Картина карантина от Квентина Тарантино

Цокольный этаж старого корпуса Склифа давно не видел столько жизни. В заброшенной лаборатории, где ещё месяц назад хранили списанное оборудование и просроченные реактивы, теперь горел свет, гудела центрифуга и пахло спиртом. Ира стояла у лабораторного стола, аккуратно подписывая пробирки с образцами плазмы, пока Костя настраивал древний аппарат для электрофореза — массивный, ещё советских времён, с потрескавшейся шкалой и дребезжащим вентилятором. — Если эта рухлядь сейчас задымится, я не удивлюсь, — пробормотал он, подкручивая регулятор напряжения. — Её последний раз включали, кажется, при Брежневе. — При Горбачёве, — поправила Ира, не отрываясь от пробирок. — Я проверяла журнал. В девяносто первом здесь пытались наладить производство тест-систем для ВИЧ. Потом финансирование кончилось, и всё забросили. — Откуда ты знаешь? — Я работаю в Склифе дольше, чем ты живёшь, Лазарев, — она усмехнулась, но в голосе не было яда. — И у меня хорошая память на всё, что касается этой больницы. Костя хотел возразить что-то про «не настолько уж и дольше», но осёкся. Она была права. И дело не в возрасте — в опыте, в той особой связи со Склифом, которая у неё была, а у него только зарождалась. — Образцы готовы, — сказала Ира, подходя к центрифуге. — Плазма Ильи, Марии Валерьевны, пациента С. и пациента Д. — все с высоким титром антител по предварительному ИФА. Если нам удастся выделить из них общую фракцию иммуноглобулинов, мы сможем создать гипериммунную плазму. — Для пассивной иммунизации, — кивнул Костя. — Введём контактным, детям, старикам. Даст временную защиту, пока организм не выработает свой иммунитет. — Именно. Это не вакцина, но даст нам время. А время — это жизни. Она запустила центрифугу. Машина загудела, набирая обороты, и в этом гуле Косте послышалось что-то обнадёживающее. Словно сама больница поддерживала их безумную затею. Через час, когда центрифуга остановилась, а гель для электрофореза был готов, они приступили к самому ответственному этапу. Ира аккуратно наносила образцы в лунки геля, а Костя следил за напряжением. Когда ток пошёл, и белковые фракции начали медленно разделяться, они замерли, глядя на голубоватое свечение в ультрафиолете. — Смотри, — прошептала Ира, указывая на дорожку, соответствующую плазме Ильи. — Видишь эту полосу? Яркая, чёткая. Это IgG. Высокая концентрация. — У мамы почти такая же, — Костя указал на соседнюю дорожку. — А вот у пациента С. слабее. Значит, титр ниже. — Будем смешивать плазму от доноров с высоким титром, — Ира уже делала пометки в журнале. — Ильи, Марии Валерьевны и, возможно, ещё кого-то из выживших. Нужно проверить остальных. — У нас есть ещё образцы от пациента В. и пациентки К., — Костя потянулся к холодильнику. — Давай проверим. Они работали ещё час, пока не закончили анализ всех доступных образцов. Результаты были обнадёживающими: у троих выживших титр антител оказался достаточно высоким для создания гипериммунной плазмы. Это был первый, крошечный, но реальный шаг. Костя перепутал две пробирки, потянувшись за маркером, и Ира, заметив это, легонько шлёпнула его по руке. — Лазарев, если вы перепутаете образцы, мы вместо вакцины создадим биологическое оружие. Сосредоточьтесь. — Простите, Ирина Алексеевна, — он виновато улыбнулся. — Ночь была длинная. — У всех длинная. Не отвлекайтесь. Но в её голосе не было настоящей строгости. Скорее, привычка. И он это чувствовал. --- В детской зоне пахло кашей и детским мылом. Ира зашла проверить Пашу после обеда и застала Нину, сидящую на краешке кровати с книжкой в руках. Она читала сыну сказку — тихо, монотонно, но с той особой материнской интонацией, которая успокаивает лучше любых лекарств. — Как он? — спросила Ира, подходя к монитору. — Лучше, — Нина подняла на неё покрасневшие, но уже не заплаканные глаза. — Сегодня сам попросил кашу. Съел полтарелки. И улыбнулся. Впервые за эти дни. Ира проверила показатели. Сатурация девяносто шесть на минимальной кислородной поддержке, температура тридцать семь и одна, пульс ровный. Судорог не было больше суток. Организм мальчика боролся — и, кажется, начинал побеждать. — Тётя доктор... — слабый голосок Паши заставил её обернуться. Мальчик смотрел на неё огромными, всё ещё запавшими, но уже живыми глазами. — А Илья придёт? Он обещал в карты научить. В «дурака». Сказал, что Куликов — жулик, а он честный. Ира невольно улыбнулась. — Придёт. Обязательно. Как только ты ещё немного окрепнешь. И я прослежу, чтобы он не жульничал. — А вы тоже играть будете? — Паша слабо улыбнулся. — Илья говорит, вы самая лучшая. И блинчики вкусные печёте. — Будет возможность — и я сыграю, — пообещала Ира. — И блинчики тоже будут. Когда ты поправишься. Она поправила одеяло и вышла, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Такие моменты — крошечные, почти незаметные — держали её на плаву. Напоминали, ради чего она здесь. --- В палате Ильи с утра царило оживление. Мария Валерьевна, уже почти полностью оправившаяся, сидела на стуле рядом с кроватью внука и что-то рассказывала, активно жестикулируя. Хромов стоял у окна, с улыбкой слушая жену. Илья, раскрасневшийся и явно идущий на поправку, смеялся. Костя заглянул в палату и замер на пороге. Эта картина — мать, отчим, сын, все вместе, живые и здоровые — была тем, ради чего он жил. Тем, что давало силы вставать каждое утро и идти в операционную, даже когда казалось, что всё бессмысленно. — Пап! — Илья заметил его и замахал рукой. — Заходи! Бабушка рассказывает, как она в молодости на конференции с каким-то профессором поспорила и оказалась права! — Это было не просто «поспорила», — Мария Валерьевна гордо выпрямилась. — Я публично доказала, что его методика лечения панкреатита устарела и опасна. Его потом с кафедры сняли. А меня пригласили читать лекции. — Бабушка у нас гроза профессуры, — подытожил Илья с явным удовольствием. Костя подошёл, потрепал сына по волосам. Потом, немного замявшись, сказал: — Мам, Иван Николаевич... я хотел предложить. Может, позвать Ирину Алексеевну? На завтрак. Она толком не ест, а ты говорила, что хочешь с ней познакомиться поближе. И Илья всё время о ней говорит. Мария Валерьевна просияла. — Конечно, зови! Я давно хотела. Женщина она замечательная, но совсем себя не бережёт. А ты, Костик, молодец, что заботишься. — Пап, а давайте блинчики испечём! — подхватил Илья. — Как в прошлый раз! Ирина Алексеевна умеет, она тебя научит. И вместе поедим. Как семья. Костя почувствовал, как к щекам приливает кровь. «Как семья». Он не стал поправлять сына. Просто кивнул и вышел искать Иру. Он нашёл её в коридоре, идущей от детской зоны. — Ира, — он взял её за локоть, останавливая. — Можно тебя на минуту? Она обернулась, и он увидел в её глазах усталость, но и какое-то новое, тёплое выражение — отголосок разговора с Пашей. — Что такое? — Мама просила позвать тебя на завтрак. К нам. К Илье. Он очень хочет, чтобы ты пришла. И... он предложил блинчики испечь. Говорит, я так и не научился нормально, а ты умеешь. Ира моргнула. — Завтрак? С вашей семьёй? Костя, это... я не хочу мешать. — Ты не помешаешь, — он смотрел на неё серьёзно. — Мама сама просила. Илья будет счастлив. И... честно говоря, тебе нужно поесть. Нормально. В компании. Не одной в кабинете. Она колебалась. Потом вздохнула и кивнула. — Хорошо. Только если блинчики — то ты снова учишься. И без отговорок. — Договорились, — Костя улыбнулся. --- Через полчаса в маленькой ординаторской, приспособленной под «семейную столовую», собрались пятеро. Мария Валерьевна сидела в кресле, Хромов — рядом на стуле. Илья, в пижаме и тёплых носках, устроился на кушетке, завернувшись в плед. А на импровизированной кухне — электрической плитке и старой сковородке — колдовали Ира и Костя. — Тесто должно быть жидким, как кефир, — говорила Ира, показывая консистенцию. — И сковородка — горячей, но не раскалённой. Тогда блинчики будут тонкими и кружевными. — Как кефир, — повторил Костя, стараясь запомнить. — Понял. — Не жалей масла для первого блина. Первый блин всегда комом — это нормально. Сковородка должна пропитаться. Она ловко вылила половник теста, наклонила сковородку, распределяя. Блинчик зашкворчал, зарумянился. Через минуту она поддела его лопаткой, перевернула — и он лёг на тарелку ровным, золотистым кружевом. — Красота, — выдохнул Илья. — Пап, давай ты теперь. Костя взял половник. Руки дрожали — не от страха, а от странного волнения. Он вылил тесто, попытался распределить, но блинчик получился неровным, с дырками и толстыми краями. При перевороте он скомкался и превратился в бесформенную массу. — Первый блин комом, — философски заметила Мария Валерьевна. — Это нормально, Костик. Продолжай. — Я же говорила, — Ира пожала плечами, но в глазах её плясали смешинки. — Давай ещё раз. Только смелее. Второй блин вышел лучше. Третий — почти идеальным. К четвёртому Костя уже сам переворачивал, не дожидаясь подсказок, и на его лице расцвела гордая улыбка. — Получилось! — воскликнул Илья. — Пап, ты научился! Ирина Алексеевна, вы волшебница! — Просто у тебя способный папа, — ответила Ира, и Костя услышал в её голосе теплоту, которую раньше она прятала глубоко. Они сели за стол. Мария Валерьевна разлила чай, Хромов достал откуда-то баночку домашнего варенья. Блинчики исчезали с тарелки с невероятной скоростью. Илья ел и нахваливал, Мария Валерьевна расспрашивала Иру о работе, о том, как она справляется, и Ира — удивительно — отвечала, не закрываясь. Хромов вставлял короткие, но точные замечания. Костя молчал, наблюдая за ними, и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Ирина Алексеевна, — вдруг сказал Илья, дожёвывая очередной блинчик, — а вы к нам часто будете приходить? Когда карантин кончится? Папа теперь блинчики умеет, но с вами вкуснее. И веселее. Ира на секунду замерла. Потом улыбнулась — мягко, почти нежно. — Если пригласите — приду. — Пригласим! — хором ответили Илья и Мария Валерьевна. Костя ничего не сказал, но его взгляд встретился с взглядом Иры, и она увидела в нём столько надежды, что у неё перехватило дыхание. --- Вечером они снова встретились в лаборатории. Костя был всё ещё под впечатлением от завтрака, но старался не показывать этого. Ира, казалось, тоже была немного другой — менее напряжённой, более... открытой. Они работали молча, каждый погружённый в свои мысли. Костя настраивал электрофорез, Ира проверяла образцы под микроскопом. И вдруг — резкий вскрик. — Смотри! — она указала на гель, где под ультрафиолетом проявилась яркая полоса. — Видишь? Это образец № 17. Пациент, который перенёс болезнь в лёгкой форме. У него необычная полоса. Вот здесь, в области гамма-глобулинов. Костя подошёл, всмотрелся. — Это может быть нейтрализующее антитело широкого спектра, — прошептал он. — То, что нам нужно. Если мы выделим его... — ...то сможем создать моноклональные антитела, — закончила Ира. — Настоящую вакцину. Не плазму, а именно вакцину. Которая будет работать против любых мутаций токсина. Они смотрели друг на друга, и в их глазах горел огонь. Первый настоящий успех. Первая надежда на то, что их безумная затея может сработать. И вдруг, не сговариваясь, они бросились друг другу в объятия. Коротко, крепко, по-дружески. Костя почувствовал, как бьётся её сердце — быстро, взволнованно. Или это его собственное? Они отстранились почти одновременно. — Прости, — сказал он, смущаясь. — Это было... — Нормально, — перебила Ира, поправляя халат. — Это заслуживает объятий. Мы сделали первый шаг, Костя. Настоящий. Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. И в этот момент что-то изменилось. Что-то неуловимое, чему ни один из них пока не хотел давать имя. --- В ординаторской вечером собрались почти все. Куликов, как всегда, травил байки, пытаясь хоть немного разрядить обстановку. — ...А ещё был случай, — он отхлебнул чай и обвёл всех взглядом. — Привезли мужика — говорит, у него в носу что-то застряло. Мы смотрим — а там пуговица! Маленькая, перламутровая, с дырочками. Спрашиваем: «Как?!» А он: «Дочка играла, засунула. Я хотел пинцетом достать — ещё глубже загнал». Мы его под местной анестезией, щипцами — хоп! — и достали. Он потом эту пуговицу на счастье хранил. Говорил, что после этого у него жизнь наладилась: жена вернулась, на работу повысили. Может, и нам всем по пуговице в нос засунуть для счастья? Усова прыснула. — Тьфу на тебя, Куликов! Типун тебе на язык. Лучше чай пей и не каркай. — А я что? Я ничего, — Куликов развёл руками. — Просто мысли вслух. Фаина Игоревна, а вы какую пуговицу хотели бы? Я вам могу организовать. У меня в заначке есть одна, от старого халата. Перламутровая. — Я тебе сейчас организую, — Усова замахнулась на него полотенцем, но в глазах её плясали смешинки. — Будешь у меня с пуговицей в носу ходить. Дубровская, сидевшая в углу с кружкой чая, слабо улыбнулась. Брагин хмыкнул. Хромов и Мария Валерьевна переглянулись, и М.В. тихо сказала мужу: — Вот так и держимся. На байках Куликова да на чае Усовой. — Хорошие люди, — ответил Хромов. — Другой бы давно сломался. А эти держатся. После посиделок, когда все стали расходиться, Брагин перехватил Марию Валерьевну в коридоре. — Мария Валерьевна, — начал он, слегка замявшись, — я всё понимаю. Вы замужем, я вам в сыновья гожусь. Но, может, хоть на кофе как-нибудь? Чисто по-дружески. Когда всё это закончится. Мария Валерьевна посмотрела на него с мягкой улыбкой. — Олег Михалыч, вы мне очень симпатичны. И кофе — это можно. Но только по-дружески. И Иван Николаевич будет с нами. Он у меня ревнивый, хоть и не показывает. — Ну хоть так, — Брагин вздохнул с напускной трагичностью. — Согласен. Буду третьим лишним, но счастливым. Он поклонился и ушёл, а Мария Валерьевна покачала головой, улыбаясь. Хороший человек. Одинокий только очень. Может, после карантина и найдёт кого-то. --- Поздним вечером Костя снова увёл Иру на крышу. Небо сегодня было ясным, и звёзды — холодные, далёкие, но невероятно красивые — смотрели на них сверху. Они стояли у парапета, пили чай из термоса и молчали. — Знаешь, — заговорил Костя, глядя на звёзды, — в детстве я мечтал стать космонавтом. Серьёзно. У меня были книжки про Гагарина, про Титова, про полёты на Луну. Я думал, что буду летать к звёздам. — А стал хирургом, — Ира усмехнулась. — Тоже своего рода космос. Только внутри человека. — Наверное, — он пожал плечами. — Но иногда мне кажется, что я так и не перестал мечтать о звёздах. Просто теперь они... другие. Он замолчал. Ира посмотрела на него, и в свете далёких окон его лицо казалось уставшим, но удивительно открытым. — Я рада, что ты здесь, Кость, — сказала она тихо. — Что ты мой друг. Я давно не чувствовала, что могу кому-то доверять. По-настоящему. — Я тоже рад, — ответил он. — И я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось после карантина, я не исчезну. Я буду рядом. Как друг, как коллега, как... кто угодно. Только не прогоняй. Она посмотрела на него долгим взглядом. В его глазах было столько тепла, что у неё перехватило дыхание. — Не прогоню, — пообещала она. — Обещаю. Они стояли плечом к плечу, смотрели на звёзды, и в этом моменте было что-то очень правильное. Что-то, ради чего стоило жить и бороться. --- Глубокая ночь. Ира шла по тёмному коридору в свой кабинет. Больница спала — насколько вообще может спать больница в разгар эпидемии. Где-то пищали мониторы, гудела вентиляция, но в этом крыле было тихо и пусто. Внезапно она услышала шум. Кто-то рылся в шкафу с медикаментами в конце коридора. Ира нахмурилась, ускорила шаг. — Кто здесь? Из тени вышел молодой санитар. Она видела его раньше — новенький, из тех, кого наняли перед самым карантином. Парень лет двадцати пяти, худой, с бегающими глазами. В руках он сжимал несколько ампул с морфином. — Ирина Алексеевна, — его голос дрожал. — Я... я не хотел. Просто... я не сплю третьи сутки. У меня мать там, в городе, одна. Я не знаю, что с ней. Я думал, это поможет... — Положи ампулы на место, — сказала Ира жёстко, но без агрессии. — Это не выход. Если тебе нужна помощь — скажи. Мы найдём психолога, организуем связь с родными. Но воровать наркотики я не позволю. Санитар колебался. Она видела, как дрожат его руки, как бегают зрачки — расширенные, лихорадочные. И вдруг поняла: он не просто нервничает. Он под кайфом. Уже. — Ты что, употреблял? — спросила она прямо. — Отвечай. Он дёрнулся, как от удара. — Я... я только чуть-чуть. Чтобы уснуть. Я не наркоман, честное слово! Просто... — Просто ты украл наркотики и находишься под их воздействием на рабочем месте, — перебила Ира. — Это уголовная статья. Ты это понимаешь? Что-то в его глазах изменилось. Страх сменился отчаянием, а отчаяние — злобой. — Вы не понимаете, — прошипел он. — Вы все тут... герои. А я обычный человек. Я не могу так. Я не железный. — Положи ампулы, — повторила Ира, делая шаг вперёд. — И мы поговорим. Я помогу тебе. Обещаю. Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах борются страх и ярость. А потом он ударил. Резко, наотмашь, по щеке — так, что голова Иры мотнулась в сторону, а из рассечённой скулы брызнула кровь. Она не успела среагировать, как второй удар — в солнечное сплетение — согнул её пополам, выбив воздух из лёгких. Она упала на колени, хватая ртом пустоту, а перед глазами поплыли тёмные круги. Последнее, что она увидела перед тем, как потерять сознание, — удаляющуюся спину санитара, бегущего по коридору. --- Костя шёл по коридору, когда услышал звук удара и глухой стон. Он побежал, не раздумывая, и завернул за угол как раз вовремя, чтобы увидеть исчезающую в конце коридора фигуру и Иру, лежащую на полу. — Ира! — он бросился к ней, упал на колени. Она лежала на боку, бледная, с неестественно вывернутой рукой. По виску стекала тонкая струйка крови — там, где кожа лопнула от удара. Глаза были закрыты. — Ира! Очнись! — он осторожно перевернул её, проверил пульс. Слабый, но есть. Дыхание поверхностное, но ровное. Зрачки на свет реагируют — значит, мозг не пострадал. Он огляделся. Коридор пуст. Санитар скрылся. Чёрт! Не теряя времени, Костя подхватил Иру на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой для женщины, которая держит на себе всю больницу. Он понёс её в ближайшую смотровую, стараясь не трясти. В смотровой он уложил её на кушетку, включил свет. Обработал ссадину на скуле — неглубокая, шрама не останется. Проверил живот — в месте удара уже наливался синяк. Прослушал дыхание — хрипов нет, лёгкие чистые. Сотрясения, кажется, тоже нет. Она застонала, открыла глаза. — Костя... — прошептала она. — Санитар... он... — Я знаю, — перебил он, сжимая её руку. — Не говори. Лежи. Я здесь. Всё будет хорошо. — Он ударил... — она попыталась сесть, но он удержал её. — Морфин... он украл морфин... — Мы его найдём, — твёрдо сказал Костя. — Но сейчас ты лежишь. Ты меня слышишь? Ты не встанешь с этой кушетки, пока я не разрешу. Она посмотрела на него. В его глазах был страх. Настоящий, животный страх за неё. И от этого у неё внутри что-то дрогнуло. — Хорошо, — прошептала она. — Только... не уходи. — Не уйду, — пообещал он. — Я здесь. Я с тобой. Он сел рядом, держа её за руку, и не отпускал, пока она не уснула — измученная, но живая. А в голове его билась одна мысль: «Кто это сделал? И где он сейчас?»