Карта бита

      Они стояли так долго — в тишине ванной комнаты, под мерное капанье воды из крана. Митя дышал часто, прерывисто, уткнувшись лицом в плечо Андрея, и чувствовал, как его собственная рубашка промокает от слёз — беззвучных, скупых, мужских. Он не плакал так с детства. С тех пор, как понял, что в приюте лучше не показывать слабость — заклюют. А теперь слёзы текли сами, и он ничего не мог с ними поделать. Да и не хотел, если честно. Андрей гладил его по спине — медленно, успокаивающе, — и молчал. Он понимал: слова сейчас не нужны. Нужно просто быть рядом. Дать Мите выплакаться, выпустить тот страх, что скопился за эти несколько минут — да что там, за всю его жизнь. Страх одиночества, страх быть ненужным, страх причинить боль тому, кто стал дороже всех на свете. Наконец Митя затих. Отстранился, вытер лицо рукавом, посмотрел Андрея — глаза красные, опухшие, но в них больше не было того дикого, затравленного ужаса. Только усталость и что-то ещё — тёплое, робкое, едва народившееся.       — Ну и видок у меня, наверное, — хмыкнул он, пытаясь улыбнуться. — Как у побитой собаки.       — Ты как всегда склонен преувеличивать, — ответил Андрей с ухмылкой. Митя покачал головой, отвернулся к зеркалу, посмотрел на себя — и правда, краше в гроб кладут. Осунувшееся лицо, красные глаза, мокрые дорожки на щеках. Он взял полотенце, умылся холодной водой, вытерся. Кажется, стало немного легче.       — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я ведь никогда… никогда никому не позволял так с собой поступать. Чтобы меня — на испуг, на жалость, на чувства. Да я бы сразу в морду дал. А с тобой… с тобой вот не могу. Ты меня словно голыми руками берёшь. Без оружия, без силы. Просто смотришь — и всё. Я теряюсь. Андрей подошёл сзади, положил руки ему на плечи, встретился с его взглядом в зеркале.       — Это не я тебя беру, Митя. Это ты сам себя отпускаешь. Перестаёшь бояться, да и защищаться тоже. И ты знаешь, ведь это правильно.       — Правильно, — повторил Митя задумчиво. — Странное слово. Я всю жизнь жил неправильно. Воровал, врал, дрался, пил. И считал, что так и надо. Что по-другому не выжить. А теперь… теперь я не знаю, что и думать. Всё перепуталось. Он повернулся, посмотрел на Андрея в упор.       — Ты ведь понимаешь, что я не стану другим? Не стану благородным, честным, правильным. Я — это я. Со всем своим дерьмом. И если ты думаешь, что меня можно перевоспитать, переделать, слепить из меня что-то приличное…       — Я не думаю, — перебил Андрей. — Мне не нужно тебя переделывать. Мне нужен ты. Такой, какой есть. С твоим прошлым, с твоими шрамами, с твоей злостью и твоей нежностью. Я полюбил тебя не за то, кем ты мог бы стать. А за то, кто ты есть. Митя смотрел на него и молчал. В горле снова встал ком, но на этот раз он справился — просто сглотнул и отвёл взгляд.       — Ладно, — сказал он наконец. — Хватит уже этих… разговоров. А то я так совсем расклеюсь. Пойдём завтракать, что ли. А то брюхо уже скрутило, спасу нет. Андрей улыбнулся и кивнул. Они вышли из ванной, спустились в малую столовую. Кухарка уже накрыла стол — свежие булочки, масло, варенье, ветчина, сыр, горячий кофе. Митя сел, налил себе чашку, принялся за еду с жадностью человека, который долго голодал и до сих пор не верил, что еду не отберут. Андрей сидел напротив, пил кофе мелкими глотками и смотрел на него — с нежностью, с лёгкой грустью, с надеждой. За окнами разгорался день. Снег перестал сыпать, небо очистилось, и солнце заливало столовую ярким, почти весенним светом. В камине потрескивали дрова, пахло кофе и свежей выпечкой, и в этом уюте, в этом тепле, в этой тишине было что-то правильное. Что-то, ради чего стоило жить. После завтрака они вышли прогуляться. Митя накинул шинель — Андрей дал ему свою, запасную, — и они зашагали по заснеженной Большой Морской в сторону Невского. Город жил своей обычной жизнью — пролётки, экипажи, дамы под зонтиками, офицеры с тростями, разносчики газет. Митя шагал рядом с Андреем, сунув руки в карманы, и думал о том, как странно всё обернулось. Ещё месяц назад он ходил по этим же улицам, высматривая добычу, прикидывая, кого бы обмануть, где бы разжиться деньгами. А теперь идёт рядом с князем, с человеком, который его любит, и чувствует… что? — он и сам не знал. Но что-то определённо в этом чувстве было.       — О чём думаешь? — спросил Андрей, искоса глядя на него.       — Да так, — пожал плечами Митя. — О том, как всё… непонятно. Вот идём мы с тобой по Невскому. Ты — князь. Я — босяк. И никто не знает, что мы… что между нами. А если узнают — там, поди, позору не оберешься. Ты не боишься? Андрей помолчал, глядя вдаль, на золотой шпиль Адмиралтейства.       — Боюсь, — сказал он наконец. — Конечно, боюсь. За тебя в первую очередь. Ты — беззащитен перед этим миром. У тебя нет ни титула, ни денег, ни связей. Если кто-то узнает и решит навредить — тебе будет гораздо хуже, чем мне. Меня-то защитит положение, связи, фамилия. А тебя… тебя просто раздавят. Митя хмыкнул, покачал головой.       — За меня не бойся. Я привык выкручиваться. Всю жизнь выкручиваюсь. А вот за тебя… — он осёкся, замолчал.       — Что — за меня? — Андрей остановился, посмотрел ему в лицо.       — За тебя мне страшно, — признался Митя тихо. — Ты — хороший. Слишком хороший для этого дерьмового мира. И если из-за меня у тебя будут неприятности… я себе этого не прощу. Андрей взял его за локоть — осторожно, едва заметно для посторонних глаз — и сжал его руку.       — Не будет никаких неприятностей, мы будем осторожны. А со временем… может, уедем куда-нибудь. В имение, за границу. Туда, где нас никто не знает и где можно жить спокойно. Хочешь? Митя посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивнул.       — Хочу. Только… дай мне время. Я должен привыкнуть ко всему этому. К тебе. К себе — такому.       — У нас вся жизнь впереди, — улыбнулся Андрей. — Успеем.