Правила дикой охоты

      Сознание возвращается мучительно, пробиваясь сквозь ватную пелену. Первое, что чувствует Сакура — запах гари и дешевого мясного концентрата. Левое плечо горит тупой, свинцовой болью, но сустав на месте. Запястье, разодранное тросом, обработано и перебинтовано.       Она разлепляет веки. Мрачные своды пещеры, пляшущие блики огня. И он.       Итачи сидит напротив, спокойно помешивая еду в жестяной банке кончиком куная. Без плаща, в изодранной водолазке, он выглядит пугающе обыденно. Стальные браслеты-блокираторы, которые Сакура с таким трудом надела на него в расщелине, валяются в стороне — вскрытые и бесполезные, как пустые жестянки.       — Твои связки заживут через пару недель, сустав я вправил, — произносит он, не поднимая глаз. Голос ровный, почти заботливый. — Но ты и так уже это знаешь.       Сакура инстинктивно дергается, пытаясь нащупать подсумок, но бедро пусто.       — Не стоит, Харуно.       Девушка замирает. Холодная испарина выступает на лбу. Сакура уже слышала от него свою фамилию, но сейчас, в тишине пещеры, она звучит как приговор. Итачи поднимает на неё взгляд. В темных зрачках нет ни капли безумия, только пугающая, звенящая ясность.       — Говоришь, вправил мне сустав, — хрипит она, пытаясь вернуть себе хотя бы тень самообладания. — В альтруисты заделался? Ты всё ещё мой пленник.       Учиха едва заметно усмехается — мрачно и снисходительно.       — Пленник? Харуно… ты действительно веришь, что я им был? — он откладывает кунай и подается чуть вперед. Воздух в пещере мгновенно тяжелеет. — Ты думаешь, что выследила меня в той чайной? Думаешь, семь дней шла за мной вопреки моей воле?       Сакура сжимает здоровую руку в кулак, чувствуя, как внутри всё начинает мелко дрожать. Она заперта в клетке с чудовищем и где-то внутри, там где душа, это чувство начинает сжирать её по кусочкам.       — Я надела на тебя эти кандалы, — упрямо выговаривает она.       — Ты надела их, потому что я позволил. Я ждал тебя еще три недели назад, в лесах на границе, когда ты только вышла на мой след.       — Зачем тебе всё это? — голос звучит с надломом, ярость пробирает до костей.       Итачи хмыкает, растягивая уголок губ в хитрой ухмылке, от которой у Сакуры стынет кровь в жилах. Можно только предполагать, в какое дерьмо она вляпалась, если он знал всё с самого начала.       — Я видел твои воспоминания, Харуно, — спокойно уточняет он. — Я знаю, чего ты хочешь. Поэтому и позволил тебе заглотить наживку: капли крови, симптомы, приступы… Я вел тебя сюда, потому что мне нужно было увидеть, на что ты способна.       Ужас проникает под кожу и селится там. Одно дело — быть раскрытой. Совсем другое — осознать, что три недели твоей жизни, каждый твой шаг и каждая твоя «победа» были заранее одобренным сценарием. Весь её триумф, всё её маниакальное желание доказать Конохе свою полезность — всё это было лишь частью его плана.       — Ты… больной ублюдок, — Сакура задыхается от ярости, ощущая, как сердце таранит легкие.       Она резко поднимается на ноги, игнорируя вспышку боли в плече. Мозг шиноби кричит: бежать. Неважно куда, лишь бы подальше от этого человека, который лазил у неё в голове еще до того, как она его нашла.       Харуно бросается к выходу, но мир смазывается. Холодный воздух, рывок — и Сакура чувствует, как её жестко впечатывают спиной в неровный, ледяной камень стены. Итачи перехватывает запястья, зажимая их одной рукой за её спиной. Учиха стоит так близко, что она чувствует жар его тела, смешанный с запахом крови и озона.       — Куда ты собралась? — его голос вибрирует у самого уха. — Ты ведь получила то, что хотела. Ты изнывала от желания поймать меня, доказать себе, что ты больше не балласт. Я восхищен твоей выдержкой, Харуно. Твоим талантом. Ты нужна мне.       Он обжигает её щеку дыханием, вдавливая в скалу так, что невозможно вздохнуть. Между ними — дикое напряжение, воздух почти физически искрит. Хоть тупым ножом разрезай.       — Помоги мне. Ты ведь этого хотела? Вылечи меня, и я пойду с тобой добровольно, — тихо вдавливает он свои слова ей прямо в сознание. — Ты получишь признание, а я жизнь. Мы можем помочь друг-другу.       Сакура хочет закричать. Хочет ударить его, выплюнуть в лицо всё свое презрение за то, как изящно и жестоко он её препарировал, но внезапно стальная хватка на её запястьях исчезает.       Взгляд Итачи, только что прошивавший её насквозь, резко расфокусируется. Жар, исходивший от его тела и обжигавший её кожу, в долю секунды сменяется липким, фонящим холодом. Он замолкает на полуслове, его губы бледнеют до синевы. Без единого звука, без рефлекторной попытки ухватиться за неё, мужчина тяжело оседает. Он буквально сползает по ней вниз, всей своей мертвой тяжестью, и его колени с глухим, жутким стуком ударяются о каменный пол пещеры. Голова безвольно падает на грудь.       — Итачи? — хрипло шепчет она, ошеломленная этой внезапной, вакуумной тишиной.       Ответа нет.       Он лежит у её ног — беззащитный, сломанный той самой болезнью, которую сам же хладнокровно использовал как наживку. Тот, кто еще секунду назад доминировал, вдавливая её в стену, теперь превратился в груду изломанных костей и отказывающих органов.       Вышколенный разум шиноби констатирует холодно и четко: «Цель обезврежена. Угрозы нет. Это твой шанс. Разворачивайся и уходи».       Но Сакура не двигается с места. Её грудь тяжело, прерывисто вздымается. Она смотрит на его неестественно бледное лицо, на черные пряди, упавшие на грязный камень, и чувствует, как внутри всё обрывается. Тело реагирует быстрее любой логики. Инстинкты боевого медика сплетаются с той больной, выжженной за эти недели привязанностью, которую она отказывалась признавать.       Она с первобытным ужасом понимает, что даже не попыталась сделать шаг к выходу.       Сакура не принимает решения — она просто опускается на коленки прямо в пыль рядом с ним. Пальцы, забыв о дрожи, вцепляются в ворот его водолазки и с остервенелым треском рвут плотную ткань пополам, обнажая грудь.       Вопреки всей его лжи, вопреки унизительным манипуляциям, она почему-то намертво к нему привязана. И она не даст ему сдохнуть. Только не сегодня.       Ладони вспыхивают густым зеленым светом. Чакры достаточно, и она будет жечь её до последнего предела.       Харуно впечатывает светящиеся руки в его обнаженную грудь, прямо над замирающим сердцем, и то, что она «видит» внутренним взором, заставляет её внутренности скрутиться в тугой узел.       Это не просто болезнь. Это чудовищный, вышедший из-под контроля симбиоз.       Его собственные легкие и сосуды почти уничтожены, убитые застарелой, многолетней болезнью. Единственное, что до сих пор держало Итачи в этом мире — это имплантированные клетки Первого Хокаге. Агрессивная, первобытная древесная плоть заменяла ему отказывающие органы, прорастая сквозь мертвые ткани. Но сейчас из-за физического истощения этот процесс пошел вразнос: клетки Сенджу перестали адаптироваться и начали просто поглощать его сердечную мышцу, как паразит.       Выжечь их — значит убить его собственными руками. Если она подавит геном Хаширамы, сердце Итачи остановится в ту же секунду от основной болезни.       Ей нужно заставить их прижиться.       Начинается настоящий медицинский ад. Сакура использует свой светящийся контур не как скальпель, а как мост. Она пускает свою чакру прямо на клеточный уровень, выступая медиатором между двумя конфликтующими ДНК. Это ювелирная, адски изматывающая работа. Она ловит агрессивные ростки древесной плоти и насильно, жестко сплетает их с его родными, ослабевшими сосудами, заставляя чужую жизнь стать его собственной.       Час за часом она ведет эту изматывающую генетическую войну внутри его грудной клетки.       Мышцы спины деревенеют, превращаясь в один сплошной, ноющий комок боли. Острые камни пещеры до синяков впиваются в колени сквозь ткань штанов, но Сакура не смеет даже перенести вес тела, чтобы не сбить фокус слияния. Крупные капли соленого пота катятся со лба, заливают глаза, едко щиплют кожу, смешиваясь с грязью на её лице. Она моргает, пытаясь смахнуть жгучую пелену, но не убирает рук. Кожа Итачи под её пальцами неестественно горячая, бугристая, пульсирующая сопротивлением.       В пещере стоит тяжелая, давящая тишина. Её нарушает только страшное, влажное дыхание Итачи и её собственный прерывистый, глухой выдох, когда она силой заставляет очередной узел клеток Хаширамы врасти в его аорту, не задушив её.       Судорога сводит её напряженные до предела пальцы. Очаг внутри Сакуры начинает болезненно, горячо пульсировать, предупреждая о критическом истощении. Перед глазами начинают плясать темные пятна, а на корне языка оседает явственный привкус железа.       — Прими их. Ну же, срастись с ними, — отчаянно, сквозь стиснутые до скрежета зубы шепчет она, вливая в него остатки своего резерва.       Она держит этот процесс голыми руками, выжимая из себя всё до последней капли, балансируя на грани собственного обморока. И она давит до тех пор, пока агрессивная древесная плоть под её ладонями наконец-то не перестает сопротивляться. Клетки замирают, принимая форму его сосудов, и хаотичный, захлебывающийся ритм превращается в один тяжелый, глубокий, ровный удар сердца.       Глубокая ночь. Рев бури снаружи окончательно стихает, оставляя пещеру в звенящей, почти вакуумной тишине.       Густой зеленый свет Мистической Ладони мигает в последний раз и гаснет, растворяясь во мраке.       Сакура с трудом оседает на пятую точку. Её трясет мелкой, противной дрожью, от которой едва слышно клацают зубы. Она опускает перепачканные в крови и саже ладони на свои колени, не в силах даже сжать их в кулаки. Воздух в пещере пахнет озоном, жжёным мясом и потом.       Под её руками только что закончилась война.       Она смотрит на грудную клетку Итачи, которая мерно, глубоко вздымается. Ритм выравнивается. Чужеродные клетки замирают, подавленные её чакрой. Внутри Сакуры распускается тяжелое, распирающее чувство. Это не триумф врача. Это что-то дикое, первобытное. Одержимость, возведенная в абсолют. Она вырывает его у смерти. Выцарапывает голыми руками мужчину, которого должна ненавидеть, которого должна сдать в кандалах или оставить гнить в этой пещере.       Она болезненно, намертво привязана к этому монстру. И сейчас, в этой сырой темноте, Сакура наконец-то признается в этом самой себе.

       ***

      Сознание возвращается к Итачи не плавно. Оно бьет под дых.       Первое, что он ощущает — вкус. Металлический, горький привкус собственной желчи и запекшейся крови на губах. Затем возвращается осязание. Ледяной камень под спиной и фантомный, пульсирующий жар в груди. Он с трудом разлепляет веки. Взгляд долго фокусируется в полумраке, пока не выцепляет сгорбленную фигуру перед ним.       Харуно.       Она выглядит так, словно сама только что вернулась с того света. Итачи медленно втягивает носом воздух. Запах остаточной чакры на корне язка отдает зеленым мятным чаем. Его система координат дает трещину. Он привык, что его тело медленно гниет заживо. Смирился с тем, что должен умереть в одиночестве. Но эта девчонка ломает его сценарий. Итачи чувствует след её чакры в своих венах — яростный, теплый, отчаянный. Она выжгла его дотла, чтобы его сердце сделало следующий удар. Он пропитан ею.       Учиха тихо выдыхает, привлекая её внимание.       Сакура вздрагивает. Вскидывает голову, и их взгляды встречаются.       — Я… — её голос сиплый, сорванный. Она судорожно сглатывает, суетится, пытаясь спрятать свои эмоции за выверенными действиями. — Я должна была сделать это раньше.       Дрожащими пальцами она лезет в набедренный подсумок. Вытаскивает небольшой металлический тубус, ломает сургучную печать и протягивает ему скрученный плотный пергамент.       — Цунаде-сама приказала отдать это тебе лично в руки. Если я смогу тебя поймать или спасти. Я не знаю, что внутри.       Итачи медленно приподнимается на локтях. Берет свиток из её трясущихся рук. Бумага чуть влажная, просыревшая в этой пещере. Он разворачивает пергамент. Его глаза быстро пробегают по строчкам, написанным размашистым, твердым почерком Пятой:       «Итачи.              Если этот свиток у тебя в руках, значит, моя ученица всё-таки достала тебя. Я вскрыла архивы Корня. Я знаю всё. Про ультиматум старейшин, про приказы Данзо и про то дерьмо, в котором тебе пришлось вымарать руки, чтобы деревня не захлебнулась в собственной крови. Ты взял на себя вину за чужие политические игры и гниль верхушки Конохи.       Данзо Шимура мертв. Корень уничтожен. Как Пятая Хокаге, я официально снимаю с тебя статус нукенина и аннулирую приказ на уничтожение. То, что с тобой сделали — позор Листа. Я не лицемерка и не жду, что ты нас простишь. Но твоя затянувшаяся миссия самоубийцы окончена.       Как медик, я видела твои анализы крови, украденные АНБУ из лабораторий Орочимару. Твое тело — руины, Учиха. Любой другой на твоем месте сдох бы еще пару лет назад. Но Харуно упрямее самой смерти. Она лучшая из тех, кого я учила, и если кто-то и способен вытащить тебя с того света, то только она.       Позволь ей сделать свою работу и возвращайся домой.

Пятая Хокаге, Цунаде Сенджу».

      Строчки плывут.       Итачи закрывает глаза. Дышать становится физически больно, но это не боль от клеток Хаширамы. Это фантомная боль от сотен ножей, которые годами торчали в его спине и которые сейчас разом вытаскивают. Его тайна, его проклятие — всё это признано. В груди что-то сжимается с такой силой, что он сцепляет зубы до скрежета.       Он открывает глаза и молча протягивает свиток Сакуре.       — Читай.       Она неуверенно берет пергамент. Взгляд опускается на текст. Итачи физически ощущает, как меняется воздух в пещере. Как расширяются её зеленые зрачки. Как уходит кровь от её перепачканных сажей щек, делая лицо мертвенно-бледным. Бумага в её руках начинает мелко, противно дрожать.       Воздух со свистом выбивает из её легких. Величайший монстр, которого она ненавидела всю сознательную жизнь, из-за которого Саске сошел с ума, оказался солдатом. Мучеником, взявшим на себя самую грязную работу.       — Господи… — пергамент с глухим шорохом падает на камни. Сакура смотрит на мужчину так, словно видит впервые. — Данзо… старейшины. Это правда?       Она тяжело сглатывает. Мир, выстроенный на четком делении добра и зла, сейчас просто рассыпается в пыль на этом грязном полу.       — Это был мой выбор, — ровно отвечает Итачи. В его голосе нет ни оправдания, ни надрыва. Только глухая констатация факта.       Сакура молчит, глядя на него. В её расширенных зрачках нет слез — только какая-то пугающая, холодная ясность. Пазл в её голове, состоящий из его болезни, странных маршрутов и этой пещеры, наконец-то складывается.       Она подается вперед, опираясь ладонями о камни по обе стороны от него.       — Твой выбор, — повторяет она, не повышая голоса. — Вырезать клан. Позволить деревне ненавидеть тебя. Годами гнить заживо… А теперь эта амнистия. Ты ведь знал, что Пятая копает под Корень?       — Я догадывался.       — Но тебе плевать на эту бумагу, — она щурится, всматриваясь в его непроницаемое лицо. — Ты притащил меня сюда не для того, чтобы вернуться в Коноху. Ты ведь вообще не собирался выживать, да?       Итачи молчит. И это молчание красноречивее любых слов.       — Тебе просто нужна была отсрочка, — Сакура коротко, невесело усмехается, и в этом звуке сквозит чистая злость. — Заплатка на гниющее сердце. Чтобы хватило сил на последний рывок. Хочешь поучваствовать в войне, да?       Взгляд Учихи неуловимо тяжелеет. Её проницательность поражает.       — Моя жизнь закончилась в ту ночь, Сакура, — сухо произносит он, глядя ей прямо в глаза. — Эта бумага не смоет кровь с моих рук, и Коноха никогда больше не станет мне домом. Мне нужно было, чтобы это тело проработало еще немного. А после того, как угроза деревне будет устранена… остальное не имеет значения.       Он говорит это так просто, словно речь идет о сломанном кунае, который нужно заточить на один последний бросок. И именно эта ледяная отстраненность срывает Сакуре тормоза.       Для него она — просто механик. Пит-стоп перед самоубийством.       — Не имеет значения? — её голос падает до вибрирующего шепота. Она вцепляется пальцами в ворот его водолазки, заставляя податься навстречу. — Я только что выворачивала себя наизнанку. Я вживляла эту древесную дрянь в твои сосуды, не для того, чтобы ты пошел и красиво сдох ради деревни!       Итачи перехватывает её запястье. Его пальцы сжимаются на её коже до хруста.       — Оставь это, Харуно, — ровно осаживает он, хотя в интонациях проступает опасное напряжение. — Ты выполнила приказ Пятой. Дальше ты свободна.       Харуно не отдергивает руку. Не морщится от боли в сдавленном запястье. Наоборот, наклоняется еще ближе.       — Нет, Учиха. Это ты не понял, — чеканит она ему прямо в губы. — Твоя миссия смертника окончена. Ты больше не оружие Листа. И ты не смеешь обесценивать мою работу своим комплексом вины. Я вытащила тебя, и теперь ты — мой пациент.       — Сакура…       — Ты выживешь, Итачи, — её зеленые глаза горят абсолютной, бескомпромиссной одержимостью. — Ты выживешь, и тебе придется научиться жить с тем, что ты натворил. Без спасительной смерти.              Эти слова бьют под дых.                    Они повисают в воздухе, гудя от напряжения.       Ему не нужна жалость. Он не боится умереть. Но жить — жить со своими грехами, без цели, без маски предателя — это то, чего он избегал всеми силами. А эта девчонка с дикой, наглой властью забирает у него право на смерть. Она не пытается смыть с него кровь. Она присваивает его себе целиком, вместе со всей его тьмой.       И этот ледяной контроль, который Итачи выстраивал годами, просто трескается.       И его срывает.       Остатки мышечной слабости смывает чистым адреналином. Ладонь отпускает её запястье и молниеносно зарывается в спутанные розовые волосы, намертво фиксируя затылок. Вторая рука ложится на талию, сминая ткань куртки и с силой впечатывая Сакуру в себя.       Он затыкает её поцелуем.       Девушка потрясенно замирает на долю секунды. Широко распахнутые глаза закрываются. А затем её пальцы мертвой хваткой впиваются в его плечи. Она издает тихий, сдавленный стон, отвечая с той же дикой, неконтролируемой яростью, с которой только что боролась за него последние сутки.       Это не благодарность. Это абсолютная капитуляция. Итачи сдается этой невыносимой, упрямой куноичи. Вкус соли смешивается с привкусом железа и пепла. Он целует глубоко, наотмашь, словно пытаясь проломить её упрямство и доказать, что он здесь, прямо перед ней — живой и осязаемый.       Он отрывается от её губ всего на миллиметр, чтобы судорожно, со свистом втянуть холодный воздух. Его грудь тяжело вздымается, ударяясь о её грудь.       — Итачи… — выдыхает Сакура, и в этом хриплом звуке больше нет ни капли врачебного протокола. Только голая, звенящая потребность убедиться, что он реален.       У него окончательно сносит крышу. Весь хваленый, железобетонный контроль летит к чертям, осыпаясь пеплом на камни.       Учиха перехватывает её за талию и валит на разложенный плащ. Камни под тонкой тканью жесткие, ледяные, они больно впиваются в лопатки, но Сакура этого почти не замечает. Её собственные руки лихорадочно скользят по его груди, путаясь в остатках водолазки, сдирая её с широких плеч. Им обоим нужно избавиться от одежды, словно она мешает дышать, словно это грязная броня, которая потеряла всякий смысл. Заевшая молния на куртке поддается с резким треском.       Сквозняк пещеры обжигает обнаженную кожу, покрывая мурашками, но этот холод мгновенно тонет в животном, лихорадочном жаре их сцепившихся тел. Запах её пота, смешанный с едким ароматом антисептиков, озона и адреналина, сводит Итачи с ума. Он зарывается лицом в изгиб её шеи, властно кусает чувствительную кожу, вырывая рваные, судорожные вдохи.       Она выгибается под ним. Пальцы зарываются в его черные, спутанные пряди, а ногти второй руки с силой проходятся по лопаткам, оставляя глубокие, горящие борозды. Это не нежность. Это отчаянная, болезненная проверка реальности — горячий ли он, бьется ли пульс, здесь ли он.       Учиха перехватывает её запястья, прижимая их к холодному камню по обе стороны от головы, и намертво переплетает их пальцы. На секунду Итачи замирает, нависая сверху. Смотрит прямо в расширенные, дикие зеленые глаза. В них нет страха перед нукенином. В них только первобытный голод и нерациональное право собственности. Безмолвный вопрос повисает в тяжелом воздухе, и она отвечает на него, нетерпеливо, с силой подавшись бедрами навстречу.       Когда он входит в неё — глубоко, на одном сдавленном выдохе — мир в пещере схлопывается до их соприкосновения.       Сакура вскрикивает, запрокидывая голову, зубы сжимаются до скрипа. Это не боль, это оглушительный разряд тока. Как если бы всё напряжение, весь ужас и агония последних трех недель погони разом разрядились в одну пульсирующую точку.       Итачи начинает двигаться. Ритм рваный, продиктованный чистым инстинктом выживания. Он чувствует, как она стискивает его, как откликается на каждый толчок, принимая полностью. Её правая рука высвобождается из захвата и скользит по боку, натыкаясь на неестественно бугристую плоть клеток Сенджу. Она не отдергивает пальцы. Наоборот, сжимает их, уверенно оглаживая уродливые шрамы, принимая его проклятие как данность.       Для Итачи это становится откровением. Всю свою жизнь он контролировал эмоции, чужой разум, собственную агонию. Но здесь, в ней, он сдается. Теряет этот контроль, позволяя инстинктам взять верх, и это лучшее, самое чистое, что он чувствовал за всю свою выжженную жизнь.       Звуки влажных шлепков тел, её прерывистые стоны и его собственное тяжелое, хриплое дыхание эхом отскакивают от темных сводов. Мужчина смотрит в её глаза и видит там свое отражение. Не монстра. Не предателя. Просто живого человека.       Накатывает волна. Оглушительная, темная, стирающая остатки разума.       Сакура всхлипывает, её спина отрывается от камней, она выгибается навстречу, судорожно сокращаясь вокруг него. Этот импульс бьет Итачи по обнаженным нервам. Он делает последний, глубокий толчок и с глухим, почти животным рыком изливается в неё.       Свет перед глазами меркнет. Мышцы сводит болезненной судорогой от дикого перенапряжения.       Он тяжело, как подкошенный, падает сверху, утыкаясь лицом в её влажные волосы. Сердце в груди бьется так сильно, словно готово проломить ребра, но теперь это здоровый, ровный ритм.       Сакура со свистом дышит. Её руки медленно, осторожно обхватывают его за плечи, зарываясь в пряди на затылке. Она гладит его, успокаивая, прижимая к себе всё крепче, кожей впитывая испарину.       В пещере гуляет ледяной сквозняк, но Итачи никогда в жизни не чувствовал себя так тепло. Он закрывает глаза, жадно, до головокружения вдыхая её запах.       Свиток от Пятой валяется где-то в пыли. Это просто бумага, которая вернула ему имя. Но его настоящим спасением стала женщина, которая сейчас держит его в своих руках. И он кристально ясно понимает: она ни за что его не отпустит.

***

      Утро проникает в пещеру недружелюбно. Серый, холодный свет ползет по неровным сводам, выхватывая из полумрака остывший пепел костра. Буря снаружи закончилась, оставив после себя лишь глухой свист ветра в расщелинах.       Сакура просыпается от того, что ледяной сквозняк кусает обнаженные плечи. Но там, где её щека прижимается к чужой груди, почти обжигающе горячо.       Она не открывает глаз. Первое, что делает её вышколенный мозг — считывает показатели. Мышцы ноют свинцовой, выматывающей тяжестью. Разодранное, почти зажившее запястье пульсирует глухой болью. Но главное — это звук под её ухом.       Тяжелый. Глубокий. Ровный.       Клетки Хаширамы не сожрали его. Они вросли в его плоть, подчинившись её чакре. Итачи дышит ровно, без того страшного булькающего хрипа, который преследовал его последние недели.       Сакура медленно разлепляет веки и поднимает голову.       Итачи не спит. Он лежит на спине, закинув одну руку за голову, а второй, почти бессознательно, медленно поглаживая её по спутанным розовым волосам. Его темные глаза, обрамленные резкими тенями усталости, смотрят на неё в упор. Трезво. Ясно. И как-то пугающе глубоко.       Никакой неловкости. Только густая, как патока, пост-адреналиновая тишина.       — Ты пялишься, Учиха, — хрипло нарушает тишину Сакура. Голос спросонья царапает горло.       — Привыкаю к реальности, Харуно, — ровно отвечает он. Его пальцы на секунду замирают на её затылке, а затем скользят вниз, очерчивая линию позвоночника. От этого ленивого, собственнического жеста по её коже бегут мурашки. — Я планировал умереть этой ночью. Ты испортила мне все планы.       — Привыкай, — она фыркает, опираясь руками о его грудь и садясь. Утренняя прохлада мгновенно отрезвляет. — Твои планы больше не имеют значения. Теперь они пренадлежат мне.       Она передергивает плечами, отгоняя холод, и тянется за своей изорванной курткой. Одеваться в этой промерзшей тишине — странно интимный процесс. Одежда кажется жесткой, чужой, она пропитана запахом гари, пота и высохшей крови. Сакура морщится, застегивая сломанную молнию.       Итачи садится следом. Движения у него всё еще скупые, осторожные — тело только адаптируется к новому симбиозу внутри, но в них больше нет обреченной слабости. Он молча натягивает остатки водолазки. Поднимает руки, собирая отросшие, черные пряди на затылке, и ловким, привычным движением перехватывает их в тугой пучок. Этот простой, будничный жест почему-то бьет по оголенным нервам Сакуры — в нем столько тихой, собранной мужественности, что она невольно задерживает дыхание.       Её взгляд цепляется за плотный пергамент, валяющийся в пыли между камнями. Свиток Пятой. Сорванная печать.       Она наклоняется, подбирает его, отряхивая от серой крошки, и скручивает обратно в тубус. Металл холодит пальцы.       — Путь до границы Страны Рек займет три дня, если будем идти медленно и без скачков по деревьям, — деловым тоном произносит Сакура, пряча тубус в подсумок. — Мне нужно будет ставить тебе капельницы каждый вечер, чтобы стабилизировать очаг. В Коноху мы войдем через главные ворота.       Она поворачивается к нему. Итачи сидит на корточках, зашнуровывая высокие ботинки. Он замирает и поднимает на неё глаза.       — Ты поведешь меня в деревню без кандалов?       В его голосе сквозит насмешка.       — Блокираторы вскрыты, — Сакура кивает на пустые железки в углу пещеры, а затем её взгляд становится жестким, почти хищным. — К тому же, ты никуда не сбежишь.       Итачи медленно выпрямляется. Он делает шаг к ней, сокращая расстояние, вторгаясь в её личное пространство. Воздух между ними снова неуловимо тяжелеет, искрит напряжением прошлой ночи.       — Откуда такая уверенность? — он чуть склоняет голову набок.       Сакура не отступает ни на миллиметр. Она задирает подбородок, глядя прямо в черную бездну его глаз.       — Потому что если ты попытаешься исчезнуть после того, как я вытащила тебя с того света, я найду тебя, Итачи. Я найду тебя, переломаю тебе обе ноги, а потом снова вылечу. Ясно?       Секундная тишина. А затем уголок губ Итачи дрогает, растягиваясь в кривой, почти искренней усмешке. В этой усмешке — его очередная капитуляция. Ему нравится эта злая, дикая бескомпромиссность. Она присвоила его себе, и впервые в жизни он согласен быть чьей-то собственностью.       — Ясно, доктор Харуно.       Он проходит мимо неё к выходу из пещеры.       Сакура делает глубокий вдох, собирая остатки экипировки. Впереди долгий путь. Впереди Коноха, которая еще не знает правды, ослепленный ненавистью Саске и недоверие старейшин.       Но это лишь малая часть того, что их ждет. Впереди — Четвертая Мировая война шиноби. Акацуки продолжают охоту за хвостатыми, армии стягиваются к границам, и мир балансирует на краю тотальной, кровавой мясорубки. Им предстоит шагнуть прямо в её эпицентр. Смерть, которую они обманули этой ночью, будет поджидать их на каждом шагу. Это будет страшнее любой миссии, страшнее резни клана.       Но когда Сакура выходит из пещеры, её щурит ослепительно белый, чистый снег. Воздух морозный, режущий легкие, пахнет свежестью.       Итачи стоит в нескольких шагах впереди. Без плаща Акацуки, без повязки нукенина. Он смотрит на залитый солнцем горизонт. Услышав её шаги, он оборачивается через плечо, молча ожидая её.       Их личная охота окончена. Впереди — война. Но они пройдут через неё вместе.