Картина карантина от Квентина Тарантино

Серый ноябрьский рассвет пробивался сквозь щели в плотных больничных шторах, рисуя на полу бледные полосы. В ординаторской стояла тишина — та особая, утренняя тишина, когда даже мониторы в соседних палатах, кажется, пищали чуть тише, уважая редкий сон измученного персонала. Костя проснулся первым. Он лежал на боку, на узкой кушетке, прижимаясь спиной к холодной стене, а перед ним, уткнувшись носом в его плечо, спала Ира. Её дыхание было ровным, тёплым, и он чувствовал его кожей даже сквозь ткань больничной пижамы. Одна его рука всё ещё лежала на её талии, вторая — под её головой, и он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Он смотрел на неё. Синяк на скуле, ещё вчера багрово-фиолетовый, начал желтеть по краям — верный признак того, что заживление шло полным ходом. Ресницы чуть подрагивали во сне, губы были слегка приоткрыты, и на лице не было привычной маски Железной Леди — только усталость и какая-то детская беззащитность. «Господи, какая же она красивая», — подумал он. Он не удержался. Медленно, очень медленно, боясь спугнуть этот момент, он наклонился и коснулся губами кончика её носа. Поцелуй был невесомым, как прикосновение крыла бабочки. Ира смешно сморщилась во сне, дёрнула носом, но не проснулась. Костя улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло — то самое, которое появлялось только рядом с ней. Через несколько минут она зашевелилась, вздохнула глубже и открыла глаза. Несколько секунд смотрела на него, словно вспоминая, где она и почему он так близко. Потом в её глазах мелькнуло узнавание, и уголки губ дрогнули. — Доброе утро, — прошептал он. — Ммм... — она потянулась, как кошка, и вдруг замерла. — Кажется, меня кто-то поцеловал в нос. — Возможно, — он сделал невинное лицо. — Тебе показалось? — Не показалось, — она слабо улыбнулась, и от этой улыбки у него перехватило дыхание. — Это было... мило. Он хотел ответить что-то ещё, но в этот момент за шторкой раздался грохот и возмущённый голос Куликова: — Константин Германович! Ирина Алексеевна! Там такое! В приёмном! Вы не поверите! Ира вздохнула и села, приглаживая волосы. — Ну вот. Всего пять минут покоя. Ладно, пойдём. Что там у нас? Костя тоже поднялся, накинул халат. — Что бы ни было — мы справимся. Вместе. Она посмотрела на него и кивнула. --- В приёмном отделении царила суета. Санитары перекладывали пациента с каталки скорой на больничную койку, фельдшер торопливо докладывал Куликову показатели. — Мужчина, пятьдесят восемь лет. Острый коронарный синдром, подозрение на инфаркт. Давление сто восемьдесят на сто десять, тахикардия, на ЭКГ — элевация сегмента ST в отведениях V1-V4. Плюс аллергическая реакция неясного генеза — отёк Квинке, крапивница на груди и шее. В сознании, контактен. Ира и Костя вошли в приёмное и замерли. На каталке, бледный, с перекошенным от боли и страха лицом, лежал Геннадий Ильич Кривицкий. Его шея и грудь были покрыты красными волдырями крапивницы, губы припухли, дыхание было свистящим. Но глаза — глаза были живыми, цепкими, и, увидев Иру, он тут же оживился. — Ира! — его голос, хоть и ослабленный, звучал с привычными командными нотками. — Слава богу! Я знал, что ты меня не бросишь. Ты же меня вылечишь? Ты же лучшая... Я говорил врачам в скорой — везите в Склиф, к Павловой. Она меня спасёт. Ира застыла. Костя видел, как побелели её пальцы, сжимающие планшет. Она смотрела на Гену, и в её глазах читалась сложная гамма чувств — отвращение, усталость, горечь и... страх? Да, страх. Страх снова оказаться в его власти. — Лечением будет заниматься дежурный врач, — произнесла она ледяным тоном, не обращаясь к нему напрямую. — Куликов, подготовьте пациента к переводу в кардиологическое отделение. Анализы: тропонин, КФК, коагулограмма, аллергопанель. ЭКГ в динамике. Свяжитесь с кардиологом. Я не могу быть его лечащим врачом. Конфликт интересов. — Что?! — возмутился Кривицкий, пытаясь приподняться. — Ира! Ты что такое говоришь?! Я твой муж! Ты обязана! — Я вам не муж, Геннадий Ильич, — она наконец посмотрела на него, и в её взгляде был такой холод, что он осёкся. — Вы подали на развод. Помните? Через Госуслуги. Так что юридически мы — чужие люди. А по медицинской этике я не имею права лечить близких родственников. Даже бывших. Она развернулась и вышла из приёмного. Костя пошёл за ней. В коридоре он догнал её у окна. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на серый двор. Плечи её дрожали. — Ира, — он подошёл, встал рядом. — Он снова здесь, Костя, — прошептала она. — Он как проклятие. Я думала, что освободилась, а он... он снова здесь. И я... я даже лечить его не хочу. Вот так. Я — врач, а я не хочу его лечить. Это ужасно? Она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы. Костя молча притянул её к себе, обнял крепко, прижал к груди. — Это по-человечески, Ира. Ты не обязана быть святой. Ты имеешь право злиться. Имеешь право не хотеть его видеть. Ты живой человек. И ты уже сделала для него больше, чем он заслуживает. Гораздо больше. Она уткнулась лицом в его плечо и заплакала — тихо, беззвучно, выплакивая всё, что накопилось за эти дни. Он гладил её по спине, шептал что-то успокаивающее, и постепенно дрожь утихла. — Спасибо, — прошептала она, отстраняясь и вытирая слёзы. — Прости. Я расклеилась. — Не извиняйся. Я здесь. Я всегда буду здесь. Она посмотрела на него долгим взглядом и вдруг слабо улыбнулась. — Я знаю. Пойдём. У нас много работы. --- Через час в ординаторской Куликов и Усова, вернувшиеся из кардиологического отделения, делились впечатлениями. — Это просто цирк, — возмущался Куликов, наливая себе чай. — Он требует отдельную палату! Говорит, что не может лежать в общей с «какими-то бомжами». Простите, это я цитирую. Ему, видите ли, нужен покой и тишина. И чтобы Ирина Алексеевна лично его осматривала. Я ему объясняю: «Геннадий Ильич, у вас инфаркт миокарда, вам нужен постельный режим, а не VIP-обслуживание». А он мне: «Вы знаете, кто я?! Я муж главврача! Я буду жаловаться Северскому!» Усова, сидевшая напротив с кружкой, фыркнула. — А я ему и говорю: «Милок, ты бы лучше о душе подумал, а не о VIP-палате. Тут люди умирают, врачи с ног валятся, а ты со своим сердцем носишься, как с писаной торбой. И муж ты... бывший. Почти. Так что успокойся и лежи, как все нормальные люди». Он аж задохнулся от злости. Лицо красное, губы трясутся, а сказать ничего не может — дыхание перехватило. Куликов хохотнул. — Фаина Игоревна, вы — моё вдохновение. Я бы на его месте тоже заткнулся. С вами спорить — себе дороже. — А ты как думал, — Усова гордо подняла подбородок. — Я двадцать лет в Склифе работаю, таких «важных» пациентов перевидала — на три кладбища хватит. И все они, как только попадают на больничную койку, становятся одинаковыми. Только этот, — она махнула рукой в сторону кардиологии, — никак не поймёт, что он не пуп земли. Костя, сидевший в углу и слушавший этот разговор, невольно улыбнулся. Но в груди всё равно саднило. Он думал о том, что Ире приходится терпеть присутствие этого человека. О том, как ей тяжело. И о том, что он сделает всё, чтобы защитить её — даже от собственного прошлого. --- Брагин шёл по коридору к кабинету Северского, когда услышал за дверью знакомый голос. Он замер. — ...Андрей, ты уж присмотри за моей стервой, — голос Кривицкого, хоть и ослабленный болезнью, звучал отчётливо. — Совсем от рук отбилась. А этот её щенок, Лазарев... вьётся вокруг неё, как пчела. Ты понимаешь, о чём я. — Не волнуйся, Гена, — ответил Северский. — Мы с тобой ещё с тель-авивской клиники умеем ставить на место зарвавшихся баб. Павлова у меня попляшет. У меня уже есть план. И Лазарев твой... он тоже своё получит. Брагин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Тель-авивская клиника. Так они старые знакомые. Это всё объясняло — и назначение Северского, и его ненависть к Ире, и то, с какой готовностью он взялся за уничтожение всего, что она создала. Это был не просто бюрократ, выполняющий приказ. Это была личная вендетта. Олег Михалыч бесшумно отступил от двери и быстро пошёл прочь. Нужно было срочно рассказать Ире и Косте. --- В подвале, в их тайной лаборатории, горел тусклый свет. Ира и Костя работали над очисткой антител. Процесс шёл медленно — солевое осаждение требовало времени и терпения, а оборудование было старым и капризным. Но они не сдавались. Ира была рассеяна. Она то и дело смотрела в одну точку, забывая о пробирках. Костя заметил это и, отложив пипетку, подошёл к ней. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил он. — Что угодно. Отвлекись. — Что рассказать? — она горько усмехнулась. — О том, как я была дурой? Этого на три тома хватит. — Расскажи о себе. О том, какой ты была до Склифа. До всего этого. Ира помолчала, потом вздохнула. — Я была обычной девчонкой из провинции. Приехала в Москву поступать в медицинский. Влюбилась. Гена был... он был яркий. Уверенный. Он говорил, что я — его муза, его судьба. Я верила. Мы подали заявление в ЗАГС. А за неделю до свадьбы он сказал, что уезжает в Израиль. Что ему предложили место в престижной клинике, и он не может отказаться. «Прости, Ира, но карьера важнее. Ты поймёшь». И уехал. Я осталась с разбитым сердцем, без денег, в чужом городе. Но выкарабкалась. Сама. Закончила ординатуру, пришла в Склиф, стала тем, кем стала. Костя слушал, сжимая кулаки. Он представлял её — молодую, растерянную, брошенную, — и внутри закипала ярость. — А потом он вернулся, — продолжала Ира. — Семь лет назад. У него была кардиомиопатия, нужна была пересадка сердца. Он нашёл меня. Упал на колени, плакал, говорил, что всю жизнь любил только меня, что совершил ошибку. Я поверила. Я достала ему донорское сердце. Знаешь, как я его достала? Костя покачал головой. — Я подтасовала документы. Разорвала отказ от трансплантации. Пошла на преступление, Костя. Ради него. Думала, он оценит. Думала, теперь-то мы будем вместе. А он... через месяц после операции улетел обратно в Израиль. С другой женщиной. Сказал, что ему нужен климат, море, покой. А я... я осталась. Снова. И знаешь, что самое страшное? Я его ждала. Все эти годы. Думала, он вернётся. И он вернулся. Два года назад. Сказал, что та женщина его бросила, что он всё понял, что я — его единственная любовь. И я снова поверила. Вышла за него. Думала, закрою гештальт. А получилось... сам видишь. Она замолчала. Костя взял её за руку, сжал. — Ты невероятная. Ты всё сделала правильно. Ты спасала его, потому что ты — врач. Потому что у тебя доброе сердце. А он — ничтожество. Он пользовался твоей добротой. Но теперь всё. Ты свободна. И ты достойна в миллион раз большего. Слышишь? Она посмотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. — Спасибо, Костя. За то, что ты веришь в меня. За то, что ты... другой. — Я просто люблю тебя, — сказал он тихо. — И буду любить. Столько, сколько ты позволишь. Она не ответила, но не отняла руки. И в этом молчании было больше, чем в любых словах. --- Вечером Костя столкнулся с Кривицким в коридоре. Гена, несмотря на предписание постельного режима, расхаживал по отделению в больничном халате, с надменным видом оглядывая персонал. Увидев Костю, он остановился, и на его лице появилась ядовитая усмешка. — А, Лазарев. Всё вьёшься вокруг моей жены. Думаешь, она на тебя, щенка, посмотрит? Я её знаю двадцать пять лет. Я её из грязи поднял, я её туда и опустить могу. Она всегда будет моей. Ты для неё — так, развлечение. Временное. Пока я не заберу её обратно. Костя почувствовал, как внутри поднимается волна ярости. Он сжал кулаки, но заставил себя говорить спокойно. — Вы не подняли её. Вы её использовали. Всю жизнь. А теперь — отпустите. Или она сама вас вышвырнет. Что она, собственно, уже и сделала. — Что ты сказал?! — Гена побагровел, его лицо исказилось гримасой гнева. — Да ты знаешь, кто я?! Да я тебя... — Вы — пациент кардиологического отделения с острым коронарным синдромом и аллергической реакцией, — перебил Костя ледяным тоном. — И если вы сейчас же не вернётесь в палату, я буду вынужден сообщить лечащему врачу о нарушении постельного режима. А заодно — о том, что вы принимали препараты, не назначенные врачом. Гена замер. В его глазах мелькнул страх. — Какие препараты? Ты о чём? — Аллергическая реакция, — Костя шагнул ближе. — Крапивница, отёк Квинке. Симптомы, характерные для приёма некоторых... веществ. Веществ, которые вы, возможно, приняли специально, чтобы спровоцировать приступ и попасть в Склиф. Я прав? Кривицкий побледнел. Открыл рот, закрыл. — Я... я не знаю, о чём ты. Это всё стресс. Из-за неё. Из-за Иры. Она меня довела. — Конечно, — Костя усмехнулся. — Стресс. Так я и поверил. А теперь — в палату. Живо. Гена, бормоча что-то себе под нос, развернулся и поплёлся в сторону кардиологии. Костя смотрел ему вслед и чувствовал, как ярость постепенно уступает место холодной решимости. Он не позволит этому человеку снова разрушить жизнь Иры. Ни за что. --- Ночь опустилась на Склиф, укутав его в тишину и полумрак. В ординаторской, за шторкой, Ира и Костя снова лежали вместе на узкой кушетке. Она прижималась спиной к его груди, он обнимал её, уткнувшись носом в её волосы. — Знаешь, сегодня, увидев его... — прошептала она. — Я поняла. Я не просто не люблю его. Мне противно. Он жалкий. Мелкий. И я не могу поверить, что столько лет... столько лет я верила, что он изменится. Что он — моя судьба. А он просто... пустота. — Ты не виновата, — Костя погладил её по руке. — Ты верила в лучшее в людях. Это не слабость. Это сила. Просто он этой веры не заслуживал. — А ты? — она повернулась, чтобы видеть его лицо. — Ты заслуживаешь? — Я не знаю, — честно ответил он. — Но я хочу быть достойным. Ради тебя. Ради Ильи. Ради... нас. Она долго смотрела на него, потом потянулась и поцеловала его в щёку — нежно, трепетно, почти у уголка губ. — Ты уже достоин, — прошептала она. — Больше, чем кто-либо. Он улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. И в этот момент в дверь ординаторской тихо постучали. Костя нахмурился, встал, выглянул из-за шторки. В дверях стоял Брагин, бледный и взволнованный. — Константин Германович, Ирина Алексеевна, — прошептал он. — Беда. Я слышал разговор Северского и его секретаря. Они хотят подбросить наркотики в подвал. В нашу лабораторию. И вызвать полицию. Обвинить вас в хранении и сбыте. Это конец. Костя похолодел. Ира, уже вставшая и накинувшая халат, побледнела. — Когда? — спросила она. — Завтра ночью. У нас есть сутки. Нужно что-то делать. Костя и Ира переглянулись. В их глазах была решимость. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал Костя. — Спасибо, Олег Михалыч. Вы нас спасли. Брагин кивнул и исчез за дверью. Костя повернулся к Ире. — У нас есть сутки. Нужно перепрятать всё оборудование, все образцы. И... придумать, как вывести Северского на чистую воду. Ира кивнула. — Вместе. Мы сделаем это вместе. Он взял её за руку, и она сжала его пальцы в ответ. Впереди была самая трудная ночь в их жизни. Но они были не одни. И это давало силы.