Картина карантина от Квентина Тарантино

Костя влетел в приёмное отделение, расталкивая санитаров, не видя ничего вокруг, кроме одной-единственной каталки, стоявшей в центре зала под ярким светом ламп. На ней лежал Илья. Его Илюша. Мальчик был бледен, почти серый. Губы приобрели синюшный оттенок, на шее и груди расползалась мелкая красная сыпь — петехии, признак начинающейся коагулопатии. Глаза были открыты, но взгляд — заторможенный, плывущий, как у человека, находящегося под действием сильных седативных препаратов. Рядом с каталкой стоял фельдшер скорой — молодой парень с испуганными глазами — и торопливо докладывал медсестре показатели. — Температура тридцать девять и восемь, в дороге были судороги, купировали диазепамом десять миллиграмм внутривенно, сатурация девяносто процентов на кислороде через маску, давление падает — сейчас восемьдесят на пятьдесят... Костя не слышал его. Он видел только сына. — Илья! — он схватил мальчика за руку. Ладошка была горячей, влажной, безвольной. — Илюх, я здесь. Я с тобой. Ты меня слышишь? Илья медленно сфокусировал взгляд на отце. Губы дрогнули. — Пап... — голос был слабым, едва слышным. — Живот болит... очень. И голова... как будто тисками сжимают. — Потерпи, маленький. Мы тебя вытащим. Обещаю. Слышишь? Обещаю! Костя сжал его руку, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Он — хирург. Он видел сотни смертей. Он оперировал на открытом сердце, держал в руках чужие жизни. Но сейчас перед ним лежал его собственный сын, и весь его профессиональный опыт, вся выдержка, всё хладнокровие — всё летело к чёртовой матери. В приёмный вошла Павлова. Быстрым шагом, с планшетом в руках, лицо — сосредоточенное, жёсткое. Она мгновенно оценила обстановку: состояние мальчика, паникующего Костю, растерянный персонал. — В реанимацию, — скомандовала она. — Немедленно. Готовьте аппарат плазмафереза, детский контур. Анализы: общий, биохимия, коагулограмма, газы крови, тропонин, прокальцитонин. Всё срочно, по красной метке. Санитары покатили каталку. Костя шёл рядом, не отпуская руку сына. --- В реанимационном зале было тесно от аппаратуры и людей. Илью переложили на койку, подключили мониторы. На экране заплясали тревожные цифры: сатурация восемьдесят семь, давление семьдесят пять на сорок, пульс сто сорок, тахикардия с нарушением ритма. Кораблёва уже колдовала над катетером в локтевой вене, набирая кровь на анализы. Денис готовил инфузоматы. Ира стояла у изголовья, оценивая показатели. — Гипертермия, гипотензия, дыхательная недостаточность нарастает, — перечисляла она вслух. — Печёночные ферменты наверняка зашкаливают, коагулопатия уже видна по сыпи. Нужен плазмаферез. Экстренно. — Я поставлю катетер, — Костя шагнул к процедурному столику, где уже был разложен набор для катетеризации подключичной вены. Ира преградила ему путь. — Константин Германович, вы не будете этого делать. Он замер. Медленно поднял на неё глаза. — Что? — Вы не будете ставить катетер своему сыну, — повторила она твёрдо. — Это приказ. — Это мой сын! — голос Кости сорвался на крик. — Я хирург! Я имею право! — Вы отец, — отрезала Ира. — И именно поэтому вы не имеете права. Вы не объективны. Ваши руки дрожат. Вы можете навредить ему. — Да пошла ты! — Костя рванулся к столику, но Ира не отступила. Она стояла перед ним — ниже ростом, хрупкая, но с таким выражением лица, что любой другой на его месте отступил бы. Но не он. — Уйди с дороги, Ирина Алексеевна, — процедил он. — Не заставляй меня. — Вы уже заставили, — ответила она ледяным тоном. — Посмотрите на свои руки, Лазарев. Он опустил взгляд. Пальцы действительно дрожали. Мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт! — Я поставлю катетер сама, — сказала Ира, смягчая голос. — А вы будете держать его за руку. Это тоже важно. Может быть, важнее, чем катетер. Вы нужны ему. Как отец, а не как хирург. Костя смотрел на неё, и внутри боролись ярость и отчаяние. Он хотел ударить — не её, а стену, судьбу, самого себя. Он резко развернулся и вышел из реанимации. В коридоре он отошёл на несколько шагов, упёрся ладонями в стену и замер. Потом со всей силы ударил кулаком в бетон. Раз. Другой. Третий. Костяшки хрустнули, кожу содрало, но боль отрезвила. Он задышал часто, хватая ртом воздух, пахнущий хлоркой и лекарствами. Сзади послышались шаги. Костя не обернулся. — Я в порядке, — выдавил он. — Сейчас вернусь. — Я не тороплю, — голос Дубровской был мягким, почти материнским. — Только руку дайте посмотрю. Вы ей ещё оперировать. Он позволил ей осмотреть разбитые костяшки. Нина Дмитриевна молча обработала ссадины, наложила пару полосок пластыря, замотала бинтом. — Идите к сыну, Константин Германович, — сказала она. — Он вас ждёт. А стены в Склифе крепкие, они и не такое видели. Костя кивнул и вернулся в реанимацию. Ира уже заканчивала установку катетера. Её движения были точными, выверенными — ни одного лишнего жеста. Игла вошла в подключичную вену с первого раза. Проводник. Дилататор. Катетер. Фиксация. Всё чётко, как в учебнике. Костя подошёл к изголовью, взял Илью за руку. Мальчик был в сознании, но глаза уже закатывались — действие седативных препаратов. — Пап... — прошептал он. — Ты здесь... — Здесь, Илюх. Здесь. Никуда не уйду. Ира подключила магистрали плазмафереза. Аппарат загудел, набирая обороты. — Скорость эксфузии — сорок миллилитров в минуту, — скомандовала она. — Гепарин болюсно — тысяча единиц, затем инфузия под контролем АЧТВ каждые полчаса. Замещение: свежезамороженная плазма, альбумин десять процентов, кристаллоиды. Объём эксфузии — полтора объёма циркулирующей плазмы. Масса тела тридцать два килограмма, ОЦП — примерно тысяча триста миллилитров. Значит, эксфузия — две тысячи. Кораблёва и Денис работали слаженно, выполняя команды. Ира стояла у монитора, не сводя глаз с показателей. Костя держал сына за руку и молился. Впервые за много лет — молился, хотя не верил в Бога. Через двадцать минут давление у Ильи поползло вниз. Восемьдесят на сорок. Семьдесят на тридцать пять. — Норэпинефрин, — скомандовала Ира. — Ноль целых две десятых микрограмма на килограмм в минуту. — Есть. Давление стабилизировалось на цифрах девяносто на пятьдесят. Сатурация поднялась до девяноста трёх. Печёночные ферменты в первом анализе — АЛТ тысяча двести, АСТ девятьсот восемьдесят — были пугающе высокими, но после начала процедуры их рост замедлился. — Работает, — выдохнула Кораблёва. — Плазмаферез работает. Ира кивнула, не отрывая взгляда от монитора. Костя почувствовал, как из глаз потекли слёзы — беззвучно, непроизвольно. Он не вытирал их. Просто держал сына за руку и смотрел, как грудная клетка Ильи поднимается и опускается в такт аппарату ИВЛ. --- Через час Илья был стабилизирован. Его перевели в палату интенсивной терапии, оставили под наблюдение Кораблёвой. Костя вышел в коридор и опустился на банкетку. Закрыл лицо руками. Плечи дрожали. Рядом кто-то сел. Он не видел кто, но знал — она. По запаху антисептика и какого-то едва уловимого, почти невесомого парфюма. Ира. Молчание длилось долго. Костя первым нарушил его. — Спасибо, — сказал он глухо, не поднимая головы. — Что остановили меня. Я бы... я мог навредить ему. Своими руками. — Вы хороший отец, Лазарев, — ответила она тихо. — Не смейте в этом сомневаться. — Откуда вы знаете? — он поднял на неё красные, воспалённые глаза. Ира смотрела прямо перед собой, в стену. — Я вижу, как он на вас смотрит. Даже сейчас. Даже в таком состоянии. Он держался за вашу руку так, словно вы — единственное, что у него есть. Костя горько усмехнулся. — Так и есть. Только я. Мать его бросила. Дед с бабушкой... они хорошие, но старые. А я вечно на работе. Вечно занят. Вечно не рядом. — Вы рядом сейчас, — сказала Ира. — Это главное. Он повернулся к ней. В тусклом свете больничного коридора её лицо казалось усталым, но удивительно мягким. Без привычной маски Железной Леди. — Вы сегодня утром... когда говорили, что себе помочь не получается, — начал он осторожно. — Вы про сына? Про Артёма? Ира напряглась. Мягкость исчезла, уступив место привычной броне. — Это не ваше дело, Лазарев. — Просто... я хочу понять. Вы кажетесь такой сильной. Все думают — Железная Леди. А я вижу... другое. — Что вы видите? — её голос стал резким. — Женщину, которая устала. Которую кто-то ломает. — Он сделал паузу. — Ваш муж? Это он? Ира встала. Её лицо снова стало непроницаемым. — Прекратите. Я не обязана перед вами отчитываться. Костя тоже поднялся. Он не пытался её удержать, просто стоял рядом, глядя в глаза. — Я не прошу отчитываться. Я просто... если вам нужно будет поговорить. Или просто помолчать. Я рядом. Илья вас любит. И я... я доверяю вам. Полностью. Она смотрела на него долго, изучающе. Потом коротко кивнула и ушла, не сказав больше ни слова. Но Косте показалось, что в её глазах что-то дрогнуло. --- В ординаторской царил привычный полумрак и запах остывшего чая. Костя зашёл, чтобы взять себя в руки перед возвращением в реанимацию. Увиденное заставило его невольно усмехнуться. Куликов и Усова стояли друг напротив друга, вцепившись в один удлинитель, как два боксёра на ринге. — Фаина Игоревна, у меня пятнадцать процентов! — возмущался Куликов. — Я без телефона как без рук! А если мне жена позвонит? А если тёща? — А у меня три! — парировала Усова. — И мне дочь должна позвонить! У неё сегодня свидание первое, я волнуюсь! — Давайте мириться. Я вам свою зарядку дам, а вы мне — место у розетки. Бартер. Взаимовыгодное сотрудничество. — Вот и мирись потом с мужиками, — фыркнула Усова, но удлинитель отпустила. — Всё им бартер подавай. Ладно уж, заряжайте свой гаджет. Только если тёща позвонит — громкую связь не включайте. У меня от её голоса мигрень. — Договорились! — Куликов просиял и воткнул зарядку. — А хотите анекдот, пока телефон заряжается? — Боже упаси, — Усова закатила глаза, но не ушла. — Значит, приходит мужик к врачу. Врач говорит: «У вас всё плохо, жить осталось полгода». Мужик: «Доктор, а что мне делать?» Врач: «Женитесь на страшной бабе и переезжайте в деревню». Мужик: «И это поможет?» Врач: «Нет, но полгода покажутся вечностью!» Усова прыснула, не сдержавшись. Куликов победно улыбнулся. Костя, стоя в дверях, почувствовал, как напряжение немного отпускает. Он даже улыбнулся — впервые за этот бесконечный день. — Сергей Анатольевич, — сказал он, — оставьте женщине розетку. Вам полезно побыть офлайн. — И ты, Брут! — Куликов театрально всплеснул руками. — Ладно, уговорили. Пойду лучше проверю, как там наши отравленные. Может, им мои анекдоты помогают больше, чем плазмаферез. Он удалился, насвистывая. Усова покачала головой, но в её глазах плясали смешинки. — Вот ведь балабол, — проворчала она. — А всё равно без него скучно было бы. Костя кивнул, соглашаясь, и пошёл обратно в реанимацию. К сыну. Туда, где было его место. --- В кабинете главврача Ира сидела за столом, глядя на телефон. Экран снова засветился — «Гена». Она смотрела на имя мужа, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна тревоги. Звонок оборвался. Через секунду — снова. Она взяла трубку. — Ира, ты вообще с ума сошла?! — голос Кривицкого ударил по перепонкам. — Я тебе звоню, звоню! Что там у вас происходит? Мне сказали, карантин! Ты когда домой?! — Гена, я не могу сейчас говорить, — она говорила тихо, устало. — У меня чрезвычайная ситуация. — У тебя всегда чрезвычайная ситуация! А у меня давление! Я мерил — сто шестьдесят на сто! Я мужчина, в конце концов! Ты должна быть дома! Я требую, чтобы ты немедленно... — Ты требуешь? — перебила она, и в её голосе зазвенел лёд. — Гена, в больнице тридцать пять человек умирают от неизвестного токсина. Среди них — десятилетний мальчик. Сын моего заместителя. Я НЕ уйду отсюда, пока не спасу их. И ты мне не указ. В трубке повисла тишина. Потом голос Кривицкого изменился — стал тихим, вкрадчивым, почти ласковым. И от этого ещё более страшным. — Ты об этом пожалеешь, Ира. Очень пожалеешь. Я тебе обещаю. Сброс. Ира положила телефон на стол экраном вниз. Внутри была пустота. Но где-то на периферии сознания шевелилось странное, почти забытое чувство. Облегчение. Она впервые за долгое время сказала ему «нет». По-настоящему. Без оглядки. И пусть последствия будут ужасны — сейчас ей было всё равно. Она нужна здесь. Илье. Этой больнице. А Гена... Гена подождёт. Как всегда ждал, когда ему было нужно. Только теперь — наоборот.