Картина карантина от Квентина Тарантино

Конференц-зал гудел, как улей перед грозой. Ира стояла у доски, обводя взглядом собравшихся — врачей, медсестёр, санитаров, лаборантов. Сорок три человека. Сорок три пары глаз, в которых плескалась тревога, усталость, растерянность. Кто-то уже надел маски, кто-то держал их в руках, комкая резинки. Воздух был спёртым, пахло антисептиком и страхом. — Коллеги, — Ира заговорила негромко, но в наступившей тишине её голос прозвучал отчётливо, как удар метронома. — С сегодняшнего дня НИИ скорой помощи имени Склифосовского переходит на особый режим работы. Все входы и выходы заблокированы. Никто не покидает здание и не входит в него до особого распоряжения Минздрава и Роспотребнадзора. По залу прокатился ропот. Усова, сидевшая в первом ряду, громко вздохнула и что-то прошептала сидящей рядом Дубровской. Брагин скрестил руки на груди, на его лице застыло выражение мрачной покорности. Куликов, наоборот, выглядел так, словно ему только что сообщили о начале увлекательного квеста. — Причина — массовое поступление пациентов с признаками тяжёлой интоксикации неясной этиологии, — продолжила Ира. — На данный момент тридцать четыре пострадавших, девять в реанимации, пятеро на ИВЛ. Один летальный исход. Предварительная версия — экзотоксин, возможно, морского происхождения. Окончательного заключения нет. Ждём специалистов из Москвы, но время идёт, а пациенты умирают. Она сделала паузу. Тишина стала звенящей. — Я понимаю, у всех семьи. У меня тоже. Но сейчас мы — единственная надежда этих людей. Мы справимся. Как всегда справлялись. Вопросы? Руку поднял молодой ординатор из терапии — Денис, тот самый, что работал в реанимации. — Ирина Алексеевна, а как долго продлится карантин? У меня жена на девятом месяце, я должен быть с ней. — Я не знаю, Денис, — честно ответила Ира. — Может, сутки. Может, неделя. Мы находимся в зоне биологической неопределённости. Но я обещаю: как только появится возможность безопасно покинуть здание, вы будете первым, кто выйдет за ворота. Ординатор кивнул, но в его глазах читалось отчаяние. Ира понимала его. Понимала, как никто другой. — Ещё вопросы? — А кормить нас будут? — подал голос Куликов, и по залу прокатилась волна нервных смешков. — А то я с утра только кофе пил. И тот невкусный. Усова закатила глаза: — Куликов, у тебя одно на уме! Люди умирают, а он о жратве! — Фаина Игоревна, — Куликов прижал руку к груди, — если я умру с голоду, кто будет вам анекдоты травить в ординаторской? Лазарев, что ли? От него за весь год одной улыбки не дождёшься. Костя, стоявший у стены, хмыкнул, но комментировать не стал. Ира заметила, как уголки его губ дрогнули, и почему-то это её задело. Он умел держать лицо. Она тоже. — Кормить будут, — сухо ответила Ира. — Нина Дмитриевна организует доставку питания через шлюз. А теперь — все свободны. Константин Германович, Олег Михалыч, задержитесь. Народ потянулся к выходу. Куликов, проходя мимо Усовой, шепнул: — Спорим, я займу койку у окна? — Я тебе займу, — прошипела Усова. — Будешь на раскладушке в коридоре, как бомж. — Зато с видом на пост медсестры, — не унимался Куликов. — Буду наблюдать, как вы по ночам чай пьёте. Дверь закрылась за последним сотрудником. В конференц-зале остались трое. --- — Константин Германович, — Ира повернулась к Лазареву, — как состояние пациента после плазмафереза? Костя шагнул вперёд, разворачивая планшет с показателями. — Пациент К., сорок семь лет. Исходно: полиорганная недостаточность, печёночная энцефалопатия, коагулопатия потребления. Мы провели первый сеанс плазмафереза объёмом тридцать миллилитров на килограмм массы тела. Эксфузия плазмы — две тысячи сто миллилитров. Замещение: свежезамороженная плазма тысяча миллилитров, альбумин десять процентов — четыреста миллилитров, кристаллоиды — до стабилизации гемодинамики. Гепаринизация — из расчёта пятьдесят единиц на килограмм в час под контролем АЧТВ. — Осложнения? — Во время процедуры — транзиторная гипотензия, купирована норэпинефрином в дозе ноль целых одна десятая микрограмма на килограмм в минуту. Гипокальциемия — скорректирована глюконатом кальция. После процедуры — снижение уровня трансаминаз на двадцать процентов, тромбоциты поднялись до пятидесяти тысяч. Сознание — остаётся на уровне комы первой степени, но появилась реакция зрачков на свет. Положительная динамика. Ира кивнула. Внутри шевельнулось что-то похожее на надежду, но она тут же её придавила. Надежда в их деле — плохой советчик. — Продолжаем по тому же протоколу для остальных тяжёлых, — распорядилась она. — Олег Михалыч, что по источнику токсина? Брагин выступил вперёд, явно довольный, что настал его черёд. — Я связался с полицией и аэропортом, — начал он, сверяясь с записями в телефоне. — Автобус вёз туристов из Шереметьево. Рейс из Пхукета, Таиланд. В самолёте подавали морепродукты — мидии, креветки, что-то ещё экзотическое. Есть несколько случаев подобных отравлений в Юго-Восточной Азии — связывают с токсинами морских микроорганизмов. Самые вероятные кандидаты: тетродотоксин, сигуатоксин, палитоксин. — Палитоксин? — Костя нахмурился. — Это же зоантеллы, кораллы. Как он мог попасть в еду? — Мидии фильтруют воду, — пояснил Брагин с видом лектора. — Если в воде была вспышка цветения токсичных динофлагеллят, мидии накапливают токсин. Термическая обработка его не разрушает. Ира слушала, перебирая в уме клиническую картину. Тетродотоксин — блокада натриевых каналов, паралич дыхательной мускулатуры, летальность до шестидесяти процентов. Сигуатоксин — активация натриевых каналов, неврологическая симптоматика, желудочно-кишечные расстройства, сердечная аритмия. Палитоксин — вазоконстрикция, ишемия миокарда, острый респираторный дистресс-синдром. Ни под одно описание их пациенты не подходили полностью. Слишком пёстрая картина. — Это не один токсин, — произнесла она вслух. — Это комбинация. Или... что-то, чего мы ещё не знаем. — Согласен, — кивнул Костя. — Но плазмаферез, похоже, работает. Надо продолжать. Брагин поджал губы. — А если это не токсин? Если это вирус, а мы тратим время на детоксикацию, которая бесполезна? — А если это токсин, а мы будем ждать? — парировал Костя. — Пациенты умрут, пока ты будешь искать идеальный ответ. — Хватит, — оборвала Ира. — Мы делаем и то, и другое. Олег Михалыч, продолжайте выяснять точный источник. Константин Германович — протокол плазмафереза. Я беру на себя координацию с Минздравом. Вопросы? Нет. Работаем. Мужчины переглянулись и вышли. Ира осталась одна. Она подошла к окну, посмотрела на пустой внутренний двор. Где-то там, за воротами, осталась её прежняя жизнь. Муж, который не любит. Квартира, в которой холодно. Сын, который не звонит. «Я умею помогать другим. А себе — не получается». Она не знала, откуда взялась эта мысль. Но она была правдой. --- Первый сеанс плазмафереза у второго пациента Ира решила контролировать лично. Она стояла у изголовья, следя за показателями монитора, пока Костя работал с катетером. Его движения были точными, выверенными — ни одного лишнего жеста. Игла вошла в подключичную вену с первого раза. Проводник. Дилататор. Катетер. Фиксация. Подключение магистралей. — Скорость эксфузии — восемьдесят миллилитров в минуту, — командовал Костя. — Гепарин — болюсно три тысячи единиц, затем инфузия. Ира следила за гемодинамикой. Давление поползло вниз — сто на шестьдесят, девяносто на пятьдесят, восемьдесят на сорок. — Норэпинефрин, — скомандовала она. — Увеличить до ноль целых двух десятых микрограмма. Они работали в унисон, как два музыканта, играющих одну партию. Без слов понимая, что нужно друг другу. В какой-то момент их руки соприкоснулись над шприцевым дозатором. Ира вздрогнула — пальцы Кости были тёплыми, почти горячими. Он тоже замер на секунду, потом продолжил работать, словно ничего не произошло. Давление стабилизировалось. Пациент задышал ровнее. — Хороший хирург, — произнесла Ира, не глядя на Костю. — Очень хороший. — Спасибо, — ответил он так же, не поднимая глаз. — Учусь у лучших. Она не стала уточнять, у кого именно. --- Буфет встретил их пустотой и запахом разогретого супа. Ира села за столик у окна, Костя принёс две тарелки — одну поставил перед ней, вторую себе. Она посмотрела на еду без всякого интереса. — Ешьте, Ирина Алексеевна, — сказал он тихо. — Вам нужны силы. — Я не голодна. — Я не спрашивал, — в его голосе не было вызова, только усталая настойчивость. — Просто ешьте. Пожалуйста. Ира взяла ложку. Суп был невкусным — больничный, из концентрата. Но тёплым. Она сделала несколько глотков, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Вы когда-нибудь думали, — заговорила она, глядя в тарелку, — почему мы выбираем эту работу? Спасать других. Тратить себя без остатка. А на себя времени не остаётся. И сил. И... желания. Костя молчал. Он смотрел на неё, но она не поднимала глаз. — Я умею помогать другим, — продолжила Ира. — Всю жизнь только этим и занимаюсь. Пациентам, сотрудникам, чужим людям. А себе... себе помочь не получается. Странно, правда? Она горько усмехнулась и наконец подняла глаза. Встретилась с его взглядом — тёмным, внимательным, без тени осуждения. — Не странно, — ответил Костя. — Так бывает. Когда ты всем должен, а себе — в последнюю очередь. Я тоже так живу. — И как вы справляетесь? — Никак, — он пожал плечами. — Просто живу. Иногда получается. Иногда нет. Ира кивнула и снова опустила глаза в тарелку. Ей хотелось сказать ещё что-то, но слова застревали в горле. Слишком рано. Слишком страшно. Она не привыкла быть уязвимой. Особенно перед ним. В буфет влетел Куликов — взъерошенный, с горящими глазами. — Ирина Алексеевна! Константин Германович! Там... там скорая приехала. Ещё один пациент. Ребёнок. Говорят, симптомы те же. Ира вскочила. Ложка звякнула о край тарелки. — Ребёнок? Почему ребёнок? Все пострадавшие — взрослые. Пусть везут в детскую инфекционную, у нас нет педиатрического отделения. — Фельдшер сказал — не довезут, — выпалил Куликов. — Мальчик совсем плохой. И ещё... он сказал, что это ребёнок вашего сотрудника. Внутри у Иры всё оборвалось. — Чей? — спросила она, уже зная ответ. — Фамилия Хромов. Илья Хромов. Мир покачнулся. Ира схватилась за край стола, чувствуя, как ноги становятся ватными. Хромов. Илья. Илюша. Костя побледнел как полотно. — Где он?! — его голос сорвался на крик. — Где мой сын?! Он бросился к выходу, даже не дослушав ответ. Ира осталась стоять, вцепившись в столешницу. В голове билась одна мысль: «Нет. Только не он. Только не сейчас». Она заставила себя выпрямиться. Глубокий вдох. Выдох. Маска Железной Леди вернулась на место. — Ведите в реанимацию, — приказала она Куликову. — Готовьте плазмаферез. Немедленно. И пошла следом за Костей, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а внутри всё сжимается в ледяной ком. Потому что Илья Хромов был не просто сыном её заместителя. Он был мальчиком, которому она когда-то жарила блинчики в своём кабинете. Мальчиком, который смотрел на неё с доверием. Мальчиком, которого она уже любила — как никого в этой чёртовой больнице. И она не имела права его потерять.