, как замерло сердце, как перехватило дыхание, как мир сузился до одной точки — до этого прикосновения. Ему не было противно. Ему не было страшно. Ему было… странно. Так странно, что он не мог подобрать нужных слов. Что он почувствовал? Жалость? Да, наверное. Нежность? Возможно. Что-то ещё? Что-то тёмное, горячее, чему он боялся дать имя? Он не знал. И, пожалуй, не хотел знать. По крайней мере, не сейчас. Сейчас было достаточно того, что он стоит здесь, в этой залитой солнцем библиотеке, гладит по голове взрослого мужчину, князя, офицера, и не хочет никуда уходить. Берестов наконец поднял голову, отстранился, вытер лицо рукавом халата. Он выглядел опустошённым, но в глазах его больше не было того дикого, затравленного ужаса. Только усталость и тихая, робкая благодарность.       — Спасибо, — едва слышно произнёс Берестов. — За то, что остался. За то, что… не оттолкнул. Митя кивнул, не зная, что ответить. Он вдруг почувствовал страшную усталость — словно прожил за эти полчаса целую жизнь.       — Давай выпьем, что ли, — предложил Хлыстов. — У тебя есть что-нибудь покрепче? Коньяк, может? Берестов слабо улыбнулся — впервые за всё утро.       — Есть. В буфете, за энциклопедиями. Отец держал для особых случаев.       — По-моему, случай как раз особый, — усмехнулся Митя. Он подошёл к буфету, нашёл пузатую бутылку коньяка, два бокала. Разлив поровну, один он протянул Берестову, второй взял сам.       — За что пьём? — спросил князь, глядя на него поверх бокала. Митя на мгновение задумался.       — За то, чтобы разобраться во всём этом. Когда-нибудь. Они выпили. Коньяк обжёг горло, разлился теплом в груди. Берестов опустился в кресло, прикрыл глаза, откинул голову на спинку. Митя сел напротив, вертя в пальцах пустой бокал. За окном падал снег — густой, пушистый, укрывающий землю белым саваном. В библиотеке было тихо, тепло, уютно. И в этой тишине, в этом тепле, в этом уюте было что-то правильное. Что-то, чего Митя не знал никогда в жизни, но что вдруг оказалось ему отчаянно необходимо. Он посмотрел на Берестова — на его расслабленное, умиротворённое лицо, на тёмные ресницы, на чуть приоткрытые губы, — и вдруг подумал, что, может быть, это и есть то самое. То, ради чего стоит жить. Не деньги, не богатство, не новая жизнь где-то далеко. А вот это — тишина, тепло, человек рядом. Человек, которому ты нужен не потому, что можешь что-то дать, а просто потому, что ты есть. Эта мысль была настолько чуждой всему его прежнему опыту, что он едва не рассмеялся. Митя Хлыстов, беспризорник, вор, шулер, — и вдруг такие мысли. Куда, черт возьми, катится этот мир? Он поставил бокал на столик, откинулся в кресле и закрыл глаза. Пусть будет что будет. Сегодня он точно никуда не уйдёт. А завтра… О завтрашнем дне он не хотел даже думать, по крайней мере, не сейчас.