Карта бита

      Оставшиеся дни в имении пролетели незаметно, словно их и не было вовсе. Снег выпал окончательно, укрыв парк и окрестности толстым белым одеялом, и мир за окнами дома стал тихим, приглушённым, почти игрушечным. Митя много гулял один — Берестов, сославшись на дела, запирался в библиотеке или уезжал в уездный город, — и в этих одиноких прогулках по заснеженным аллеям ему думалось особенно ясно. Он думал о том, что всё изменилось. Не просто изменилось — перевернулось с ног на голову. Он приехал сюда с чётким планом: войти в доверие, найти деньги, украсть и исчезнуть. А вместо этого — запутался в странных, пугающих, непонятных ему самому чувствах. Он не знал, что это было. Нежность? Привязанность? Или что-то большее, чему он боялся дать имя? Он знал только одно: Берестов стал ему дорог. Не как источник денег, не как объект манипуляции, а как человек. Как живой, настоящий, страдающий человек, который доверил ему свою тайну и свою душу. И это меняло всё. Накануне отъезда — решено было возвращаться в Петербург послезавтра, с утра пораньше — в доме царила тихая, немного грустная суета. Прислуга укладывала вещи, княгиня ходила с заплаканными глазами, Берестов был молчалив и задумчив. За ужином почти не разговаривали, только слышно было, как стучали приборами о фарфор, да как потрескивали дрова в камине. Митя чувствовал, как между ним и Андреем повисло что-то невысказанное — то, что они оба не решались произнести вслух после того утра в библиотеке. После ужина Берестов удалился к себе, сославшись на усталость. Княгиня перекрестила Митю на ночь — сухо, но с неожиданной теплотой в глазах, — и ушла в свою комнату. Дом затих, погрузился в сонную ноябрьскую дрёму. Только ветер шумел за окнами, да снег шуршал о стёкла. Митя поднялся в свою комнату, разделся до рубашки и панталон, сел в кресло у камина. Спать не хотелось. Он курил, смотрел в огонь и думал. О том, что завтра они уедут. О том, что в Петербурге всё вернётся на круги своя — он снова станет Лыковым, отставным поручиком без гроша за душой, а Берестов — богатым князем, офицером, человеком из другого мира. О том, что между ними — пропасть, через которую они так и не построили как таковой мост. И о том, что он, кажется, не хочет, чтобы всё возвращалось на круги своя. В дверь постучали — тихо, осторожно, почти робко. Митя вздрогнул, обернулся. Сердце забилось быстрее. Он знал, кто это. Знал, и всё равно медлил, прежде чем сказать:       — Войдите. Дверь отворилась. Берестов вошёл и остановился на пороге, словно не решаясь сделать следующий шаг. Он был в одном халате, накинутом поверх ночной рубашки, босой, с растрёпанными волосами — совсем как в ту ночь, когда пришёл к Мите с исповедью. Но теперь в его глазах не было того дикого, затравленного отчаяния. Было что-то другое — спокойная, тихая решимость, смешанная с нежностью и едва уловимой грустью.       — Не спишь? — спросил он, хотя ответ был очевиден.       — Не спится, — пожал плечами Митя. — Проходи. Берестов шагнул в комнату, прикрыл за собой дверь. Прошёл к камину, встал напротив Мити, глядя на него сверху вниз. В тусклом свете догорающего огня лицо его казалось высеченным из мрамора — бледное, с резкими тенями под скулами, с тёмными, глубокими глазами, в которых плясали отблески пламени.       — Завтра уезжаем, — сказал он негромко. — А я так и не сказал тебе всего.       — Ты и так сказал достаточно, — ответил Митя, но голос его прозвучал без убеждённости.       — Нет. — Берестов покачал головой. — Недостаточно. Слова — это только слова. А я хочу… я хочу дать тебе что-то большее. Что-то, что останется с тобой, даже если мы больше никогда не увидимся. Митя нахмурился, не понимая.       — Андрей, о чём ты? Вместо ответа Берестов опустился перед ним на колени. Митя замер, не веря своим глазам. Князь, потомственный дворянин, офицер, стоял перед ним на коленях — прямо на полу, у его ног, — и смотрел снизу вверх с такой нежностью, с такой преданностью, что у Мити перехватило дыхание.       — Андрей, ты что…       — Молчи, — перебил Берестов мягко, но настойчиво. — Пожалуйста. Просто… позволь мне. Я хочу, чтобы ты запомнил этот вечер. Руки его легли на Митины колени — осторожно, почти благоговейно. Пальцы чуть подрагивали, но движения были уверенными, словно он уже не раз делал это с другими.       — Сядь поудобнее, — сказал он тихо. — Откинься в кресле. Расслабься. Митя подчинился — не потому, что хотел, а потому, что не мог сопротивляться. Всё происходящее казалось ему сном, наваждением, какой-то дикой фантазией, которая вот-вот рассеется с первыми лучами утреннего солнца. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, как пальцы сами собой впиваются в подлокотники. Берестов провёл ладонями по его бёдрам — медленно, почти невесомо. Потом поднял глаза, встретился с митиным взглядом.       — Расставь ноги, — прошептал он. — Шире. И постарайся ни о чём не думать. Просто… чувствуй. Митя повиновался. Он уже не контролировал своё тело — оно жило отдельной жизнью, подчиняясь этому тихому, властному голосу, этим осторожным, но настойчивым рукам. Он расставил ноги, чувствуя, как ткань панталон натягивается в паху, как жар от камина касается внутренней стороны бёдер, как прохладный воздух комнаты смешивается с теплом его собственного разгорячённого тела. Берестов склонился ниже. Его пальцы легли на завязки Митиных панталон, распустили их — медленно, аккуратно, словно разворачивая драгоценный подарок. Ткань разошлась, освобождая напряжённую, горячую плоть. Митя зажмурился, чувствуя, как краска заливает лицо. Он не был девственником, не был ханжой — уличная жизнь научила его не стесняться собственного тела, — но сейчас, в этот момент, под этим взглядом, под этими прикосновениями, он чувствовал себя обнажённым до самой души.       — Господи, — выдохнул он, не узнавая собственного голоса. Губы Берестова коснулись Митиной плоти — сначала легко, почти невесомо, словно пробуя на вкус. Митя вздрогнул всем телом, пальцы его впились в подлокотники кресла. Он ожидал чего угодно — грубости, неумелости, неловкости, — но не этого. Не этой обволакивающей, влажной нежности, не этого медленного, изучающего скольжения губ и языка. Берестов делал это так, словно поклонялся ему. Словно каждое движение было молитвой, каждое прикосновение — признанием в любви. Он взял его целиком — глубоко, до самого горла, — и замер на мгновение, давая привыкнуть. Митя застонал, запрокинув голову, чувствуя, как жар и влажность обволакивают его, как давление и трение рождают волны удовольствия, расходящиеся по всему телу. Он не хотел этого. Вернее, хотел, но боялся признаться себе в этом. А теперь, когда это происходило, — не мог отрицать. Это было хорошо. Слишком хорошо. Так хорошо, что хотелось закричать. Берестов начал двигаться — медленно, ритмично, то ускоряясь, то замедляясь. Его язык скользил по напряжённой плоти, губы сжимались и разжимались, рука легла на основание, мягко массируя. Он не торопился, не суетился — он наслаждался процессом, и это наслаждение, передаваясь Мите, умножалось, заполняло его целиком.       — Андрей… — выдохнул он, не в силах больше молчать. — Я… я сейчас… Вместо ответа Берестов только усилил напор, взял глубже, задвигался быстрее. Его пальцы сжались на Митиных бёдрах, удерживая его на месте, не давая вырваться, не давая отстраниться. И Митя сдался. Он перестал сопротивляться, перестал думать, перестал анализировать. Он просто отдался этому моменту — этому жару, этой влажности, этому ритму, — и позволил себе раствориться в нём. Оргазм накатил внезапно — мощный, ослепляющий, выбивающий весь воздух из лёгких. Митя глухо простонал, выгнулся в кресле, вцепившись в подлокотники до побелевших костяшек. Перед глазами вспыхнули белые искры, мир сузился до одной точки, до одного ощущения — пульсирующего, горячего, заполняющего всё его существо. Он чувствовал, как Берестов принимает его, как глотает, не отстраняясь, как его горло сжимается в такт Митиным спазмам. Кажется, это длилось вечность — время словно потеряло смысл. Когда всё закончилось, Митя обмяк в кресле, чувствуя себя опустошённым и странно, непривычно умиротворённым. Он открыл глаза — оказывается, он зажмурился — и увидел Берестова. Тот сидел на полу у его ног, привалившись спиной к краю кровати, и смотрел на него. В тёмных глазах его стояли едва заметные слёзы, но он улыбался — мягко, светло, почти счастливо.       — Зачем ты… — прошептал Митя. Голос его прозвучал хрипло, чуждо.       — Потому что люблю тебя, — ответил Берестов просто. — И потому что хотел, чтобы ты знал: я готов на всё. Даже на то, чтобы просто сделать тебе приятно, ничего не прося взамен. Митя смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то ломается окончательно. Та стена, которую он выстраивал годами — стена из цинизма, равнодушия, злобы на весь мир. Она рухнула, рассыпалась в пыль, и сквозь обломки пробивалось что-то новое. Страшное. Непонятное. И вместе с тем — до ужаса прекрасное. Он протянул руку, коснулся щеки Берестова. Князь прижался к его ладони, закрыл глаза.       — Я не знаю, что я чувствую, — сказал Митя честно. — Но я знаю, что не хочу тебя терять. Это… это всё, что я могу сейчас сказать.       — Этого достаточно, — прошептал Берестов. — Даже больше, чем достаточно. Они сидели так долго — Митя в кресле, Андрей на полу у его ног, — и молчали. За окном падал снег, в камине догорали дрова, где-то в доме скрипели половицы под осторожными шагами прислуги. Ночь укутывала имение в свой мягкий, тёмный кокон, и в этой ночи, в этой тишине, в этом тепле было что-то правильное. Что-то, ради чего стоило жить. Потом Берестов поднялся, поправил халат, провёл ладонью по волосам. Лицо его было спокойным, умиротворённым, словно он наконец обрёл то, что искал всю жизнь.       — Я пойду, — сказал он тихо. — Завтра рано вставать. Он наклонился, поцеловал Митю в лоб — легко, почти невесомо, — и вышел, притворив за собой дверь. Митя остался один. Он сидел в кресле, смотрел на догорающие угли в камине и чувствовал, как внутри него явно что-то меняется. Он поднялся, подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом падал снег — густой, пушистый, укрывающий землю белым саваном. Ночь была тихая, безветренная, и в этой тишине слышалось только, как падают белые хлопья, заметая следы, стирая границы, обещая новое начало. Митя постоял так недолго, потом вернулся в кресло, закурил. Дым поплыл к потолку, растворился в темноте. Мужчина всё думал о том, что завтра они уедут, о том, что в Петербурге всё будет по-другому, о том, что он больше не сможет притворяться — ни перед Берестовым, ни перед самим собой. Впрочем, может быть, это и к лучшему.