Картина карантина от Квентина Тарантино

Раннее утро седьмого дня карантина встретило детскую зону тишиной — той особенной, больничной тишиной, которая нарушается только писком мониторов и шипением кислородных аппаратов. В переоборудованном конференц-зале, где ещё неделю назад проводили совещания и планёрки, теперь стояли шесть детских коек. На одной из них, у окна, лежал Паша Дубровский. Нина не отходила от сына с той самой минуты, как его привезли. Она сидела на жёстком стуле, сжимая маленькую ладошку, и смотрела на монитор, где пульсировали зелёные цифры: сатурация девяносто три, пульс сто десять, давление в пределах возрастной нормы. После ночи на иммуноглобулинах судороги стали реже, температура снизилась до тридцати восьми и двух. Это была крошечная, хрупкая победа, но Нина боялась в неё верить. Дверь детской зоны приоткрылась, и в щель просунулась взъерошенная голова Ильи. Мальчик был в маске и зелёном хирургическом халате, который был ему велик размера на три — рукава подвернули, но всё равно они свисали почти до колен. — Можно? — спросил он шёпотом, глядя на Нину. Та обернулась, и в её красных от недосыпа и слёз глазах мелькнуло удивление. — Илюша? Ты что здесь делаешь? Тебе же нельзя... — Мне папа разрешил. И Ирина Алексеевна, — Илья подошёл ближе, стараясь не задевать капельницы и провода. — Я хотел познакомиться. С Пашей. Можно? Нина сглотнула ком в горле и кивнула. Илья присел на краешек соседней пустой кровати, на безопасном расстоянии, и уставился на бледного мальчика, который лежал с закрытыми глазами. — Привет, Паша, — сказал он негромко. — Я Илья. Я тоже болел. Вот этим самым. И меня вылечили. Ирина Алексеевна и папа. Они самые лучшие врачи на свете, честное слово. Ты поправишься. Я знаю. Паша медленно приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, заторможенным, но он, кажется, услышал. Его губы дрогнули — не то улыбка, не то просто рефлекс. — Он слышит, — прошептала Нина, и по её щекам снова потекли слёзы. На этот раз — не от отчаяния, а от благодарности. — Спасибо, Илюша. Ты очень добрый мальчик. — Я просто знаю, как это, — ответил Илья серьёзно. — Когда лежишь и думаешь, что всё. А потом просыпаешься — и уже лучше. Так что ты, Паша, давай. Выздоравливай. Мы потом в карты играть будем. Меня Куликов научит, а я тебя. Нина всхлипнула, прижала ладонь к губам. Илья посидел ещё немного, потом тихо встал и вышел, оставив после себя странное, почти невесомое ощущение надежды. --- В изоляторе для новорождённых было темнее, чем обычно, — одна из ламп дневного света мигала и гудела, но заменить её было некому и некогда. Ира стояла у стеклянного бокса, где под тёплой лампой лежала Соня, и просматривала свежие анализы. Цифры были тревожными: печёночные ферменты снова поползли вверх, тромбоциты упали до критического уровня, а на ЭЭГ, которую удалось сделать на портативном аппарате, появились признаки нарастающего отёка мозга. Костя вошёл бесшумно, встал рядом. Он ничего не спрашивал — просто посмотрел на монитор и всё понял. — Мы пробовали всё, — сказала Ира, не отрывая взгляда от девочки. — Иммуноглобулины, противосудорожные, поддерживающую терапию. Её организм... он просто не справляется. Слишком маленькая. Слишком слабая. — Может, увеличить дозу? — предложил он, хотя сам знал ответ. — Убьём быстрее. У неё печень уже на пределе. Если добавим ещё нагрузку... Она не договорила. Монитор вдруг издал резкий, пронзительный писк. Сатурация стремительно падала: восемьдесят, семьдесят, шестьдесят. Сердечный ритм сбился — тахикардия сменилась брадикардией. — В бокс! — скомандовала Ира, уже натягивая защитный костюм. — Мешок Амбу! Адреналин развести! Они ворвались в стерильную зону, даже не думая о риске заражения. Какие к чёрту костюмы, когда на глазах умирает ребёнок? Костя первым схватил мешок Амбу, начал вентиляцию. Ира встала у изголовья, двумя пальцами — крошечная грудная клетка — начала непрямой массаж сердца. Ритмичные нажатия, вдох мешком, снова нажатия. Монитор пищал, но ритм не восстанавливался. — Адреналин! — крикнула Ира. — Внутривенно, болюсно! Усова, вбежавшая следом, уже держала наготове шприц с разведённым препаратом. Ира ввела его в катетер, продолжая массаж. Минута. Две. Три. — Разряд! — скомандовала она. — Детские электроды! Костя подал электроды дефибриллятора — крошечные, размером с монету. Ира приложила их к грудной клетке Сони. — Разряд! Тельце дёрнулось. Монитор запищал — сначала хаотично, потом... на мгновение показалось, что ритм восстанавливается. Слабая, едва заметная синусоида. Но через несколько секунд она снова сменилась асистолией. — Ещё раз! — Ира не сдавалась. — Заряжай! Они повторили разряд. Снова дёрнулось тельце. Снова надежда — и снова прямая линия. — Адреналин повторно! — Ира уже не кричала, а хрипела. — Массаж! Её пальцы, сбитые в кровь от долгих компрессий, продолжали ритмично нажимать на грудную клетку. Костя вентилировал мешком, глядя на монитор. Усова готовила следующий шприц. Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Монитор продолжал показывать прямую линию. Зрачки Сони, которые Ира проверила фонариком, были расширены и не реагировали на свет. — Останавливаем, — произнесла Ира, и её голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Время смерти — десять часов семнадцать минут. Она выпрямилась. Сняла перчатки — окровавленные, порванные. Посмотрела на свои руки, на крошечное тельце, опутанное проводами, на застывшее личико, которое ещё вчера кривилось в плаче, а теперь было безмятежным, как у спящего ангела. Костя стоял рядом, опустив руки. Усова всхлипывала, отвернувшись к стене. Ира не плакала. Она просто смотрела на Соню, и в её глазах была такая пустота, что Косте стало страшно. Он шагнул ближе, положил руку ей на плечо. — Ира... Она не ответила. Только смахнула одинокую слезу, скатившуюся по щеке, — быстро, почти машинально, словно отгоняя назойливую муху. — Я обещала её матери, — сказала она тихо. — Я держала её за руку и обещала, что позабочусь. Что спасу. И не спасла. — Ты сделала всё, что могла. Больше, чем кто-либо другой. — Этого оказалось недостаточно. Она повернулась и вышла из бокса. Костя пошёл за ней. --- В кабинете главврача Ира опустилась в кресло и уставилась в стену. Она не плакала — слёз не было. Только сухость в глазах и свинцовая тяжесть в груди. Она думала о матери Сони, о её последних словах: «Назовите её Соня. И позаботьтесь о ней». О Денисе, который умирал в судорогах, думая о жене и будущем ребёнке. О том, что весь этот кошмар можно было предотвратить, если бы у них было что-то большее, чем плазмаферез и иммуноглобулины. Что-то, что дало бы людям иммунитет. Что-то, что остановило бы эту эпидемию раз и навсегда. Телефон завибрировал. На экране высветилось: «Гена». Она смотрела на него несколько секунд, потом взяла трубку. — Ира, — голос Кривицкого звучал устало, почти скорбно, но она слишком хорошо знала эти интонации, чтобы купиться. — Я подал заявление. Но я готов его отозвать. Если ты одумаешься и вернёшься домой. Я же люблю тебя, ты знаешь. Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Как нормальная жена. Брось эту больницу, там и без тебя справятся. А я... я без тебя не могу. У меня давление, сердце... Я же умру тут один. Ира закрыла глаза. Слова Гены доносились до неё словно сквозь вату. — Гена, — сказала она глухо, — я только что потеряла ребёнка. Девочку. Которую обещала спасти. И ты звонишь мне, чтобы манипулировать разводом? В трубке повисла пауза. Потом голос Кривицкого изменился — стал жёстче, с нотками раздражения: — При чём здесь какой-то ребёнок? Я о нас говорю! О нашей семье! Ты вообще слышишь меня?! — У нас нет семьи, Гена, — ответила Ира. — Уже давно нет. Когда карантин закончится, я приеду за вещами. А пока — не звони мне. Она нажала «отбой» и положила телефон на стол экраном вниз. Внутри что-то окончательно оборвалось — тонкая, едва заметная ниточка, которая ещё связывала её с прошлым. Не любовь. Даже не привычка. Просто иллюзия, что однажды он изменится. «Не изменится. Никогда. И я больше не буду ждать». --- В ординаторской стояла гнетущая тишина. Костя только что сообщил коллегам о смерти Сони, и теперь каждый переживал эту новость по-своему. Нина, сидевшая в углу, закрыла лицо руками и беззвучно плакала — она думала о Паше, о том, что такая же участь может постигнуть и её сына. Куликов хмуро смотрел в пол, сжимая и разжимая кулаки. Усова крестилась, шепча что-то одними губами. Мария Валерьевна сидела, привалившись к плечу Хромова, и в её глазах стояли слёзы. Брагин стоял у стены, мрачный, как туча, и молчал. — Это не должно повториться, — нарушил тишину Костя. — Мы не можем просто ждать, пока умрёт следующий ребёнок. Паша, или кто-то ещё. Мы должны что-то придумать. Что-то, что остановит эту эпидемию. Не просто лечить — предотвращать. — Вакцина, — тихо произнесла Мария Валерьевна. — Нам нужна вакцина. Или хотя бы гипериммунная плазма. Что-то, что даст людям иммунитет. — Это месяцы работы, — возразил Брагин. — Специализированные лаборатории, оборудование, вирусологи... У нас ничего этого нет. — У нас есть мы, — отрезал Костя. — И у нас есть образцы крови выживших. Илья, мама, другие пациенты. Их иммунная система справилась. Значит, в их плазме есть антитела. Если мы выделим их, изучим, может быть, сможем создать что-то вроде сыворотки. А в перспективе — и вакцину. — Это безумная идея, — покачал головой Брагин. — Но... других идей всё равно нет. — Я поговорю с Ириной Алексеевной, — сказал Костя. — Если она поддержит, начнём сегодня же. --- Ира вышла из кабинета в тот самый момент, когда Костя вышел из ординаторской. Они столкнулись в коридоре — оба с absent-minded выражением лиц, оба погружённые в свои мысли. Подняли глаза друг на друга. И вдруг, не сговариваясь, произнесли одновременно: — Вакцина. Нам нужна вакцина. Они замерли. Секунду смотрели друг на друга, осознавая, что подумали об одном и том же в один и тот же момент. Потом Ира коротко кивнула: — Идём. У нас есть старая лаборатория в цоколе. Там центрифуга, электрофорез, холодильники для образцов. Этого мало, но начать можно. Они быстро пошли по коридору, спустились по лестнице в цокольный этаж, где располагалось заброшенное лабораторное крыло — ещё с тех времён, когда в Склифе был свой исследовательский отдел. Помещение встретило их запахом пыли и старых реактивов. Ира включила свет, огляделась. — Центрифуга, — указала она на массивный агрегат в углу. — Работает. Я проверяла пару месяцев назад, когда искала старые запасы. Электрофорез тоже должен быть в порядке. Реагентов мало, но кое-что есть. — У нас есть образцы крови выживших, — подхватил Костя, уже загораясь идеей. — Илья, мама, пациенты, которые пошли на поправку. В их плазме должны быть антитела к токсину. Если мы выделим их, очистим, то сможем создать гипериммунную плазму для пассивной иммунизации. Это не вакцина в классическом смысле, но даст временную защиту тем, кто ещё не заражён. А в перспективе, если мы выделим сам антиген... — ...то сможем создать инактивированный анатоксин, — закончила Ира. — Настоящую вакцину. Это займёт недели. Может, месяцы. Но другого пути нет. Они стояли посреди пыльной лаборатории, глядя друг на друга, и в их глазах впервые за эти страшные дни горел не страх, не отчаяние, а огонь. Огонь надежды. Огонь общей цели. — Мы назовём её в честь Сони, — сказала Ира тихо. — Если у нас получится. «София Лектори». Чтобы её имя осталось жить. Чтобы её смерть была не напрасной. Костя кивнул. — Соня. София. Хорошее имя. Сильное. Они начали работать. Ира достала из холодильника образцы крови, подписанные и датированные. Костя включил центрифугу, выставил параметры. Они действовали слаженно, без лишних слов — как в операционной. Только теперь их пациентом была сама надежда. --- Вечером, когда первые образцы были откручены на центрифуге и помещены в холодильник для дальнейшего анализа, Костя снова увёл Иру на крышу. Им нужно было подышать. Не больничным воздухом, пропитанным антисептиками и страхом, а настоящим — холодным, ноябрьским, пахнущим прелой листвой и далёким дымом. Небо сегодня было ясным, и звёзды — бледные, далёкие, но настоящие — смотрели на них сверху. Костя, как всегда, принёс термос с чаем. Они стояли у парапета, кутаясь в куртки (он снова накинул ей свою на плечи), и молчали. — Если у нас получится, — заговорила Ира, глядя на звёзды, — если мы создадим вакцину... это спасёт тысячи. Может, миллионы. Соня умерла не зря. — У нас получится, — ответил Костя. — Вместе. Я в это верю. И... Ира, я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я твой друг. Ты можешь на меня положиться. Всегда. Не как на заместителя. Как на человека. Она повернулась к нему. В его глазах, освещённых тусклым светом из окон больницы, было тепло. Не жалость. Не романтика. Настоящая, искренняя дружеская поддержка. — Спасибо, Костя, — сказала она тихо. — Ты даже не представляешь, как это важно для меня. Знать, что есть кто-то... на кого можно опереться. Просто друг. — Просто друг, — повторил он, и в его голосе ей послышалась лёгкая грусть, но она не стала об этом думать. Сейчас было не время. Они постояли ещё немного, допили чай и спустились вниз. --- В коридоре их перехватила Вера Андреевна. Лицо токсиколога было бледным, а в руках она держала планшет с какими-то данными. — Ирина Алексеевна, Константин Германович, — заговорила она быстро, — только что пришли результаты из центральной лаборатории Минздрава. Токсин... он показывает признаки антигенной изменчивости. Проще говоря, он способен мутировать. Есть риск, что даже переболевшие могут заразиться повторно. Новым штаммом. Ира и Костя переглянулись. — Значит, вакцина нужна ещё быстрее, — сказала Ира. — И она должна быть нацелена на консервативные участки токсина. Те, что не мутируют. — Именно, — кивнула Вера Андреевна. — У вас есть идеи? — Мы уже начали, — ответил Костя. — У нас есть образцы плазмы выживших. Будем выделять антитела. Это займёт время, но мы справимся. Вера Андреевна посмотрела на них — на уставших, измотанных, но полных решимости людей, — и в её глазах мелькнуло уважение. — Я помогу, чем смогу. У меня есть доступ к базам данных, я могу консультироваться с вирусологами удалённо. Дайте знать, что нужно. — Спасибо, — кивнула Ира. — Нам пригодится любая помощь. Когда Вера Андреевна ушла, Ира снова посмотрела на Костю. — Значит, времени ещё меньше, чем мы думали. — Значит, будем работать быстрее, — ответил он. — Вместе. Они пошли обратно в лабораторию. Впереди была долгая ночь. Но теперь у них была цель. И они знали, что не одни.